– Я не знаю о нем ничего, ни хорошего, ни дурного.

– А покойный Эрнест? Лицо Гласса помрачнело:

– Стремящийся к злу стремится к смерти своей.

– Какому злу? – насторожился сержант.

Гласс сурово посмотрел на него:

– Я знаю, что он всей душой был предан суете, лицемерию, распутству…

– Довольно! – сержант оживился. – Мы все не святые. Насколько я могу понять, люди скорее любили покойного Эрнеста?

– Это верно. Говорят, что он был приятный человек, исполненный любви и доброты. Но лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено; кто узнает его?

– Да-да, все это прекрасно. Но с чего вы взяли, что он был распутник? Это из-за следов?

– Нет. Джозеф Симмонс, ступивший на путь света, хотя человек и глупый, знал некоторые тайны своего хозяина.

– Да ну! Разберемся! – оживился сержант и повернул к дому.

Он вошел в кабинет через стеклянную дверь и обнаружил там своего начальника с адвокатом Эрнеста Флетчера и с Невилом Флетчером, который сидел, развалясь безвольно в кресле, и из угла его губ, как всегда, свешивалась сигарета.

– Если это все, суперинтендант, я, с вашего позволения, удалюсь. Если и впредь услуги мои понадобятся, вот моя карточка.

– Благодарю вас, – сказал Ханнасайд.

Адвокат положил в свой портфель завещание Эрнеста Флетчера. Он довольно сурово поглядел поверх пенсне на Невила и сказал:

– Вам весьма посчастливилось, Невил. Надеюсь, вы окажетесь достойным тех благодеяний, которые оказал вам ваш бедный дядя.

– Я тоже надеюсь! – Улыбка скользнула по губам Невила. – Я приложу все силы, чтобы пошлое богатство не погубило мою душу.

– Богатство – большая ответственность, – сурово сказал адвокат.

– Я знаю, именно это меня и угнетает. Теперь все будут требовать, чтобы я носил шляпу и следил за телетайпом.

– Надеюсь, вы преуспеете в большем, – ответил адвокат. – А теперь, если вы не возражаете, я бы хотел поговорить с вашей тетушкой. Не проводили бы вы меня к ней?

Невил с готовностью поднялся и пропустил его в дверь. Они вышли из комнаты, и стоявший у дверей в сад сержант Хемингуэй спросил:

– Шеф, кто эта мочалка?

– Наследник, – ответил Ханнасайд. – Невил Флетчер.

– Ну, это не тот, кого мы ищем. Судя по всему, он не может позвенеть даже парой медяков, не говоря уж о том, что ему вряд ли хватит сил стоять, не держась за что-нибудь.

– Внешность обманчива, сержант, – Глаза Ханнасайда блеснули. – Этот утомленный юноша – чемпион по прыжкам в высоту. Как сказал адвокат, он получил второе место в Оксфорде.

– Что вы говорите! Вот бы не подумал. И он – наследник? Что я вам говорил? Мотив номер один.

– Я займусь им, если мне не повезет с неизвестным посетителем, – пообещал Ханнасайд. – Тем временем мы нашли этот пустячок.

Сержант подошел к письменному столу и через плечо Ханнасайда взглянул на три листка с подписью Хелен Норт.

– Расписки, – сказал он. – Так-так-так, выходит, она не шутя сорила деньгами. Знаете, супер, что мне приходит в голову? От этих клочков бумаги мерзко разит шантажом. Вероятно, наш друг Ихавод, разоблачая зло, был не так уж далек от истины.

– Меня зовут Малахия, а не Ихавод[5], сержант, – решительно поправил стоявший у окна Гласс.

– А жаль, – сказал сержант. – А какая цена следам, шеф?

– Медицина считает в высшей степени маловероятным, что удар, убивший Эрнеста Флетчера, могла нанести женщина. Все же я считаю, что с этими расписками следует разобраться.

– Молодой Невил что-нибудь знает об этой Хелен Норт?

– Я еще не спрашивал… В случае если эти расписки не имеют отношения к делу, я не буду копаться в этой грязи. – Он заметил насупленные брови уставившегося на него Гласса. – Я вас слушаю! Это имя о чем-нибудь вам говорит?

– Человек по имени Норт с женой живет меньше чем в пяти минутах ходьбы от этого дома, – не спеша ответил Гласс.

Сержант беззвучно присвистнул.

– Знаете что-нибудь о них?

– Нет, сэр.

– Адрес?

– Их дом в переулке, параллельном Мейпл-гроуву. Называется «Честнатс».

Ханнасайд записал название. Сержант между тем рассматривал коллекцию фотографий, разложенную на столе.

– А вы были не так далеко от истины, Гласс, – заметил он. – Надо отдать должное покойному Эрнесту. Выбирать он умел! Настоящий гарем! – Он взял большой студийный портрет ослепительной блондинки, едва прикрытой страусовым опахалом, и залюбовался. – Это Лили Логан, танцовщица. Какая фигура!

Гласс с содроганием отвел глаза.

– Может ли кто взять себе огонь в пазуху, чтобы не прогорело платье его? Что золотое кольцо в носу у свиньи, то женщина красивая и безрассудная.

– Это вы так думаете, – сказал Хемингуэй, отложив Лили Логан и критически разглядывая другую улыбающуюся красавицу. – Довольно весело пожил, а? Привет! – Его взгляд остановился на кудрявой брюнетке. Он всмотрелся в любительский снимок. – Вроде бы я где-то уже видел эту даму.

– Неудивительно, – сухо сказал Ханнасайд, – потому что его подруги по большей части из кордебалета.

– «Любящая тебя Энджела», – прочитал вслух сержант. – Энджела… – Он задумчиво почесал подбородок. – Что-то мелькает в голове. Узнаете это лицо, шеф?

Ханнасайд с минуту изучал снимок.

– Действительно, что-то знакомое, – согласился он. – Какая-нибудь актриса, должно быть. Вскоре мы всех их проверим.

– Нет. Она решительно не связывается у меня со сценой. – Хемингуэй держал снимок в вытянутой руке. – Полагаю, Гласс, вас спрашивать бесполезно?

– Я не желаю глядеть на лицо блудницы, – сурово произнес Гласс. – Конец ее горек, как полынь, ужасен, как меч обоюдоострый.

– Послушайте, что с вами стряслось? – потребовал ответа сержант, – Какая-нибудь актриса вывела вас из себя или что?

– Я не общаюсь с актрисами.

– Ну, так и перестаньте поджаривать их на сковородке. И что вы можете знать о конце этой несчастной девицы? – Он отложил портрет. – Еще что-нибудь, шеф?

– Пока ничего.

В это мгновение дверь открылась и вошла мисс Флетчер. Хотя она была в трауре и, пухлые щеки ее белели как мел, она любезно улыбнулась Ханнасайду.

– О, суперинтендант – вы ведь суперинтендант?

– Совершенно верно, мадам. – Он поднялся и незаметно накрыл стопку фотографий бюваром.

Она взглянула на груду бумаг на письменном столе.

– Господи, сколько же у вас хлопот! Скажите, пожалуйста, вы не хотите подкрепиться?

Явно огорчив ее, он отклонил предложение и вежливо осведомился, не желает ли она поговорить с ним.

– Гм, да, – призналась она. – В любое время. Я вижу, вы заняты, и не хочу отвлекать вас.

– Я в вашем распоряжении, мисс Флетчер. Может быть, вы присядете? Гласс, побудьте в саду.

– Никак не ждала, что у вас будет такое добродушное лицо, – начала мисс Флетчер. – Я чувствую, что могу поговорить с вами. Вы уверены, что ничего не хотите? Чашечку кофе с сандвичем?

– Нет, нет, спасибо. Что вы хотели сказать мне, мисс Флетчер?

– Боюсь, вы сочтете, что я злоупотребляю вашим временем. Так глупо, что я не спросила милого мистера Лоуренса, пока он был здесь! Мы знакомы с ним столько лет, что я всегда говорю, что он скорее друг, чем адвокат, хотя, разумеется, нет причины, почему бы ему не быть и тем и другим, как, я надеюсь, считает и он сам. Это было особенно глупо с моей стороны, потому что как раз такие дела он должен знать.

– О чем вы, мисс Флетчер? – Ханнасайд нарушил плавное течение ее речи.

– Да я о репортерах, – призналась она. – Бедняжки, им, верно, нелегко заработать на хлеб, и к тому же, если подумать, это такая неприятная работа, так что не хотелось бы их огорчать…

– Они вам надоедают? – перебил ее Ханнасайд. – Надо только сказать дворецкому, что вы не собираетесь делать никаких заявлений.

– Но это так грубо, – усомнилась она. – И один из них на вид ужасно голодный. Все равно, мне было бы крайне неприятно увидеть свой снимок в газетах.

– Разумеется. Чем меньше вы скажете им, тем лучше, мисс Флетчер.

– Ну, так я и думала. А мой племянник ведет себя дурно. Он всего лишь развлекается, но ведь нельзя же сказать, сколько людей ему поверит, правда? Ах, если бы вы только намекнули ему, что этого не следует делать! Я чувствую, вас он Послушается скорее, чем меня.

– А что он говорит? – спросил Ханнасайд.

– Ну, одному репортеру он сказал, что он здесь слуга, а когда тот спросил его имя, он сказал, что он Крипнен[6], только не хочет, чтобы это стало известно.

Ханнасайд хмыкнул.

– Не думаю, что из-за этого стоит волноваться, мисс Флетчер.

– Да, но другому он рассказал, что приехал сюда с тайным поручением из Югославии. Вот сейчас он на лужайке перед домом рассказывает троим сразу нелепейшую историю о том, что мой брат возглавлял международный заговор. И они это все заносят в свои записные книжки. Невил такой удивительный актер и, конечно, он знает сербский, потому что путешествовал по Балканам. Но мне кажется, он не должен обманывать этих несчастных, правда ведь?

– Правда, – сказал Ханнасайд. – В высшей степени неразумно шутить с прессой. Хемингуэй, скажите мистеру Флетчеру, что я хочу с ним поговорить.

– Огромнейшее спасибо! – сказала мисс Флетчер с чувством. – Бедный Невил, надо помнить, что он не знал материнской ласки. Я полагаю, этим объясняется многое, правда ведь? Разумеется, он чудный мальчик, и я его обожаю, но он, как многие из теперешних молодых людей, такой непонятно бессердечный! Ни к чему не относится серьезно, даже к такому. – Губы ее задрожали, она коснулась глаз носовым платком. – Вы должны извинить меня: я была очень привязана к моему дорогому брату. У меня все время такое чувство, что ничего этого на самом деле нет.

– Должно быть, это был для вас страшный удар, – посочувствовал Ханнасайд.

– Да. Видите ли, мой брат был такой обаятельный человек. Его все любили!

– Это я понял, мисс Флетчер. Тем не менее, кажется, / него был, по меньшей мере, один враг. У вас нет предположения, кто это может быть?

– О нет, нет! Я не могу ни на кого подумать. Но… я не знаю всех его… знакомых, суперинтендант. – Она с тревогой взглянула на него, но Ханнасайд промолчал. – Я как раз пришла рассказать об этом, – отважилась она. – Боюсь, вы решите, с моей стороны странно говорить о таких делах, но я обязана и я решилась.

– Вы можете говорить со мной вполне откровенно, мисс Флетчер, – поощрил он ее.

Она уставилась в точку над его плечом.

– У моего брата, – сказала она чуть слышно, – были отношения… с женщинами.

Ханнасайд кивнул.

– Я ни о чем не спрашивала, и, естественно, он сам никогда не говорил мне о них, но, конечно же, я знала. В мои молодые годы, суперинтендант, дамы не обсуждали такие дела. В наши дни все стало иначе, и молодые люди говорят, кажется, о чем угодно, и, на мой взгляд, это прискорбно. Много лучше кое на что закрывать глаза, вы согласны? Но мне пришло в голову – я это обдумывала всю ночь, – что тот, кто убил моего брата, мог… мог сделать это из ревности.

– Да, это возможно, – сказал Ханнасайд.

– Да. Конечно, если это так, это должно выйти на свет Божий. Но если вы найдете, что это не так или… или не сумеете разыскать того, кто это сделал… как по-вашему… личные отношения… моего брата – надо ли их предавать огласке?

– Конечно же нет, – ответил Ханнасайд. – Я вполне понимаю ваши чувства, мисс Флетчер, и могу заверить вас, что буду уважать их, насколько это возможно.

– Как вы добры! – она вздохнула. – Я так боюсь, что газеты будут печатать ужасные вещи про моего бедного брата… может быть, раздобудут письма. Вы понимаете, что я имею в виду.

– Не бойтесь, – утешил он ее. – Писем, о которых вы думаете, не существует.

– Как я вам благодарна! – выдохнула она. – У меня камень с души свалился!

Она поднялась и одарила суперинтенданта несмелой улыбкой – в это мгновение сержант Хемингуэй ввел в кабинет ее племянника. Невил говорил на ходу, как всегда тихо и отрывисто, и по напряженному, оценивающему взгляду Хемингуэя было ясно, что речь шла о чем-то интересном. Увидев тетю, он остановился на полуфразе и посоветовал ей делать заявления полиции только в присутствии адвоката. Мисс Флетчер объяснила Ханнасайду, что это Невил так шутит, и направилась к выходу.

Невил закрыл за ней дверь и жалобно проговорил:

– Конечно, я знаю, что я обязан повиноваться закону, но вы, суперинтендант, прервали меня на самом интересном месте.

– Сочувствую, – сказал Ханнасайд и с улыбкой в глазах добавил: – Международные осложнения?

– Да, я только что ввел черногорского патриота с ножом. Сюжет разворачивался великолепно – но теперь я утратил нить.

– Послушайте меня, не пытайтесь дурачить прессу. Допустим – хотя это невероятно, – что ваша международная история попадет в газеты…