Она сказала это едва слышно. Он закрыл глаза и медленно-медленно выдохнул.
– Это мое дело.
– Ошибаешься. Это как раз не твое дело.
Она умолкала, слышался только плеск воды. Она опять стала шевелить ногами в море.
– Ты хороший человек, – вдруг сказала она. – Правда хороший.
Кой открыл глаза, чтобы наполнились они звездами, помогли справиться с острой тоской, стеснившей грудь. Внезапно он почувствовал себя совсем больным. Он боялся шевельнуться, казалось, от малейшего движения боль станет невыносимой.
– Лучше меня, – говорила она, – и лучше многих, кого я знала. Жаль, что…
Она оборвала фразу, а когда заговорила вновь, тон был совсем иным. Жесткий, сухой, решительный.
– Жаль.
Снова молчание. Далеко, где-то на севере, упала звезда. Желание, подумал Кой. Я должен загадать желание. Но светлая искорка исчезла, прежде чем он успел точно сформулировать свою мысль.
– Что ты делал, когда я выиграла кубок по плаванию?
Чтобы она осталась со мной, попросил он наконец. Но на холодной тверди больше не было падающих звезд. Все они стояли на своих местах и неумолимо смотрели на него.
– Жил, – ответил он. – Готовился к встрече с тобой.
Сказал он это очень просто и умолк. На лицо Танжер падал отблеск света. Двойного, нежного света. Она смотрела на него.
– Ты хороший человек, – повторила она.
Тень ее наклонилась ниже, и он почувствовал ее влажные губы на своих.
– Надеюсь, – шепнула она, – скоро ты найдешь свой корабль.
Он вытащил свинцовый фонарь с осколками стекол, немного отодвинулся, чтобы улеглась муть, и продолжил работу. Он добрался до того угла, где песок, который Кой разгребал, снова и снова затягивал расчищенное пространство, проникая через дыру в обшивке. Ему приходилось брать песок на лопату и перебрасывать через борт. Это отнимало много сил и кислорода, пузырьков было больше, и поднимались они чаще, чем положено; Кой отложил лопату, подошел к обломку шпангоута, оперся на него спиной, чтобы отдохнуть и убедить свои легкие быть не столь требовательными. У его ног лежало пушечное ядро с цепью, такие применялись для того, чтобы срывать снасти и повреждать рангоут неприятеля;
Пилото отрыл его в прошлое погружение. Сохранилось ядро очень хорошо благодаря тому, что два с половиной века его укрывал слой песка; быть может, оно было выпущено из пушки шебеки, повредило такелаж и паруса бригантины и наконец оказалось на дне морском. Он немного наклонился, чтобы рассмотреть его – чего только не напридумывали люди, чтобы уничтожать друг друга, думал он, – и тут в дырку у основания переборки увидел совсем рядом голову мурены. Мурена была большая, в ладонь толщиной, противного темного цвета. Недовольная вторжением странного существа, выпускающего пузырьки, она шевелила жабрами. Кой благоразумно отодвинулся от разинутой пасти: эти зубы одним укусом могут лишить его половины руки, и направился за подводным ружьем, которое лежало вместе с запасными буями и прочими инструментами. Он вставил гарпун, натянул резину и вернулся к мурене.
Он терпеть не мог убивать рыб, но работать среди сгнившего дерева, имея с тыла крючковатые ядовитые зубы, это не дело. Рыба караулила вход в свой родной дом: мой дом, уютный дом, как поется в мюзикле Ларсона. Злобные глазки уставились на Коя, когда он вставил ружье между раскрытыми жабрами.
Поверь, подружка, против тебя лично я ничего не имею. Просто тебе не повезло. Он нажал спусковой крючок, насадил мурену на гарпун, как на вертел, она забилась, яростно кусая стальной стержень, торчавший у нее изо рта; Кой достал нож и перерезал ей хорду со спинным мозгом.
Потом вернулся к работе, разбирал угол, заваленный обломками дерева и разными предметами.
Песок затягивал только что очищенное им пространство; перчатки изорвались полностью – это уже третья пара, – пальцы были в порезах и царапинах.
Он наткнулся на пистолет, его деревянная часть истлела, но ствол еще сохранял форму, потом на распятие, наверное, серебряное, оно было черное, покрытое ракушками, а потом на почти совсем уцелевший кожаный башмак с пряжкой. Убрал несколько досок, которые развалились под киркой, всплыл повыше, ожидая, пока уляжется муть, а когда опять спустился, увидел темный предмет, покрытый красноватыми и бурыми отложениями. На первый взгляд он походил на большой квадратный кирпич.
Кой хотел было сдвинуть его с места, но он был словно приклеенный. А этого быть не может, сказал себе Кой. У шкатулок с сокровищами должна быть крышка, она открывается, и перед глазами ярко сияют жемчуга, драгоценности и золотые монеты.
И изумруды. Шкатулки с сокровищами не должны выглядеть как простой, обросший известковыми отложениями кирпич, их не обнаруживают под старым башмаком и сгнившими досками. И потому это совсем не то, что мы ищем. Изумруды, крупные, как орехи, зрачки дьявола и тому подобное. Уж слишком это просто было бы.
Он отгреб песок от камня и осветил его фонарем, чтобы увидеть, какого же он цвета. Это был почти куб – две пяди в длину, две в ширину и почти столько же в высоту; по углам, вероятно, сохранились бронзовые накладки, если судить по цвету отложений и ракушек. Остальное было покрыто жесткой ломкой коркой с включениями кусочков сгнившей древесины и ржавыми пятнами. Бронза и железо, подвергшиеся окислению, и сгнившее дерево, как и предсказывала Танжер, а еще она предупреждала: в том случае, если они найдут нечто подобное, с этим надо обращаться с особой осторожностью. Не ударять по нему, не пытаться проникнуть внутрь. Изумруды, если это действительно они, должны были срастись в единый блок, покрытый известковыми отложениями, которые надо снимать с помощью химических реактивов. Изумруды очень хрупкие камни.
Без особого труда он очистил камень от песка.
Он не казался очень тяжелым, по крайней мере в воде; но это была шкатулка, без всяких сомнений шкатулка. Почти минуту Кой не двигался, дышал размеренно, пузырьки воздуха все реже поднимались над его головой – он немного успокоился, на виске перестала пульсировать жилка, и сердце под неопреновой курткой начало биться в нормальном ритме.
Успокойся, моряк. Шкатулка или не шкатулка, оставайся спокоен. Нельзя нервничать, когда дышишь на двадцати семи метрах глубины воздухом, находящимся под давлением в двести атмосфер. Он постоял еще немного, потом направился за буем, привязал к нему сетку из тончайшего волокна, предварительно придав ей форму мешка. Положил камень в сетку, из собственного загубника наполнил буй воздухом.
А потом, вопреки инструкциям Танжер, кончиком ножа сковырнул часть корки и ничего особенного не увидел. Он колупнул еще, и от камня отделился кусок величиной с полкулака. Он взял его и осветил фонарем; маленький осколок отделился от куска и медленно опустился на песок. Это был прозрачный камень, кристалл не правильной формы с прямыми гранями. Изумрудно-зеленого цвета.
XVI
Кладбище безымянных кораблей
Иль снова глупого ты обманул и нечестной гордишься победой? 8
Город виднелся в глубине залива, его дома, окутанные бело-голубой, переходящей в темные оттенки, дымкой, которую расцвечивали еще и лучи заходящего солнца, сгрудились под замком. Солнце клонилось к закату и висело над громадой горы Рольдан, когда «Карпанта» с марселем и взятым одним рифом грота вошла в порт между двумя маяками, под бойницами старинных фортов, охранявших гавань. Кой держал курс, пока не остались позади маяк Навидад и удочки рыбаков, пристроившихся на бетонных блоках волнореза, потом положил руль на наветренную сторону, паруса заполоскались, и «Карпанта» застыла на тихой воде с той стороны дока.
Танжер вертела рукоятку лебедки, наматывая на рей марсель, Кой дернул за конец, и грот скользнул вдоль мачты. Пока Пилото крепил его к рею, Кой включил мотор и направил «Карпанту» к Эспальмадору, туда, где громоздились недоразобранные корпуса и надстройки безымянных кораблей.
Танжер смотала шкоты и смотрела на него. Она смотрела так долго, словно изучала его лицо, он ответил на ее взгляд подобием улыбки. Улыбнулась и она, потом отвернулась, облокотилась о фальшборт и стала наблюдать, как Пилото открывает якорный колодец. Кой поглядывал на причал, у которого стоял «Феликс фон Лукнер» рядом с большим пассажирским кораблем. Ему жалко было, что они вынуждены скрываться, ему бы хотелось войти в порт с победным флагом, как немецкие подлодки – они поднимали вымпелы, на которых были написаны цифры, обозначавшие тонны водоизмещения судов, ими потопленных. Докладываю: задание выполнено, сокровище существует и находится у нас на борту.
Да, изумруды находились на борту «Карпанты».
Известковые отложения, в которых они были, теперь покрыты несколькими слоями герметика, уложены в пакет, а пакет в дорожную сумку, на вид абсолютно обыкновенную. Эти отложения они снимали с величайшей осторожностью, почти не веря своим глазам, пораженные тем, что осуществилась мечта, зародившаяся у Танжер давным-давно, когда она рылась в старых бумагах, что лежали в папке с наклейкой Клир/Иезуиты/Разное № 356 – Все трое словно плыли на облаке, Кой даже не решился сообщить Пилото хотя бы приблизительную стоимость этого грязного камня, поднятого ими со дна моря, на международном черном рынке. Но и Пилото не задавал вопросов, но Кой его хорошо знал и различал особую напряженность под маской безразличия: блеск в глазах, необычность молчания, любопытство, сдерживаемое скрытностью моряка, который чувствует себя уверенно в своей стихии, но исполнен неуверенности, застенчивости и опаски, когда сталкивается с ловушками и искушениями, подстерегающими его на суше. Кой боялся, что напугает друга, если скажет, что двести изумрудов, проданные оптом, даже за четверть реальной цены, стоят никак не меньше нескольких миллионов долларов.
У Пилото было вполне хорошее воображение, но такую сумму он никогда бы не смог вообразить. Как бы то ни было, по плану требовалось подождать еще некоторое время, пока Танжер вступит в контакт с посредником, а уж только потом делить деньги, семьдесят процентов ей, двадцать пять – Кою, пять – Пилото, которые они проведут по банкам так, чтобы избежать подозрений. Танжер, когда ездила в Антверпен, задействовала соответствующие механизмы, тамошний ее контрагент имел связи с банками на Карибах, в Цюрихе, Гибралтаре и на британских островах в Ла-Манше. Ничто не помешает Пилото купить такую же «Карпанту», но зарегистрированную на острове Джерси, например, а Кою, до тех пор, пока не истечет срок запрета на профессию, получать среднюю зарплату от судовой компании, расположенной, скажем, на Антильских островах. А что до нее самой, ответила Танжер на вопрос Коя, не отрывая взгляда от кисточки, которой тщательно очищала изумруды, то отныне его это не касается.
Они долго разговаривали обо всем при свете настольной лампы прошлой ночью, после того, как подняли с «Деи Глории» шкатулку иезуитов. Они отмывали ее в пресной воде, а потом Танжер старательно и терпеливо, с помощью соответствующих инструментов и постоянно справляясь в специальных пособиях, в пластиковой ванночке удаляла химическими реактивами известковые отложения.
Кой и Пилото почтительно наблюдали за ней, не решаясь вымолвить ни слова. И наконец появилось сращение шестиугольных кристаллов с прямыми гранями. Кристаллы не были огранены, сохраняли естественные не правильности и сияли под лампой зеленым светом, чистым и прозрачным, как вода.
Это – совершенные изумруды, так восторженным шепотом сказала Танжер, не прерывая работу ни на минуту и время от времени утирая тыльной стороной руки пот со лба. Один глаз она держала закрытым, перед другим у нее была ювелирная лупа – маленькая узкая лупа с десятикратным увеличением. Она наклонялась совсем низко, чтобы разглядеть кристаллы внутри сращения, одновременно освещая их под разными углами мощной лампой «Маглайт». Прозрачный зеленый цвет, настоящий Be
Кой сделал резкий маневр, пропуская по левому борту катер с лоцманами, направлявшийся к танкеру, ожидавшему своей очереди у нефтеперегонного завода на Эскомбрерас. Он на минуту отвлекся и теперь поймал на себе удивленный взгляд Пилото. На самом деле Кой думал об Орасио Кискоросе. Он где-то рядом, Кой чувствовал это. Изумруды на борту, занавес вот-вот упадет. И Кою трудно было поверить, что Нино Палермо с этим так просто смирится. Он помнил предупреждения Палермо, его твердую решимость не упустить это дело. А меланхоличный недомерок на то был и нанят, чтобы осуществлять его угрозы. Кой взглянул на Танжер: опершись о фальшборт, она не шевелясь смотрела прямо по курсу, на Кладбище безымянных кораблей. Озабоченной она не выглядела, а выглядела отсутствующей, словно целиком ушла в мир своей зеленой мечты. Но тревога Коя все возрастала, так бывает, когда вроде бы и море спокойное, и небо ясное, но на горизонте вдруг вырастает черная туча, и ветер начинает свистеть в снастях. Он тщательно осмотрел небольшой серый волнорез у причала. Палермо появится, вопрос только, когда и где.
Ветер дул перпендикулярно причалу, Кой приближался к нему, выставив мотор на «малый вперед» и на расстоянии трех кабельтовых поставил на «стоп».
Пилото бросил якорь, и когда Кой почувствовал, что якорь зацепился за грунт, он положил руль налево, чтобы «Карпанта» немного повернулась на якорной цепи и можно было пришвартоваться с кормы. Потом чуть подал назад, следя, как натягивается якорная цепь. В половине собственной длины «Карпанты» от причала он выключил мотор, прошел на корму, взял конец намотанного на кнехт каната и, держа его в руке, спрыгнул на причал. Пилото выбрал немного якорную цепь, чтобы судно прочнее держалось на месте, а Кой наматывал конец на причальную тумбу – маленькую ржавую старинную пушку, по самые цапфы утопленную в бетон, потом завел второй конец. Теперь парусник стоял неподвижно возле полуразобранных корпусов и надстроек, никому уже не нужных. Танжер стояла в кокпите, ее глаза встретились с глазами Коя, и он увидел, что она смертельно серьезна.
– Вот и все, – сказал он.
Она не ответила. Она смотрела дальше, в самый конец причала, Кой проследил ее взгляд. А там, на обломках старой спасательной шлюпки, посматривая на часы, словно в ожидании пунктуальнейшим образом назначенной встречи, сидел Нино Палермо.
– Признаю, – сказал охотник за сокровищами, – отличная работа.
Солнце почти совсем скрылось за горой Сан-Хулиан, и тени на Кладбище безымянных кораблей стали гуще. Палермо снял пиджак, аккуратно сложил его на банке старой спасательной шлюпки и тщательно заворачивал рукава рубашки, на левом запястье сверкали массивные золотые часы. Со стороны могло показаться, что встретились добрые знакомые, и все впятером мило беседуют рядом с мостиком старого пакетбота. Впятером – потому что кроме Коя, Танжер, Пилото и самого Палермо присутствовал и Орасио Кискорос. Его присутствие, на деле, оказалось фактором решающим, так как иначе совершенно невероятно было бы представить, чтобы беседа проходила в цивилизованных рамках, а проходила она именно таким образом. Хотя, возможно, существенное влияние возымело то, что Кискорос по такому случаю сменил свой нож на инкрустированный перламутром пистолет, который выглядел бы совсем невинно, если бы не ствол огромного диаметра, устремленный на команду «Карпанты». Главным образом – на Коя, о чьих импульсивных реакциях и Кискорос, и Палермо, по всей видимости, сохранили неприятнейшие воспоминания.
– Вот уж не думал, что вам это удастся, – сказал Палермо. – Ведь это… Невероятно! Любители же…
Но все-таки вышло. Клянусь Богом, хорошая работа.
Даже отличная.
Удивлялся он явно искренне. Встряхивал головой, подчеркивая свои слова, седой хвостик подпрыгивал, золото, висевшее на шее, позвякивало, и он то и дело поглядывал на Кискороса, словно призывая его в свидетели. Тот, низенький, с зализанными волосами, разряженный – на сей раз в летний пиджак в клеточку, – с неизменной бабочкой, поддакивал боссу, но Коя из виду не выпускал.
– Найти эту бригантину, – говорил Нино Палермо, – большое дело. Да с вашими возможностями… М-да. Я вас, сеньора, недооценил. И вас, кабальеро моряк. – Палермо улыбнулся, как акула, описывающая круги вокруг добычи. – Да я сам… Боже ты мой… Я сам не сумел бы сделать лучше.
Кой взглянул на Пилото. Свинцово-серые глаза были настороже, в них читался фатализм человека, который только ждал знака, как действовать – кинуться на этих двоих, рискуя получить пулю, или ждать, пока кто-нибудь не примет решения.
Здесь командуешь ты, говорил взгляд свинцово-серых глаз. Но Кой и так понимал, что завел своего друга слишком далеко; он на мгновение опустил веки. Спокойно, приятель. В ответ Пилото тоже опустил веки, и Кой отметил, что Кискорос видел этот обмен знаками и смотрел на них обоих поочередно, соответственно нацеливая свой пистолет. Ишь, герой Мальвин, подумал Кой, зря хлеб не ест.
– Возможно, вам это будет не очень приятно слышать, – продолжал Палермо, – но « Deadman's Chest» берет на себя руководство операцией.
Танжер не сводила в него пристального, невозмутимого взгляда. Холодного, как градина, решил Кой. Сталь ее глаз была сейчас темнее и жестче, чем ему когда-либо доводилось видеть. Кою хотелось бы знать, где сейчас ее револьвер. Так сразу его не увидишь. Не в джинсах, не под майкой. Увы. Весьма жаль.
– Какой такой операцией? – спросила Танжер.
Кой с восхищением посмотрел на нее. Палермо развел руки, словно заключая в объятия всех присутствующих и парусник. И все остальное море.
– По извлечению изумрудов. Я два дня следил за вами в бинокль… Дошло до вас? Мы теперь компаньоны.
– Компаньоны в каком деле?
– Да ладно вам… Зачем крутить? Вы сделали свою часть работы… Отлично сделали. А теперь… Бог ты мой. Теперь это дело профессионалов.
– Нам это не нужно. Я же вам говорила.
– Да, говорили, правда. Но вы ошибаетесь. Я вам очень нужен. Или я… Бог ты мой. Или я с вами, или я вас уничтожу, вас и ваших морских волчат.
– Так компаньонами не становятся.
– Понимаю вашу точку зрения. И, поверьте, мне отвратительна вся эта ерунда с пистолетами. Но ваша горилла… – Большим пальцем он показал на Коя. – Ладно. Я поклялся себе, что в третий раз он меня врасплох не застанет. И у Орасио сохранились о нем прекрасные воспоминания. – Он машинально коснулся носа, глядя на Коя своими разноцветными глазами и с любопытством, и с укором. – Уж слишком он агрессивен, слишком драчлив, верно?
Кискорос подкрутил ус, его купоросно-желтозеленая физиономия носила следы их последней встречи на пляже в Агиласе, и, возможно, именно поэтому он был не столь уравновешен, как его босс.
Ствол пистолета многозначительно повернулся в сторону Коя, и Палермо улыбнулся.
– Вот видишь, – и снова акулья улыбочка, – он хотел всадить тебе пулю в живот.
– Я бы предпочел, – внес свое предложение Кой, – чтобы пулю в живот получила чья-то шлюха мамаша…
– Пожалуйста, без грубостей. – Палермо, видимо, на самом деле был шокирован. – Если Орасио целится в тебя, это еще не дает тебе права оскорблять его.
– Вы не поняли. Я имел в виду вашу мамашу-проститутку.
– М-да. Могу признаться, что и сам испытываю острое желание застрелить тебя. Но дело в том…
В общем… Шуму будет слишком много, понимаешь? – Палермо, казалось, действительно хотел, чтобы Кой его понял. – А моему бизнесу шум ни к чему. Да и сеньору Сото это может обеспокоить.
Впрочем, мне надоели пустые разговоры. Я хочу наконец договориться. Пусть каждый получит свою долю… Можем же мы договориться? И пусть все кончится миром. – Он взял свой пиджак и сделал жест, приглашая следовать за ним. – Давайте устроимся поудобнее.
И направился к полуразобранному сухогрузу, не оборачиваясь, чтобы проверить, принято ли его приглашение. Кискорос тоже всего лишь указал им дулом пистолета, куда идти. Так что Танжер, Кой и Пилото последовали за Палермо. Никто не велел им поднять руки, да и в поведении аргентинца не было ничего особо угрожающего; со стороны все это выглядело как прогулка дружеской компании. Но когда они подошли к лесенке, ведущей на остатки палубы сухогруза, и Кой, колеблясь, немного задержался, через полсекунды он уже чувствовал сталь пистолета у своего виска.
– Зачем же умирать так рано? – прошептал Кискорос нараспев, точно строчку из аргентинского танго.
Они шли по сырым полуразрушенным коридорам – с потолка свисали оборванные кабели, переборки были наполовину сняты; потом по трапу, рядом с голыми ребрами шпангоута, спустились вниз.
– Теперь у нас состоится довольно длительная беседа, – сказал Палермо. – В приятных разговорах мы проведем всю ночь, а утром мы… Вот именно, утром мы все вместе вернемся туда. В Аликанте у меня стоит наготове полностью оборудованное судно.
«Deadman's Chest» к вашим услугам. Тайна и высокий профессионализм гарантируются. – Кою же лично он насмешливо сообщил:
– Кстати, на этом судне находится и мой шофер. Просил передать тебе горячий привет.
– Куда вернемся? – спросил Кой.
Палермо по-собачьи, в своей обычной манере, посмеялся веселой шутке.
– Ну зачем эти глупые вопросы…
Кой застыл с открытым ртом, переваривая услышанное. Он смотрел на Танжер, по-прежнему невозмутимую.
– Есть ли другие варианты? – спросила она так, словно Палермо продавал энциклопедии в рассрочку. Голос звучал градусов на пять ниже нуля.
– Да, есть, – ответил Палермо, зажигая фонарик, – но для вас они менее приятны… Пожалуйте сюда. Осторожно, не ударьтесь головой. Будьте внимательны, впереди еще несколько ступенек. – Он спускался первым, и его голос в огромном металлическом корпусе сухогруза звучал все глуше. – Например, такой вариант: Кискорос запирает вас тут на неопределенное время…
Он умолк, освещая для Танжер последние ступеньки трапа. Пахло ржавчиной, нечистотами и – совсем чуть-чуть – теми товарами, которыми некогда грузили этот корабль: древесиной, зерном, подгнившими фруктами, солью.
– Есть и третий вариант: Кискорос приканчивает вас выстрелом в голову.
Когда все наконец оказались внизу и Кискорос взял на прицел дорогих гостей, Палермо достал свою золотую зажигалку и запалил фитиль керосиновой лампы, ее слабый красноватый свет осветил собравшихся. Тогда Палермо погасил фонарик, повесил на какой-то крюк свой пиджак, положил в карман зажигалку и улыбнулся всей компании.
– Отойдите от трапа… Подальше… А теперь прошу устраиваться поудобнее.
И тут Кой все понял. Он же ничего не знает. Этот болван и его недомерок не знают, что изумруды на борту «Карпаты» и весь этот цирк ни к чему, они могут просто пойти и взять камни. Он снова взглянул на Танжер, поражаясь ее хладнокровию. Самое большее, она была чуть раздражена, как раздражаются люди перед окошечком тупоголового чиновника, нетерпеливо ожидая, когда же он все-таки разберется в том, о чем его просят. Все кончается, подумал он с горечью. Не знаю, как оно кончится, но кончится, это точно. Но какова штучка, думал он, восхищаясь ею.
– А теперь мы немного поговорим, – поставил их перед фактом Палермо.
Кой заметил, что Танжер сделала нечто не совсем уместное: посмотрела на часы.
– У меня нет времени на разговоры, – сказала она.
Палермо это, казалось, подсекло. Три секунды он ошарашенно молчал.
Поделиться книгой: