– Государь очень болен, а великий князь Александр Павлович, то есть государь, послал меня к вам.
Ливен окончательно запутался и окончательно перепугался.
Отпустив фельдъегеря, он принялся обсуждать с женой все эти непонятки. Уж не спятил ли с ума фельдъегерь? Или, быть может, император… ну да, тронулся вовсе и теперь ставит бывшему военному министру ловушку? А коли фельдъегерь сказал правду и государь нынче Александр? Но каким образом?!
Ливен в конце концов выбрался из постели, послал слугу запрячь сани, а сам перешел в туалетную, выходившую окнами во двор. Спальня же выходила окнами на Большую Миллионную улицу, примыкавшую к Зимнему дворцу. Христофор Андреевич велел Дашеньке встать у окна, наблюдать, что происходит на улице, и передавать ему о том, да не высовываться, чтобы ее не было видно снаружи.
Ливен уже всего опасался!
Это было его первое «секретное поручение» Дарье Христофоровне.
«Ну вот я и наряжена в часовые!» – со смешком подумала она.
Ей тогда было всего пятнадцать лет, нрав у нее был веселый, она любила всякую новизну и относилась легкомысленно к роковым событиям, интересуясь только одним: лишь бы они внесли разнообразие в повседневную рутину городской жизни! Дашенька с любопытством думала о завтрашнем дне. В какой же дворец ей предстоит ехать с визитом к свекрови и великим княжнам, которых она навещала ежедневно? Именно это ее более всего интересовало в данную минуту.
В спальне горел только ночник, но Дашенька погасила его, подняла штору, присела на подоконник и уставилась на улицу. Лед и снег кругом. Ни одного прохожего. Часовой первого батальона Преображенского полка – в окно видны были казармы – забрался в будку и, должно быть, прикорнул. Ни в одном из окон казармы не было видно огней, не слышно и шума.
Муж из туалетной комнаты время от времени спрашивал Дашеньку, не видно ли чего. Очень хотелось приврать, но она крепилась и отвечала как на духу:
– Ничего не вижу.
Фон Ливен не особенно торопился со своим туалетом, колеблясь, выезжать ли ему.
Дашенька начала раздражаться. Хотелось спать. По ее характеру, она на месте мужа уже потихонечку выскользнула бы из дому, добралась и до одного, и до другого дворца, все бы достоверно выведала. А Христофор ни ну ни тпру!
И вдруг ей послышался стук колес. Дашенька позвала мужа к окошку, и они увидели скромную пароконную карету, на запятках которой стояли два офицера, а в карете фон Ливены разглядели вроде бы генерал-адъютанта Уварова. Это был любовник мачехи фаворитки Лопухиной, могучая фигура царствования Павла. И он ехал в Зимний!
Граф Христофор Андреевич перестал колебаться, вскочил в сани (пешком преодолеть десяток шагов было не по чину!) и отправился в Зимний дворец.
Между прочим, что сам Ливен, что Дашенька ошиблись. В пароконном экипаже туда только что прибыл вовсе не Уваров, а великие князья Александр и Константин. И, чуть только фон Ливен появился, Александр бросился ему в объятия со словами:
– Мой отец! Мой бедный отец!
Его «бедный отец» в это время уже лежал мертвый в Михайловском замке, а сам Александр с превеликим трудом притащился в Зимний, и то лишь после сурового пинка графа фон Палена:
– Ступайте царствовать, государь!
К чести Александра, следует сказать, что он бросился к Христофору Андреевичу не только потому, что фон Ливен был другом его детства и новому императору непременно хотелось поплакать на сочувственной груди. Едва утерев слезы, Александр первым делом спросил:
– Где казаки? Верните их немедленно!
Так было спасено Войско Донское. Вместе со всей Россией.
Граф фон Ливен остался на посту военного министра, однако генерал-лейтенантского звания не получил. Да и вообще обстоятельства складывались как-то так, что фон Ливену не слишком по нраву пришлись преобразовательные стремления молодого государя.
Дашенька, одного за другим родившая сыновей Павла и Александра, торопливо сдала их с рук на руки нянькам и всецело обратилась к придворной службе. Не сказать, что ей было интересно исполнять обязанности фрейлины вдовствующей императрицы Марьи Федоровны (в первый же день после воцарения Александра она выговорила себе право иметь собственный двор). Однако Дашенька более чем внимательно прислушивалась к разговорам о политике. Старшее поколение выражало недовольство новыми порядками, вмешательством России в дела европейских государств, особенно после поражения русско-австрийской армии при Аустерлице. Порою высказывания этих ортодоксов «времен Очакова и покоренья Крыма» казались Дашеньке смешными, порою бесили ее, но она принуждена была выслушивать их, не выдавая себя. Именно тогда она приучилась всегда сохранять на лице маску самого что ни на есть живейшего интереса, что потом поневоле вынуждало людей откровенничать с нею (ведь каждый человек только и мечтает выговориться, только и жаждет, чтобы нашелся кто-нибудь его выслушать. А тут – такая красавица слушает его бред, да как жадно!).
При дворе вдовствующей императрицы Дашенька научилась также ценить сплетни. Сначала они претили ей, как даме либеральной и прогрессивной, казались занятием совершенно старушечьим и непочтенным, однако вскорости она и сама сделалась завзятой сплетницей, а главное, обрела умение отсеивать зерна от плевел и выделять самую суть сказанного. Среди мусора намеков, хулы, злословия ради злословия она умела выловить драгоценную информацию, а также обучилась искусству повернуть разговор в нужное ей русло. Постепенно даже немолодые дамы, свысока и неприязненно относившиеся к молодым красоткам (если бы молодость знала, если бы старость могла!…), начали обретать удовольствие в общении с нею, и молодая графиня фон Ливен сделалась истинным кладезем сведений о русском дворе того времени. Эх, не знали о ее талантах иностранные резиденты[14], не то непременно начали бы подбивать к ней клинья!
Но они не успели. Фон Ливен, который, по сути дела, был тем самым ортодоксом, которых втихомолку презирала его жена, наконец довольно-таки надоел императору Александру. С другой стороны, он прекрасно умел ладить с иностранными союзниками, то есть имел немалый дипломатический талант. Александр смог убедиться в этом во время неудачного похода русских против Наполеона в союзе с Пруссией, результатом которого было поражение при Фридланде и заключение Тильзитского мира. Вот император и решил одним ударом убить двух зайцев: избавиться от занудливого царедворца и отправить в Пруссию умелого дипломата. Поэтому он назначил графа Ливена послом в Берлин… и даже не предполагал, что выпустит в озеро международного шпионажа маленькую, но весьма острозубую щучку по имени графиня Дарья Христофоровна фон Ливен.
Впрочем, в Берлине она никак не проявляла своих способностей. У нее родился сын Константин, и после тяжелых родов Дарья Христофоровна долго болела, поэтому лишь издалека наблюдала за приготовлениями к грандиозной борьбе всех европейских народов против завоевательных стремлений одного человека. А впрочем, здесь она впервые получила понятие о большой европейской политике, ее значении и сложности, увидела и узнала многое, что послужило к развитию ее дипломатических способностей.
Но в Берлине ей не нравилось, не нравилось, не нравилось… На счастье, в 1812 году, при возобновлении дружеских отношений России с Англией, граф Ливен был послан в Лондон: сначала в звании резидента, затем посланника.
Как-то почему-то так случилось, что графиня Ливен вдруг начала катастрофически хорошеть. Ей было 27 лет, и в этом возрасте, когда очень многие женщины впадают в уныние, уверяя себя, что все лучшее позади, Дарья Христофоровна ощутила пылкий интерес к жизни. Рождение трех сыновей ничуть не испортило ее стройную фигуру, которая в России, стране телесного изобилия, вызывала сочувственные и даже жалостливые гримасы («Не больны ли вы, милочка?!»), а в Англии пользовалась большим успехом.
Вообще Дарья Христофоровна походила на англичанку: высокая, светловолосая, изящно сложенная, с лебединой шеей. Однако у нее была не выцветшая, лишенная ярких красок альбионская внешность, а по-русски яркий цвет лица, изумительные глаза, которые она теперь очень редко держала потупленными, а которыми по преимуществу играла, да так, что охотников позаниматься с нею переглядками находилось все больше и больше… В ее почти безупречном английском присутствовал некий обворожительный акцент, придававший речи сладостную интимность. Знаменитый художник Томас Лоуренс почти тотчас после прибытия супруги нового русского резидента в Лондон написал ее портрет, на котором Дарья Христофоровна (теперь, конечно, ее называли в основном Дороти) запечатлена в полном цветении своей загадочной, интригующей красоты. Ее успеху у мужчин не мешал даже высокий рост!
Англичане – вообще нация долговязых мужчин, однако после прибытия Дороти фон Ливен в Лондон выяснилось, что даже низкорослые милорды предпочитают высоких женщин… особенно если они так же веселы и очаровательны, как графиня Дороти, так же играют лукавыми глазами, так же превосходно танцуют (это было ее страстное увлечение, почти столь же сильное, как политика, и учителя танцев занимали в ее доме – и в ее жизни, к слову сказать! – особенное место), а главное, если у них такая же об-во-ро-жи-тель-ная грудь, которая волнуется как раз перед носом кавалера… Право слово, в небольшом мужском росте есть, есть свои преимущества!
Но очень скоро оные кавалеры, как высокие, так и низенькие, обнаружили, что новая посланница не только хороша, обольстительна и забавна, но и чрезвычайно умна.
Женский ум в Англии всегда был на вес золота! А леди Дороти оказалась в этом смысле настоящей богачкой. Кроме того, у нее с избытком имелось и такта, и тонкого чувства приличия, и умения вести себя с достоинством, чтобы удерживаться на высоте своего положения…
Принц Уэльский, будущий Георг IV, в ту пору регент (его папенька король Георг III доживал свой век в Бедламе), считался великим ценителем женской красоты. Когда-то он носил прозвище Принни, славился своими галантными победами, и в числе его любовниц ходила скандально известная Ольга Жеребцова[15], не без участия которой был, между прочим, осуществлен знаменитый переворот в ночь на 11 марта 1801 года. С великолепной Ольгой Принни давно расстался, однако с тех пор был неравнодушен к русским красавицам, поэтому графиня Ливен моментально снискала его расположение. Он обожал не только постельные игры, но и волнующий флирт, а этим искусством леди Дороти владела блистательно! Она каким-то образом умудрялась и регенту строить глазки, и при этом сочувственно посматривать в сторону несчастной Каролины Брауншвейгской, его нелюбимой супруги. Эту даму настолько мало кто жалел, что и она незамедлительно прониклась расположением к графине Ливен и охотно жаловалась ей на беспутного супруга, который был грубияном, картежником, охотно приближал к себе всяческих, не побоимся этого слова, хулиганов вроде лорда Бруммеля, а также непрерывно повесничал как с женщинами, так и с мужчинами. В благодарность за откровенность графиня Ливен давала королеве тактичные советы касательно одежды (у Дороти был великолепный вкус), и вскоре она прослыла при английском дворе законодательницей мод вместе с леди Джерси и леди Купер.
Благодаря дружбе, которой ее удостаивала герцогиня Йоркская, графиня Дороти должна была присутствовать на всех парадных королевских обедах, празднествах и прогулках в Виндзоре и Брайтоне. Разумеется, она ничего не имела против, даже наоборот! Придворные постепенно убедились, что при ней можно говорить, не стесняясь и без боязни навлечь на себя неприятности. Репутация графини Ливен была очень быстро после ее появления в Лондоне установлена, английская знать обоего пола искала знакомства с нею, а когда она открыла салон, от посетителей самого высокого ранга не было отбоя.
Само собой, из-за службы мужа салон этот был дипломатического характера. Здесь бывали высшие государственные сановники Англии, министры, члены кабинета, лорды Ливерпуль, Роберт Пиль, Кэстльри, Георг Каннинг, Веллингтон, Абердин, Грей, Джон Россель, Пальмерстон, Голланд, иностранные дипломаты и посланники Эстергази, Поццо де Борго, Вильгельм Гумбольдт, голландский посланник Фальк и другие. Разнообразили картину светские львы вроде пресловутого Бруммеля и поэты вроде одиозного Байрона, а также их поклонники и поклонницы.
И тут в Дороти Ливен страстно влюбился граф Чарльз Грей.
Член палаты общин, именно он внес в свое время в парламент требование сократить содержание Принни Уэльского, уникального мота и транжиры, с 65 тысяч фунтов стерлингов до 40 тысяч. Затем Грей стал пэром, первым лордом адмиралтейства, министром иностранных дел. К 1813 году он был оппозиционером всяческой реакции, защитником ирландских католиков, сторонником парламентских реформ и одним из ведущих государственных деятелей своего времени.
Лорд Грей был на двадцать лет старше Дороти Ливен, женат, имел замужнюю дочь и внуков, однако всегда считал супружеские отношения лишь необходимой обязанностью ради воспроизводства фамилии. И вот он начал тихо сходить с ума по жене русского посланника. Только многолетняя привычка сохранять на лице маску надменности помогала ему не выдавать своих чувств, однако в конце концов неутоленная страсть растопила лед привычной сдержанности – и его собственной, и упомянутой посланницы.
Случилось все на фоне чопорных декораций Виндзорского дворца – случилось совершенно как в романах насмешника Фильдинга, где какой-нибудь ошалелый от похоти наглый милорд притискивает к стенке молоденькую служаночку, которая от страха быть выгнанной даже не противится, когда лорд задирает ей юбчонку и срывает цветок ее невинности. Разница была только в том, что милорд был не нагл, а робок, ошалел он не от вульгарной похоти, а от любви, а на месте служаночки оказалась высокородная иностранка. Что касаемо цветка невинности, то Дарья Христофоровна, мать троих детей, этот цветок давно утратила, однако осталась совершенно невежественной в амурных делах! Искусством флирта она владела в совершенстве, но интимная близость представлялась ей прескучным занятием: напрасным сотрясением постели, интересным только для мужчин. Ну, не повезло ей с мужем, ну, не повезло!
Однако с лордом Греем все произошло не в постели… и эти два наивных, неумелых, потерявших голову любовника внезапно доставили друг другу такое острое наслаждение, что едва держались на ногах после того, как один застегнул штаны, а другая одернула платье. С той минуты они не могли думать ни о чем ином, как только о повторении, и бог ты мой, сколько же новых ощущений подарила им эта внезапно вспыхнувшая меж ними страсть! К примеру, пятидесятилетний лорд Грей никогда раньше не карабкался по увивавшему стены плющу и плетистым розам, чтобы среди ночи проникнуть в окошко прекрасной дамы. Теперь он узнал о свойствах ползучих растений гораздо больше, чем раньше!
Сэр Чарльз оказался хорошим любовником и пробудил в своей подруге неугасающий аппетит к лакомствам этого рода. Однако вот беда – его время уже ушло! Его сил просто не хватало на молодую пылкую штучку! Милорд довел себя (не без помощи Дороти, конечно!) до удара и слег в постель, которую, увы, его любовница больше не имела возможности с ним разделять. На этом их интимные отношения сменились сугубо дружескими (и дружба сия длилась много лет, до самой смерти лорда Грея в 1845 году). Однако огонек, зажженный в естестве графини Ливен, требовал теперь постоянного утоления. Супруг оказался пожарным никудышным – пришлось искать помощи на стороне.
Поэт (и тоже лорд) Байрон был лишь одним из многих! Уже упомянутые учителя танцев успешно совмещали плавное скольжение в вальсе с исполнением куда более динамичных танцев. В разное время посетили ее постель также Георг Каннинг (к нему мы еще вернемся!) и «железный герцог» Артур Веллингтон, этот бесподобный полководец, бабник и философ, обогативший мировую афористику несколькими и впрямь удачными парадоксальными высказываниями, как-то: «Привычка в десять раз сильнее натуры», «Войну легко начать, но чертовски трудно закончить», «Самое ужасное, не считая проигранного сражения, это выигранное сражение»… etc. Многие любовники Дороти фон Ливен так и остались неизвестными, однако детей она считала долгом рожать только от мужа, поэтому глубоко не правы те ее недоброжелатели (вроде уже упоминавшейся леди Кэролайн Лэм, которая ревновала к Дороти не только своего любовника Байрона, но и своего мужа лорда Мельбурна, и обоих не без оснований!), называвшие графиню Ливен «безудержно сластолюбивой, не имеющей ни малейшего представления о нравственности».
Благодаря своему салону, благодаря своим любовникам, из которых она умело, как пчелка
Кроме того, Дарья Христофоровна обладала феноменальной памятью – в отличие, между прочим, от своего брата Александра Бенкендорфа, который был столь же феноменально забывчив. О его рассеянности даже ходили анекдоты: он забывал свою фамилию и не мог ее вспомнить без визитной карточки. Впрочем, сие не помешало ему прославиться. К примеру, во время Отечественной войны 1812 года с отрядом из восьмидесяти казаков он пробрался по французским тылам от Тарутина к Полоцку, пересек всю Белоруссию, захваченную неприятелем, прибыл в ставку генерала Витгенштейна и установил благодаря этому связь главной армии и корпуса, который прикрывал направление на Петербург. Отчего-то последующими историками было принято называть его не только гонителем Пушкина, но и душителем свободной мысли. А оный душитель был, между прочим, сторонником освобождения крестьян и в отчете возглавляемого им ведомства (как мы помним, Бенкендорф был шефом жандармов) писал о том, что крепостное состояние есть «пороховой погреб под государством», тем более опасный, что войско «составлено из крестьян же».
Но это так, к слову. Вернемся же к урожденной Бенкендорф – ныне фон Ливен.
Обворожительная Дороти была в курсе политических новостей и смутных слухов, настроений лиц, стоявших во главе правления, обращала внимание на ничтожные факты, беглые фразы, слова, полунамеки, делала свои заключения и сообщала о них мужу. Посол фон Ливен получил в лице своей жены информатора, который стоил нескольких десятков лазутчиков! Сначала Христофор Андреевич более или менее успешно перелагал на бумагу сведения, которые «приносила ему в клювике» жена, потом как-то раз предложил ей самой сочинить депешу посольства.
Первый опыт оказался настолько удачным, что с того момента фон Ливен окончательно предоставил жене составление депеш, которое не представляло для нее большого труда. Знание дипломатических дел, знакомство со всякого рода кабинетными тайнами дались ей без усилий благодаря окружавшему ее обществу, постоянным толкам и разговорам о политике, а составление посольских депеш довершило ее образование в данном направлении. Красотка Дороти, пользуясь своей популярностью в английском обществе, теперь
Авторство депеш скоро обнаружилось, тем паче что сам фон Ливен не делал секрета из помощи жены, гордясь и ее талантами в составлении депеш, и тем видным общественным положением, которое она занимала в Англии. После этого Нессельроде вступил с Дарьей Христофоровной в частную переписку, где обсуждал вопросы, имевшие касательство к европейской политике. Да и император оказывал графине самое милостивое внимание и письменно, и устно: во время ее приездов в Петербург много беседовал с нею о европейских делах и своих планах, а перед отъездом в Лондон давал ей особые инструкции.
Между тем время шло. Настал 1818 год, и в городе Аахене был назначен конгресс Священного Союза, который после победы над Наполеоном образовали Англия, Россия, Австрия и Пруссия. На этом конгрессе Александр Павлович пожелал видеть графиню фон Ливен, ожидая, что она будет следить за ходом заседаний, любезно принимать дипломатов, которые станут собираться у нее по вечерам для отдыха и развлечений, а во время бесед о политике откровенничать и, быть может, допускать некие рискованные суждения, на которых он, русский император, потом сможет сыграть.
Особенно рассчитывал государь на очарование Дарьи Христофоровны, чтобы поближе подобраться к уму и душе опаснейшего человека того времени – Клеменса Лотера Венцеля Меттерниха, министра иностранных дел и фактического главы австрийского правительства.
Однако человек (даже император!) всего лишь предполагает, а уж располагает-то Господь Бог. И на сей раз Творец наш и Создатель расположил так, что сам Клеменс Лотер Венцель Меттерних подобрался не только к уму, душе и сердцу Дарьи Христофоровны, но и – вплотную! – к ее стройному телу.
В 1818 году ему было сорок пять, и вот уже как минимум пятнадцать лет он не только соперничал в остроте ума и политической реактивности с Наполеоном Бонапартом (ныне обретающимся на острове Св. Елены), но и соревновался в обольстительности с великим женолюбом Александром I, которого считала холодным и пресным только его жена, несчастная Елизавета Алексеевна, а все остальные дамы, начиная от доступной польки Марии Нарышкиной до сексуально-мистической софистки Юлианы Крюденер, насилу успевали переводить дух при вспышках его темперамента. Меттерниха же никто и никогда не находил ни холодным, ни пресным: ни женщины, ни мужчины… и пусть каждый понимает эту фразу согласно своей испорченности!
Даже канцлер Австрийской империи Кауниц отзывался о нем как о «красивом и приятном молодом человеке и отличном кавалере». Благодаря браку с графиней Элеонорой Кауниц, внучкой любезного канцлера, Меттерних в 1795 году вошел в элиту габсбургской империи. Супруги прожили вместе тридцать лет, до смерти Элеоноры.
Впрочем, отмеченные Кауницем качества обеспечивали Меттерниху успех не только в светском обществе, но и в дипломатии. Он стал посланником Австрии во Франции, которая после поражения под Аустерлицем в 1807 году диктовала Вене свои условия как хотела. Меттерних изображал свои отношения к Наполеону в виде партии в шахматы, «во время которой мы зорко следили друг за другом: я – чтобы обыграть его, он – чтобы уничтожить меня вместе со всеми шахматными фигурами».
Когда Наполеон пожелал видеть Австрию союзницей в борьбе против России, Меттерниху удалось подписать официальный документ, смягчавший условия унизительного Пресбургского мира. Но в глубине души дамский угодник Меттерних делал ставку на матримониальные планы Наполеона, который после развода с Жозефиной искал производительницу наследника при всех европейских дворах. Наполеон просил руки русской великой княжны Анны Павловны, но Александр отказал ему. Меттерних сделал все от него зависевшее, чтобы женить французского императора на австрийской принцессе, дочери императора Франца, Марии-Луизе. В июле 1810 года Меттерних докладывал своему императору: «Существеннейшей выгодой этого брака является то, что он облегчил наше безнадежное положение. При нашей полной дезорганизации, внутренней и внешней, мы получили передышку».
Когда началась война с Россией, Меттерних приложил максимум усилий, чтобы держать Австрию в стороне от боевых действий. Шедевром дипломатии стал его союзный договор с Наполеоном. Этот договор защитил Австрию со всех сторон, но… не помешал ей обратиться в противницу Франции, как только союзные войска перешли русскую границу и начали «травить французского зверя в его логове», если воспользоваться военной лексикой позднейших времен. При этом Австрия умудрилась захватить и политическое, и военное руководство в антифранцузской коалиции. В этом была прежде всего заслуга Меттерниха.
Александр и ненавидел его, и восхищался им. Может быть, русского царя и называли русским Диоклетианом[17], однако именно Меттерниха называли «кучером Европы» за умение всегда и везде навязывать именно свое решение и свою позицию.
А уж хитер он был – ну чисто бес!
Ловкий и гибкий политик, отличавшийся артистическим умением лгать, он всячески старался поддержать свою репутацию человека ленивого и легкомысленного, утомленного делами и ушедшего с головой в светские развлечения. Однако в действительности ни рассеянный образ жизни, ни многочисленные амурные похождения не мешали австрийскому министру упорно и настойчиво проводить свою политику. Меттерних часто прибегал к тактике выжидания. По словам Талейрана, его искусство заключалось в том, что он заставлял других терять время, думая, что выигрывает его. Хорошо знакомый с положением при европейских дворах, Меттерних использовал в своей политике как собственные наблюдения, так и в большей мере донесения многочисленных официальных и тайных агентов. «Во мне вы видите главного министра европейской полиции. Я слежу за всем. Мои связи таковы, что ничто не ускользает от меня», – с гордостью говорил он.
И это была правда. Агентов своих он вербовал где мог и как мог, всеми доступными и недоступными способами. Например, среди любовниц русского императора, которых тот менял как перчатки еще на Венском конгрессе в 1814 году. Так, Александр немало гордился тем, что вдова знаменитого бородинского героя, генерала Багратиона, предпочла его Меттерниху. На самом деле Клеменс Лотер Венцель просто переуступил русскому царю свою верную любовницу, по-дружески попросив ее переспать с государем императором, а потом вернуться в постель австрийского канцлера и принести ему ценную дипломатическую добычу. Ту же роль сыграли графиня Эстергази, герцогиня Саган, сестры София и Юлия Зичи… (Следует упомянуть, что пристрастие Меттерниха к представительницам этой фамилии носило почти маниакальный характер. Похоронив верную Элеонору, а затем свою вторую жену, Антуанетту Лейкам, умершую от родов, Меттерних уже в 1831 году женился на 26-летней графине Мелании Зичи-Феррарис, младшей сестре Юлии и Софии, которая боготворила супруга, разделила с ним падение, изгнание, старость.)
Однако во время Аахенского конгресса в 1818 году до старости, падения и брака с третьей женой Меттерниху было еще далеко.
В это время его до крайности волновали, заботили и злили прожекты русского царя по окончательному закабалению Польши, ибо распространение влияния России в Европе на запад могло угрожать Австрии. Меттерних знал, что поддержки своим антипольским планам Александр искал где угодно, особенно в Англии, с которой у него сейчас были почти идиллические отношения. Меттерниху необходим был человек, который держал бы его в курсе всех дипломатических шагов на острие этой оси: Петербург-Варшава-Лондон. Он начал присматриваться к русским дипломатам, оказавшимся в Аахене, – и вдруг увидел Дарью фон Ливен.
Увидел – и покачал головой: «Ого!…» А потом, чуточку поразмыслив, кивнул: «Ага!…»
Больше всего на свете Меттерних обожал схватку умов. Наполеон – вот кто был для него достойный соперник среди мужчин. Александр – так, запасной игрок. Среди женщин он не находил себе подходящей противницы или равной союзницы. Но эта Доротея – так Дарью Христофоровну звали на немецкий лад – с темно-серыми искрящимися глазами и с ее бесподобно гладкой, волнующе-белой шеей, на которой Клеменсу Лотеру безумно хотелось оставить непристойный след губами, зубами, руками… эта женщина его на какое-то время просто-таки подкосила.
В ту пору мало кто понимал хоть что-нибудь в электричестве, однако единственное сравнение, которое подходит к внезапности вспыхнувшей любви, – электрический разряд. Ну, или удар молнии… Что тоже, строго говоря, электричество!
Милейший лорд Грей, потаскун Байрон, все другие ее знакомые англичане – лорды, графы, герцоги и прочие – сразу показались Доротее уныло-благопристойными, утомительными и неинтересными по сравнению с этим невероятным дамским угодником, лощеным краснобаем и изысканным красавцем. А как он танцевал!… Именно из-за любви Меттерниха к танцам на Венском конгрессе 1814—1815 годов знаменитой стала реплика старого князя Карла де Линя: «Конгресс вперед не идет, а танцует». Балов там было больше, чем заседаний!
То же повторилось и в Аахене. Путь к сердцу Доротеи Ливен определенно лежал на вальсовый счет «И-раз-два-три!», и в том же ритме проходило их первое с Меттернихом свидание. Доротея и ахнуть не успела, как снова изменила мужу, а также оказалась завербованной Клеменсом Лотером, само звучание имени которого безотчетно заставляло ее сердце биться чаще… Ни с кем на свете, даже с многомудрым лордом Греем, ей не было так интересно разговаривать! Ей казалось, что она поняла суть натуры Меттерниха. Для этого человека, похвалявшегося в одном из писем, что он ведет за собой двадцать миллионов людей, политика была игрой, которой он предавался лишь ради того, чтобы изумлять своих любовниц. Жесткий реалист, почти циник в делах политических, на паркете бальных залов он становился романтиком, а в постели – неутомимым жеребцом…
Увы, Аахенский конгресс завершился слишком быстро. И Доротея с разбитым сердцем и неутоленными желаниями уехала в Лондон, сделавшись двойным агентом: России и Австрии. Отныне вся ее почта, все донесения, все результаты ее l’espionnage, как говорят французы, аn espionage, как говорят англичане, die Spionage, как говорят немцы, отправлялись по двум адресам: графу Нессельроде в Петербург – с дипломатической почтой, и Меттерниху. Причем отправка последних посланий происходила весьма хитрым способом. Донесение скрывалось в четырех конвертах: верхний был адресован секретарю австрийского посольства в Лондоне Нойманну; второй, лежащий внутри, был с тем же адресом и запиской:
Вообще как агент Дороти много чего почерпнула от своего блистательного любовника. Например, он преподал ей урок, который был им усвоен еще на заре его дипломатической деятельности: «Если мне становится известно что-либо такое, что может заинтересовать мое правительство, то я информирую его об этом; если не узнаю ничего нового, то новость выдумаю сам, а в следующей почте опровергну. Таким образом, у меня никогда не бывает недостатка в темах для корреспонденций».
Бог весть сколько времени Австрия находилась бы в курсе всех дел русской дипломатии и двора (ведь Дороти передавала Меттерниху не только свои личные наблюдения, но и всю информацию, которая поступала к ней от Нессельроде!), однако Меттерних допустил стратегическую и тактическую ошибку в отношениях со своей новой возлюбленной. Он задолго до Евгения Онегина начал придерживаться его основополагающего принципа:
Меттерних слишком уверился в своей победе над Доротеей, а ведь Россия вообще и русские женщины в частности (пусть даже наполовину немецкого происхождения) – это очень скользкий и тоненький ледок! Как скажет спустя некоторые годы великий поэт Федор Тютчев (между прочим, тоже дипломат и тоже шпион!):
У Дарьи Христофоровны тоже была особенная стать, от роста и длины шеи до склада характера. Она была слишком избалована мужским вниманием, чтобы столь долго сносить разлуку с Клеменсом Лотером – это раз, а главное, резко сократившееся количество его нежных эпистол – это два. Электрический заряд и молния – явления сверхсильного, но, увы, мгновенного действия, а огонь, зажженный в камине, костре, печурке, в женском сердце или естестве, необходимо постоянно поддерживать… Особенно если речь идет о такой женщине, как Дарья Христофоровна: чрезмерно пылкой, живущей полетом фантазии, натуре истинно творческой, для которой любовь была источником вдохновения и самой жизни.
«А для меня любовь источник счастья», – сказал Шекспир…
Любовь вообще. Любовь как таковая! Источник счастья… Именно поэтому Дороти легко влюблялась и легко охладевала. Вот и к Меттерниху она охладела – тем паче что в сердце Дарьи Христофоровны наконец-то ожили патриотические чувства, которые заставили ее полностью измениться по отношению к Клеменсу Лотеру, пусть даже он был божественным танцором и неутомимым наездником.
Поводом, который уничтожил светлый образ австрийского канцлера в сердце его любовницы и агентши, стал так называемый «греческий вопрос».
Суть его заключалась в следующем: в 1821 году вспыхнуло греческое восстание против Османской империи. Европа была в основном на стороне греков, ибо турки обращались с христианским населением варварски. Православные греки обратились за помощью к православной России, однако Александр не сделал даже попытки заступиться за единоверцев.
Не сразу стало известно, что равнодушие Александра объяснялось прямым влиянием Меттерниха.
Канцлер Австрии всю жизнь называл себя «лекарем революций». Память о Французской революции, во время которой была обезглавлена его соотечественница, королева Мария-Антуанетта («Казнить австриячку!» – это было одно из первейших требований озверевших санкюлотов[18]), была навязчивым кошмаром Меттерниха. И в его глазах греческие повстанцы являлись теми же санкюлотами, или, выражаясь более современным языком, карбонариями [19], которые восстали против своего законного государя, подобно карбонариям Неаполя и Пьемонта, которые бунтовали против австрийского владычества на Апеннинском полуострове. На Веронском конгрессе 1822 года Меттерниху удалось склонить на свою сторону императора Александра и удержать его от заступничества за Грецию.
А между тем портфель министра иностранных дел Англии получил приверженец либеральных реформ Джордж Каннинг.
В это время ему было пятьдесят два года, однако он относился к тем людям (их гораздо чаще встретишь среди женщин, однако и среди мужчин попадаются отдельные особи), которые с годами почему-то лишь молодеют и никогда не помнят толком, сколько им лет. Что характерно, этот прогрессирующий склероз весьма благоприятно отражается на их внешности… Кстати, сама Дороти была именно такой нестареющей женщиной!
Каннинг был из тех английских консерваторов, которым их консерватизм не мешал ценить блага свободы как в своей стране, так и за границей. Например, министр требовал признания независимости южноамериканских государств, сочувствовал революционным движениям Испании, Италии и, конечно, Греции.
Небезызвестный лорд Грей, отношения коего с «милой Дороти» перешли уже в область чистейшего платонизма, вдобавок – платонизма эпистолярного (сэр Чарльз удалился от дел в свое родовое поместье Гоуик), бешено ревновал, улавливая в письмах своей бывшей любовницы признаки горячего интереса к «этому господину», которого он называл политическим авантюристом. Разумеется! Она ведь и сама была совершеннейшей авантюристкой! «Рыбак рыбака далеко в Плёсе видит» – об этой старинной нижегородской поговорке ни Каннинг, ни Дарья Христофоровна, понятное дело, слыхом не слыхали, однако они мигом разглядели друг друга, эти два человека, для которых жизнь была игра. И любовь – игра. Не карточная, правда (карты они оба ненавидели, как сущую бессмыслицу), а что-то вроде кадрили, танцевать которую Дороти любила ничуть не меньше, чем вальс…
Ну разве трудно угадать, что лорд Каннинг тоже оказался превосходным танцором? И разве трудно предсказать развитие этих сначала сугубо паркетных, потом сугубо кабинетных, а потом еще и тайно-постельных отношений?…
Их союз основывался не только на физической гармонии, но и на безусловном духовном родстве. Каннинг, ставший уже премьер-министром, горячо стоял за независимость греков, заявлял о готовности Англии примкнуть к союзу с Россией против Турции. Однако все старания его и все попытки Дарьи Христофоровны переупрямить императора Александра были напрасны: слишком весом был для него авторитет Меттерниха. Неудивительно, что Дороти в конце концов возненавидела бывшего любовника!
Очень может статься, что следующим номером она возненавидела бы русского императора, однако не успела: настал 1825 год.
Новый император, Николай Павлович, мгновенно выкорчевав сорняк революции, который совсем уж собрался было расцвести в России махровым цветом, несмотря на зимнюю декабрьскую стужу, явился великодушным покровителем греков и, чтобы оказать им немедленную помощь, вступил в союз с Англией и Францией. Теперь Дороти вовсю подзуживала своего любовника Каннинга к открытию военных действий. Без преувеличения можно сказать, что в победе соединенной англо-франко-русской эскадры при Наварине, где 8 октября 1827 года был истреблен турецко-египетский флот, немалая заслуга этой хитроумной красавицы с темно-серыми глазами и лебединой шеей. Эмили Лайонс, леди Гамильтон, померла бы от зависти, когда б узнала о таких женских штучках! И уж не от зависти ли именно в это время скончалась старинная соперница Дороти леди Кэролайн Лэм? Или и впрямь исполнилось пророчество призрака, виденного ею когда-то в зеркале и предсказавшего ей смерть от разрыва сердца?…
Однако чужая зависть обладает разрушительными последствиями для тех, на кого направлена. Успехам своей тайной дипломатии Дороти Ливен не успела порадоваться, потому что именно в 1827 году внезапно умер ее возлюбленный, Джордж Каннинг.
Она никогда не делала особенного секрета из своих сердечных дел, однако эту связь оба старались хранить в тайне – прежде всего ради детей Каннинга, которых тот страстно любил. И теперь ради обережения его посмертной чести графиня Ливен вынуждена была сохранять хорошую мину при плохой игре – делать вид, будто лишилась всего лишь доброго друга. Сердце ее, однако, было разбито, и не единожды являлась ей заманчивая мысль последовать за своим возлюбленным… Удерживали ее только заботы о собственных подрастающих детях и, как ни тривиально это звучит, патриотический долг.
Случилось вот что. После Каннинга во главе кабинета министров встал уже упоминавшийся Артур Уэсли Веллингтон. Это был блистательный полководец – к примеру, именно он всего-навсего разгромил армию Наполеона при Ватерлоо! – однако все дипломатические вопросы Веллингтон норовил разрешать с позиции силы. Коварный (вот уж правда, что бес!) Клеменс Лотер Меттерних, обиженный пренебрежением Николая I к своей персоне, знал, к кому обращаться с провокационной идеей: воспользоваться истощением русской армии (в это время на русско-турецком фронте дела складывались не в пользу нашей армии), чтобы напасть на нее соединенными австро-англо-французскими силами.
«Железный герцог» уже начал было ковать оружие, пока горячо, однако вскоре распростился с этими намерениями. Принято считать, что его пристыдил французский король Карл Х, который отказался поддержать предложение Меттерниха и выразился в том смысле, что его честь не допустит, чтобы он поддержал идею подобного проекта в тот момент, когда русская армия терпит временные бедствия. Однако Веллингтон еще не отвык смотреть на французов как на бывших врагов, поэтому он спокойно плюнул бы на честь французского короля и на свою собственную. Но в это время в железном сердце Артура Уэсли начали происходить какие-то странные процессы. Что-то там как бы закипало, что-то вроде бы шевелилось, волновалось что-то… Не сразу сей хладнокровный, хотя и прославленный победами над женщинами (а не только над мужчинами в военной форме!), человек сообразил, что любовь, любовь родилась в этом жизнетворящем органе! Причем полюбить его угораздило… ну угадайте, ну кого?!
Графиню фон Ливен.
Дороти умела не только сама влюбляться от всего сердца, но и расчетливо, сугубо трезво завоевывать нужных ей мужчин. Кого-то из своих многочисленных любовников она брала наглостью, кого-то – робостью, кого-то – откровенным распутством, кого-то – преувеличенной невинностью, кого-то ослепляла блеском ума. Сердечную броню «железного герцога» она пробила чудовищной, просто-таки неприлично-откровенной лестью… она буквально заливала его сладкоречивым елеем! Веллингтон привык к дифирамбам, которые некогда расточались ему как великому полководцу, хотя он был скорее удачлив, чем по-настоящему талантлив на поле брани. Теперь же, сделавшись премьер-министром, он стал мишенью критики со стороны оппозиции, которая привыкла ко вседозволенности во время правления снисходительного Каннинга. И тут вдруг дама, про которую говорят, что Каннинг был ею не в шутку пленен (да и ого-го, что вообще про нее говорят!), дама, которую друг и наставник Веллингтона, сэр Чарльз Грей, боготворит, – эта дама не сводит с Артура Уэсли глаз, из уст ее струится мед, а ее грудь – не какая-нибудь сухопарая английская, а полновесная, роскошная, по-русски щедрая – волнуется так, словно в любую минуту готова выскочить из лифа прямо в ладони «железного герцога»…
Надо же, женщина с грудью маркитантки, с глазами куртизанки, а умна, ну прямо как целый кабинет министров! Какие веские и разумные доводы приводит, чтобы убедить Веллингтона не идти на поводу у Меттерниха! Русская армия окрепла, победила турок на Балканах, взяла Варну, в Малой Азии у нее тоже сплошь виктории, которые привели к Адрианопольскому миру и признанию независимости Греции… Действительно, надо быть полным идиотом, чтобы в такой ситуации ввязываться в войну с Россией!
Англия ни во что ввязываться не стала.
Вот это была плюха для Меттерниха! Удар не только по политической системе великого австрийца, но и по его колоссальному самолюбию. И его чуть не хватил самый настоящий удар, когда он узнал, кому именно он обязан всем этим безобразием. Доротея, прелестная Доротея… ах ты ж такая и разэтакая! И Клеменс Лотер поклялся отомстить бывшей любовнице за измену и противодействие…
Поделиться книгой: