– Ясно, – хмыкнула она. – Ничего определенного.

– Послушай, Алиса, я просто хочу пойти и посмотреть. Если пойму, что ничем не могу помочь, мы уйдем. Но я никогда не прощу себе, если не попытаюсь еще раз.

Алиса неохотно поднялась.

– Ладно, пойдем посмотрим, что к чему. Но пообещай: если станет слишком опасно, мы тут же уйдем. Я знаю квизитора лучше, чем ты. Поверь, нам не стоит вертеться у него под носом.

– Обещаю, – сказал я.

Мешок и посох Ведьмака я оставил в подполе, и мы отправились на улицу Рыбаков, где должен был происходить суд.

Эндрю говорил, что полгорода не спит. Это было чересчур сильно сказано, и все же для такого раннего времени слишком во многих домах за занавесками горели свечи, а по темным улицам, в том же направлении, что и мы, торопливо шагали люди.

Я почти ожидал, что мы не сумеем подойти близко к зданию, что снаружи стоят охранники, но, к моему удивлению, людей квизитора нигде видно не было. Большие деревянные двери были широко распахнуты, люди устремлялись к дверному проему, толпились в нем, но тут же снова выходили наружу, как если бы внутри не было места.

Я осторожно проталкивался вперед, радуясь тому, что еще темно. Добравшись до самых дверей, я убедился, что внутри совсем не так тесно, как мне подумалось вначале. Там ощущался тошнотворный, сладковатый запах. Весь первый этаж занимало одно просторное помещение с выложенным плитняком и посыпанным опилками полом. Большинство людей были выше меня, поэтому разглядеть мало что удавалось, но мне показалось, что впереди большое пустое пространство, куда никто не хотел заходить. Я схватил Алису за руку и, пробиваясь вперед, потащил ее за собой.

У дверей зала было темно, но дальнюю его часть освещали два больших факела, установленные в углах деревянного помоста. На нем, глядя вниз, стоял квизитор и что-то говорил, однако слов было не разобрать.

Я оглянулся. Выражение лиц людей вокруг отличалось большим разнообразием: гнев, печаль, горечь и смирение. Некоторые были настроены откровенно враждебно. По-видимому, здесь собрались в основном те, кто не одобрял деятельности квизитора – наверно, родственники или друзья обвиняемых. Эта мысль приободрила меня: не исключено, что нам еще выпадет шанс спасти Ведьмака.

Однако очень быстро мои надежды угасли – я понял, почему никто не проходил вперед. У основания помоста стояли пять длинных скамей, и на них спиной к нам сидели священники, а позади них и лицом к нам в два ряда стояли вооруженные люди с мрачными физиономиями. Многие держали руки на рукоятях мечей, как будто им не терпелось вытащить клинки из ножен. Никто не хотел слишком приближаться к этим людям.

Я поднял взгляд и увидел, что вдоль стен зала тянется высоко расположенный балкон. Лица всех стоящих там людей – отсюда они выглядели просто как белые овалы – были обращены вниз. Находиться там было бы безопаснее всего, а видно лучше. Слева виднелись ступеньки, и я потащил к ним Алису. Вскоре мы оказались на широком балконе.

Он не был забит до отказа, и вскоре мы нашли себе местечко у перил на полпути между дверью и платформой. Здесь тот же неприятный запах ощущался гораздо сильнее, чем внизу. Внезапно до меня дошло, что это такое. Почти наверняка в этом помещении обычно торговали мясом – пахло кровью.

Квизитор находился на помосте не один. Позади него, в тени, охранники сгрудились вокруг ожидающих суда пленников, а прямо за спиной квизитора два охранника держали за руки плачущую пленницу. Это была высокая девушка с длинными черными волосами, в рваном платье и босиком.

– Это Мэгги! – прошипела Алиса мне в ухо. – Та, которую кололи булавками. Бедная Мэгги, это нечестно. Я-то думала, что она убежала…

Здесь, наверху, слышно было гораздо лучше, и я разбирал каждое сказанное квизитором слово.

– Эта женщина призналась во всем! – громко и высокомерно объявил он. – На ее теле была найдена метка дьявола. Мой приговор таков: привязать к столбу и сжечь заживо. И да будет Господь милостив к ее душе.

Мэгги зарыдала еще громче, но один из охранников схватил ее за волосы и потащил через дверь в задней части помоста. Не успела она скрыться, как вперед, на свет факелов вытолкали еще одного пленника, в черной сутане и со связанными за спиной руками. На мгновение я подумал, что ошибся, но все сомнения исчезли.

Это был брат Питер. Я узнал его по венчику седых волос вокруг лысой головы, по сутулой спине и плечам. Но не по лицу, потому что из-за следов побоев и пятен запекшейся крови он был сам на себя не похож. Сломанный нос почти расплющился по лицу, один глаз превратился в раздувшуюся красную щель.

Ужасно было видеть этого доброго человека в таком состоянии. Сначала он позволил мне сбежать, потом рассказал, как добраться до камеры, чтобы спасти Ведьмака и Алису. Наверно, под пытками он сознался во всем. Чувство вины переполняло меня.

– Прежде это был брат, верный слуга церкви! – провозгласил квизитор. – Однако взгляните на него сейчас! Взгляните на этого предателя! На того, кто помогал нашим врагам и стал союзником тьмы. У нас есть его признание, написанное собственноручно. Вот оно!

Он поднял лист бумаги, показывая его всем.

Никто, конечно, не имел возможности ничего прочесть – там могло быть написано что угодно. Но даже если сказанное соответствовало действительности, одного взгляда на несчастного брата Питера было достаточно, чтобы понять – признание из него выбили. Это было нечестно. Тут вообще и не пахло справедливым судом. Ведьмак как-то рассказывал, что, когда людей судят в замке в Кастере, там, по крайней мере, происходит настоящее слушание – есть судья, есть обвинитель и есть человек, который пытается оправдать обвиняемого. Здесь же квизитор все делал сам!

– Он виновен, в этом нет никаких сомнений, – продолжал он. – И потому мой приговор таков: отвести его в катакомбы и оставить там. И да будет Господ милостив к его душе!

Внезапный вздох ужаса пронесся над толпой, причем чувствовалось, что больше всех потрясены сидящие перед платформой священники. Они-то точно знали, какая судьба ждет брата Питера – его расплющит Лихо.

Питер попытался заговорить, но у него слишком распухли губы. Один из охранников кулаком ударил брата по голове, квизитор наградил злобной улыбкой. Несчастного потащили к двери в задней части платформы, и не успел он оказаться снаружи, как вперед вывели следующего пленника. Сердце у меня упало. Это был Ведьмак.

На первый взгляд ему пришлось несравненно легче, чем брату Питеру, – на его лице было всего лишь несколько синяков. Но потом я заметил такое, от чего меня пробрала дрожь. Он щурился от яркого света факелов и выглядел сбитым с толку, в глазах застыло отсутствующее выражение. Он казался… потерянным, как если бы у него отшибло память и он забыл даже, кто он такой. Как же, должно быть, сильно его били!

– Перед вами Джон Грегори. – Громкий голос квизитора эхом отдавался от стен. – Апостол дьявола, ни больше ни меньше, который на протяжении многих лет занимался своим богопротивным ремеслом по всему Графству, выманивая деньги у легковерных людей. И что вы думаете – этот человек покаялся? Признал свои грехи и умолял о милосердии? Нет, он проявил упрямство и ни в чем не сознался! Теперь его может очистить лишь огонь, только в этом его единственная надежда на спасение. Но хуже того, не удовлетворившись тем, что заключил сделку с дьяволом, он обучал других. Отец Кэрнс, прошу тебя встать и дать показания.

С одной из передних скамеек поднялся священник и вышел вперед, оказавшись в свете факелов. Он стоял спиной ко мне, я не видел его лица, но разглядел забинтованную руку и узнал голос, который слышал в исповедальне.

– Господин квизитор, Джон Грегори привел с собой в этот город ученика, чья душа тоже уже отравлена. Его зовут Томас Уорд.

Я услышал, как Алиса тяжело задышала рядом. Колени у меня задрожали, и внезапно я остро осознал, как опасно находиться здесь, так близко к квизитору и его вооруженным приспешникам.

– Милостью Господа нашего мальчик оказался у меня в руках, – продолжал отец Кэрнс, – и если бы не вмешательство брата Питера, позволившего ему сбежать, я доставил бы его на допрос. Однако я успел поговорить с ним, господин. Мальчик упрям не по годам и не поддается никаким словесным убеждениям. Сколько я ни старался, он так и не понял, что стал на неправедный путь, и в этом нужно винить Джона Грегори, человека, который не только сам практиковал свое вредоносное ремесло, но и развращал молодежь. Насколько мне известно, через его руки прошло не меньше двадцати учеников, и теперь они занимаются тем же ремеслом и сами имеют учеников. Вот каким образом дьявольская порча распространяется по всему Графству!

– Благодарю тебя, отец. Можешь сесть. Одних твоих показаний достаточно, чтобы осудить Джона Грегори!

Когда отец Кэрнс сел, Алиса сжала мой локоть.

– Пошли, – зашептала она мне в ухо. – Тут слишком опасно оставаться!

– Нет, пожалуйста, – зашептал я в ответ. – Еще чуть-чуть…

То, что здесь упоминали мое имя, напугало меня, но я хотел задержаться еще немного, чтобы точно знать, какая судьба ждет моего хозяина.

– Джон Грегори, ты заслуживаешь одного-единственного наказания! – провозгласил квизитор. – Тебя привяжут к столбу и сожгут живьем. Я буду молиться за тебя. Я буду молиться, чтобы боль помогла тебе осознать ошибочность избранного тобой пути. Я буду молиться, чтобы ты просил Господа о прощении. Тогда тело твое сгорит, но душа спасется.

Во время этой речи квизитор неотрывно сверлил взглядом Ведьмака, но с таким же успехом он мог выкрикивать свой приговор, обращаясь к каменной стене. В глазах Ведьмака не мелькало даже искры понимания. В каком-то смысле это было хорошо, потому что он, похоже, не имел представления, что происходит. Но это же заставило меня осознать, что, если даже каким-то образом я сумею освободить его, он, возможно, никогда не будет таким, как раньше…

Ком застрял у меня в горле. Дом Ведьмака стал моим новым домом, я помнил все его уроки, все наши разговоры, все жуткие сражения с тьмой. Мне будет недоставать всего этого, и при мысли, что наставника сожгут живьем, на глазах у меня выступили слезы.

Мама была права. Поначалу я колебался относительно ученичества у Ведьмака. Меня страшило одиночество. Однако мама сказала, что я смогу разговаривать с Ведьмаком и что, хотя он учитель, а я ученик, со временем мы станем друзьями. В тот день я не мог сказать наверное, подружились ли мы, потому что он часто обращался со мной сурово и сердился на меня, но одно я знал точно: мне будет недоставать его.

Когда охранники потащили Ведьмака к задней двери, я кивнул Алисе и, наклонив голову и стараясь не встречаться ни с кем взглядами, повел ее по балкону и дальше, вниз по лестнице. Снаружи небо уже начало светлеть. Когда ночная темнота окончательно рассеется, кто-нибудь может узнать нас. На улицах было теперь гораздо больше народу, и за то время, что мы провели внутри, толпа около здания, где шел суд, по меньшей мере удвоилась. Я проталкивался к задней части здания, к двери, откуда выводили пленников.

Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять – надеяться не на что. Ни одного пленника мне рассмотреть не удалось, что неудивительно, поскольку около двери столпились по крайней мере двадцать охранников. Стоило ли даже думать о том, чтобы затевать что-то против них? Сердце у меня окончательно упало, и, повернувшись к Алисе, я сказал:

– Пошли обратно. Тут ничего не поделаешь.

Мне хотелось поскорее спрятаться в подполе, поэтому шли мы быстро и по дороге не обменялись ни единым словом.

ГЛАВА 12

Серебряные врата

Когда мы наконец оказались в подполе, Алиса устремила на меня гневный взгляд.

– Это несправедливо, Том! Бедная Мэгги! Она не заслуживает смерти на костре. Никто из них не заслуживает. Нет, нужно что-то делать!

Я пожал плечами, глядя в пространство. Мой разум оцепенел. Вскоре Алиса легла и уснула. Я пытался последовать ее примеру, но мысли о Ведьмаке не давали мне покоя. Ну да, вроде бы никакой надежды нет. Но, может, стоит пойти посмотреть на сожжение? Может, тогда какая-то возможность и появится? Я без конца обдумывал этот план, прикидывал так и эдак и в конце концов решил, что с наступлением сумерек покину Пристаун и пойду домой, чтобы переговорить с мамой.

Она подскажет, что делать. Все случившееся здесь мне не по зубам, я нуждаюсь в помощи. Мне предстояло идти всю ночь без сна, поэтому было бы разумнее выспаться сейчас, пока можно. Однако задремал я далеко не сразу. Когда же это произошло, мне почти сразу же начал сниться сон: я снова был в катакомбах.

Как правило, во сне ты не понимаешь, что спишь. Однако если это все же случается, как правило, происходит одно из двух: либо ты тут же просыпаешься, либо остаешься во сне и дальше действуешь по своему желанию. Так, по крайней мере, всегда бывало со мной.

Но в этом сне все было иначе. В этом сне как будто что-то управляло мной. Я шел по темному туннелю с огарком свечи в левой руке и приближался к одному из склепов, где лежали останки маленького народца. Я не хотел подходить к ним, но ноги сами несли меня туда.

Я остановился у входа в склеп и в трепещущем свете свечи увидел кости. В основном они лежали на полках в дальней части склепа, но некоторые грудой валялись на мощенном булыжником полу. Я не хотел входить в склеп, честно, не хотел, но у меня как будто не было выбора. Я шагнул внутрь, услышал, как мелкие обломки костей трещат у меня под ногами, и внезапно ощутил холод.

Как-то зимой, когда я был маленьким, мой брат Джеймс погнался за мной и набил мне уши снегом. Я вырывался, но он был всего на год младше нашего старшего брата Джека и такой здоровенный, что папа в конце концов пристроил его учеником к кузнецу. У Джеймса с Джеком совершенно одинаковое чувство юмора. Джеймс считал, что это очень смешно – набить мне уши снегом, но мне-то было по-настоящему больно, все лицо онемело и даже спустя час продолжало ныть.

Примерно то же самое я испытал в этом сне. Чрезвычайно сильный холод. Значит, ко мне приближалось создание тьмы. Ощущение холода возникло внутри головы, и в конце концов она так замерзла и онемела, что как будто перестала быть частью меня.

Что-то, находящееся во тьме позади, заговорило со мной. Что-то, стоящее между дверным проемом и мной, почти вплотную ко мне. Голос был резкий, низкий, и я сразу узнал его. Даже стоя спиной к этой твари, я ощущал ее зловонное дыхание.

– Вот мы и здесь, – сказал Лихо. – Это все, что у меня есть.

Я не отвечал ничего; последовало долгое молчание. Это был просто ночной кошмар, я силился проснуться, но без толку.

– Уютная комнатка, вот эта, - продолжал Лихо. – Одно из самых моих любимых мест, да. Полным-полно старых костей. Хотя вообще-то мне нужна свежая кровь, и лучше всего молодая. Но если мне не удается ее заполучить, старые кости тоже неплохо. Хотя свежие лучше – вкусные, мозговые… Мое излюбленное лакомство. Мне нравится раскалывать свежие кости и высасывать из них мозг. И все же старые кости лучше, чем ничего. Вот такие старые кости, как эти. Это лучше, чем голод, гложущий меня изнутри. Голод – это очень скверно.

В старых костях мозга нет. Однако, видишь ли, старые кости хранят воспоминания. Я поглаживаю старые кости не спеша, чтобы они выдали мне все свои секреты. Вижу покрывавшую их когда-то плоть, ощущаю надежды и честолюбивые планы, которые так и не осуществились, оставив по себе лишь хрупкие, мертвые кости. Это тоже дает мне пищу, тоже утоляет голод…

Лихо совсем близко наклонился к моему левому уху и почти шептал. Мною вдруг овладело сильное желание повернуться и посмотреть на него, но он, видимо, читал мои мысли.

– Не оборачивайся, парень, - предостерегающе сказал он. – Вряд ли тебе понравится то, что ты увидишь. Просто ответь на один вопрос…

Последовала долгая пауза. Я слышал, как в груди колотится сердце. Наконец Лихо задал свой вопрос:

– После смерти… что происходит?

Ответа я не знал. Ведьмак никогда не обсуждал со мной эту тему. Я знал лишь, что существуют призраки, по-прежнему способные думать и говорить. И что иногда душа покидает тело, но остаются какие-то ее обрывки. Однако куда уходит душа, когда покидает тело? Я не знал. Только Бог знает. Если Бог существует.

Я покачал головой, не произнося ни слова. И оборачиваться тоже не посмел, просто чувствовал, что позади затаилось что-то огромное, ужасное.

– А ничего нет после смерти! Ничего! Совсем ничего! - взревел Лихо прямо мне в ухо. – Просто черная пустота. Никаких мыслей. Никаких ощущений. Забвение. Вот и все, что ждет тебя по ту сторону смерти. Но выполни мою просьбу, парень, и я подарю тебе долгую-долгую жизнь! Три раза по двадцать и еще десять лет - вот и все, на что могут рассчитывать жалкие людишки. И это в лучшем случае. А я способен продлить срок твоей жизни в десять, в двадцать раз! И все, что требуется, это открыть ворота и выпустить меня! Просто открой ворота, а я сделаю все остальное. Твой хозяин тоже обретет свободу. Я знаю, ты хочешь этого. Вы сможете вернуться к той жизни, которую вели прежде.

Какая-то часть меня страстно желала ответить «да». Что меня ожидало? Ведьмака вот-вот сожгут, а я должен буду в одиночестве отправиться в Кастер, не имея никакой уверенности в том, продолжится ли мое ученичество. Если бы и впрямь можно было бы вернуться к прежней жизни! Искушение сказать «да» было очень велико, и все же я понимал, что это невозможно. Даже если Лихо сдержит слово, я не могу допустить, чтобы он свободно бродил по всему Графству, сея зло. Я знал – Ведьмак скорее умер бы, чем допустил, чтобы это произошло.

Я открыл рот, чтобы сказать «нет», но Лихо не дал мне произнести ни слова.

– С девчонкой было бы проще! – заявил он. – Все, что ей нужно, это тепло очага. Дом, где можно жить. Чистая одежда. Но только подумай, что я предлагаю тебе! И взамен прошу лишь немного твоей крови. Тебе это никак не повредит. Совсем чуть-чуть, вот и все, о чем я прошу. И тогда мы заключим с тобой договор. Только дай мне насосаться твоей крови, чтобы я снова стал сильным. Просто открой ворота и отпусти меня на свободу. После этого я выполню три твоих желания и подарю долгую-долгую жизнь. Кровь девчонки лучше, чем ничего, но твоя - вот что мне на самом деле нужно. Семь раз по семь, вот кто ты такой. Только раз мне довелось попробовать такой же крови, и я еще помню ее сладкий вкус. Каким сильным я стану! И как щедро вознагражу тебя! Разве это не лучше, чем пустота смерти?

Ах, когда-нибудь смерть, конечно, придет к тебе, что бы я ни делал. Подкрадется, словно туман на речном берегу сырой, холодной ночью. Однако я могу отсрочить этот миг, отсрочить на годы и годы. Пройдет очень много времени, прежде чем ты взглянешь в лицо тьмы. В лицо пустоты. Ну, что скажешь, парень? Я способен на многое, но я связан. А ты можешь мне помочь!

Я в страхе снова попытался проснуться, но вместо этого с моих губ вдруг сорвались слова, почти помимо моей воли, как будто их произнес не я, а кто-то другой:

– Я не верю, что после смерти нет ничего. У меня есть душа, и если я буду жить по справедливости, то и после смерти весь не умру. Что-то там да будет. Не верю, что не будет ничего. Не верю в это!

– Нет!!! – взревел Лихо. – Ты не знаешь того, что известно мне! Ты не способен видеть то, что я вижу! Я вижу, что лежит за гранью смерти. Пустота. Ничто. Я знаю! И понимаю, как это ужасно – стать ничем. Ничем, ничем, ничем!

Неожиданно сердце у меня перестало бешено колотиться, я успокоился. Лихо по-прежнему стоял за спиной, но в склепе стало теплее. И вдруг я все понял. Понял, в чем беда Лиха, почему он вынужден питаться плотью и кровью людей, их надеждами и мечтами…

– У меня есть душа, поэтому весь я не умру, – очень спокойно сказал я. – В этом и состоит разница между нами. У меня есть душа, а у тебя нет! Для тебя после смерти и впрямь не будет ничего! Совсем ничего!

Демон схватил меня и ударил головой о ближайшую стену, за спиной послышалось гневное шипение, тут же сменившееся ревом ярости.

– Глупец! – заорал Лихо.

Его голос гремел, эхом отдаваясь от стен склепа и раскатываясь по темным, длинным туннелям катакомб. Лихо дергал мою голову из стороны в сторону, лоб мне царапали холодные твердые камни. Краем глаза я видел гигантскую руку, вцепившуюся мне в волосы. Вместо ногтей на ней были огромные желтые когти.

– Я дал тебе шанс, но теперь ты упустил его навсегда! - ревел Лихо. – Однако ты не один в состоянии помочь мне! Я не сумел заполучить тебя, но уж ее не упущу!

Меня отшвырнуло на груду костей в углу. Они поддались, и я стал падать сквозь них, все дальше и дальше вниз, глубоко в бездонную чашу, полную костей. Свеча не горела, но кости, казалось, мерцали во тьме: оскалившиеся черепа, реберные кости, кости рук, ног, фрагменты пальцев… сухой прах покрывал мое лицо, забивался в рот, в нос и дальше в горло, так что в конце концов я едва мог дышать.

– Вот какова смерть на вкус! -закричал Лихо. – Вот как выглядит смерть!

Кости исчезли, теперь я не видел ничего. Совсем ничего. Просто падал во тьму и сквозь тьму. Я ужаснулся при мысли, что Лихо каким-то образом сумел убить меня во сне, но все равно силился проснуться. Нет, нет, просто он разговаривал со мной, пока я спал, и теперь мне было ясно, кого он будет уговаривать сделать то, что я делать отказался.

Алису!

Наконец я сумел вынырнуть из сна, но было уже слишком поздно. От горящей рядом со мной свечи остался один огарок. Я проспал несколько часов! Вторая свеча исчезла, и вместе с ней – Алиса!

Я ощупал карман и удостоверился в том, о чем уже догадывался. Алиса взяла ключ от Серебряных врат…

Когда я с трудом встал на ноги, голова у меня болела и кружилась. Прикоснувшись ко лбу тыльной стороной ладони, я почувствовал, что она влажная от крови. Каким-то образом Лихо во сне сумел ранить меня. И мысли мои он тоже читал. Как можно одолеть того, кто знает, что ты задумал, прежде чем ты сделаешь шаг или произнесешь хотя бы слово? Ведьмак прав – это самая опасная тварь, с которой нам когда-либо приходилось иметь дело.

Алиса оставила люк открытым. Я схватил свечу и не мешкая бросился вниз, в катакомбы. Несколько минут спустя я добрался до реки. Она вроде бы стала глубже, чем прежде. Вода, кружась в водовороте, покрывала три из девяти камней, в том числе и центральный. Течение так и норовило сбить с ног.

Я быстро пересек реку, надеясь вопреки здравому смыслу, что еще не слишком поздно. Однако стоило мне повернуть за угол, и я увидел Алису. Она сидела, прислонившись спиной к стене. Левая рука ее лежала на булыжниках, пальцы были в крови.

И Серебряные врата были открыты!

ГЛАВА 13

Костер

– Алиса! – закричал я, не веря своим глазам. – Что ты наделала?

Она подняла на меня взгляд, в глазах ее поблескивали слезы.

Ключ все еще торчал в замке. Я со злостью вытащил его и сунул в брючный карман, поглубже в железные опилки.

– Вставай! – От злости я едва мог говорить. – Нужно убираться отсюда.

Я протянул ей руку, но она не взяла ее. Вместо этого прижала к телу свою собственную, покрытую кровью руку и уставилась на нее, вздрагивая от боли.

– Что у тебя с рукой? – спросил я.