— Точно?

— К сожалению.

Босх посмотрел в окошечко. Криминалисты в вагончике, похоже, собирались выключить свет, чтобы заняться поисками отпечатков пальцев. Взгляд детектива снова остановился на простреленной ладони. Говард Элайас. Босх подумал, что не менее половины подозреваемых топчутся сейчас здесь, на холме.

— Вот дерьмо, — пробормотал Эдгар. — Такое никому не спихнешь, а, шеф?

— Думайте, что говорите, детектив, — сердито бросил Ирвинг. — Вы не у себя дома.

— Я только хочу сказать, что, если вам так уж нужен дядюшка Том, это вовсе не значит…

— Ничего подобного, — резко оборвал детектива Ирвинг. — Хотите вы того или нет, но расследование предстоит вести вам. Надеюсь, каждый отнесется к делу с максимальной серьезностью и вниманием и проявит профессионализм. Но прежде всего мне нужны результаты. Того же от вас ждет и начальник полиции. Все остальное не имеет значения. Абсолютно никакого значения.

Выдержав короткую паузу, за время которой его взгляд успел обойти всех троих детективов, Ирвинг добавил:

— В этом департаменте нет черных и белых. Мы все — синие[1].

Глава 3

Своей скандальной известностью адвокат по гражданским делам Говард Элайас вовсе не был обязан клиентам с громкими именами. К нему обращались главным образом те, кого в лучшем случае можно назвать никчемными бездельниками, а в худшем — отъявленными уголовниками. Широкая публика знала лицо и имя Элайаса в первую очередь благодаря умелому использованию им средств массовой информации, ловкой игре на напряженном нерве расизма и тому факту, что вся его адвокатская практика сводилась к одной практической цели: вчинить судебный иск департаменту полиции Лос-Анджелеса.

На протяжении вот уже двух десятков лет он обеспечивал себе более чем благополучное существование, раз за разом обращаясь в федеральный суд от имени граждан, так или иначе сталкивавшихся с департаментом полиции. Элайас предъявлял обвинения патрульным, детективам, начальнику полиции и даже институту полиции как таковому. Действовал он при этом просто и эффективно, требуя привлечь к ответственности всех, кто имел пусть даже косвенное отношение к произошедшему. Однажды, отстаивая интересы пострадавшего от клыков полицейской собаки подозреваемого в краже, Элайас подал в суд на овчарку, собаковода и все вышестоящее начальство, вплоть до шефа полиции. Для верности он добавил к списку ответчиков инструкторов школы собаководов и даже самого владельца питомника.

В многочисленных телевизионных ток-шоу и ловко срежиссированных «импровизированных» интервью на ступеньках окружного суда Элайас постоянно подавал себя как сторожевого пса расового и социального равенства, отважного одиночку, осмелившегося подать голос против нарушений, творимых фашистской и расистской полувоенной организацией, именующейся департаментом полиции Лос-Анджелеса. По мнению его критиков, в число которых входили полицейские, от рядовых до высших чинов, служащие самых различных городских ведомств и окружные прокуроры, Элайас сам был расистом, безответственные заявления которого еще более разделяли уже и без того разделенный город.

Для этих людей, которых адвокат называл не иначе, как клеветниками и очернителями, он являлся позором юридической системы, шулером и ловким фокусником, способным в любой нужный момент вытряхнуть из рукава козырную карту.

Чаще всего клиентами Элайаса становились цветные. Его способности публичного оратора, ловкое использование одних фактов и намеренное игнорирование других нередко превращали подзащитных в героев местного масштаба, символических жертв произвола полиции. Многие из обитателей южных кварталов города всерьез полагали, что только отважная борьба Говарда Элайаса не позволяет ДПЛА превратиться в оккупационную армию. В общем, он был одним из тех немногих, кого одновременно славословили в одних и поносили в других районах Лос-Анджелеса.

Мало кто из его сторонников понимал, что вся практика предприимчивого адвоката построена на одном-единственном законодательном акте. Он всегда обращался только в федеральный суд, пользуясь тем положением кодекса о гражданских правах, которое позволяло ему в каждом выигранном случае выставлять счет за свои профессиональные услуги городу Лос-Анджелесу.

Избиение Родни Кинга[2], содержащий резкую критику в адрес полиции доклад Комиссии Кристофера и последовавшие после процесса беспорядки, расколовший общество суд над О. Д. Симпсоном[3] сформировали в городе определенное, пристрастное отношение к деятельности Элайаса. В такой атмосфере ему не составляло большого труда убеждать жюри присяжных принимать решения в пользу истцов с назначением им компенсации за причиненный, порой чисто символический вред. Члены жюри не понимали, что, вынося такие вердикты, они дают Элайасу возможность вытаскивать из карманов налогоплательщиков, а значит, и своих собственных, сотни тысяч долларов.

В случае с полицейской собакой, ставшем для Элайаса знаковым, присяжные пришли к выводу, что права истца были нарушены. Однако, учитывая то обстоятельство, что истцом выступал вор, уже неоднократно арестовывавшийся и признававшийся виновным в прошлом, они назначили ему символическую компенсацию в размере одного доллара. Намерения жюри были ясны: подать определенный сигнал департаменту полиции, но никак не способствовать обогащению преступника. Однако для адвоката решение присяжных имело совсем другое значение. Победа есть победа. Пользуясь федеральными законами, он предъявил властям города счет на триста сорок тысяч долларов за оказанные профессиональные услуги. Власти возмущались и негодовали, но добились только того, что сумели сократить сумму примерно наполовину. Получалось так, что жюри, полагая, что грозит пальчиком департаменту полиции, на деле оплачивало и финансируемые Элайасом телеинтервью на Девятом канале, и его «порше», и итальянский костюм, в котором он появлялся в зале судебных заседаний, и роскошный дом в районе Болдуин-Хиллз.

Разумеется, Элайас был не одинок. Десятки адвокатов специализировались на защите попираемых полицией гражданских прав горожан, успешно пользуясь федеральными законами для пополнения собственного кармана за счет городской казны. Не все были столь циничны. Имелись и такие, кто руководствовался в своей деятельности не корыстью, а иными мотивами. Инициируемые Элайасом судебные разбирательства способствовали позитивным переменам в департаменте полиции, что не оспаривали даже его противники. Процессы, связанные с нарушениями гражданских прав, положили конец порочным методам, применяемым полицией при задержании подозреваемых и не раз приводившим к гибели задержанных. Улучшились условия содержания арестованных в местных тюрьмах. У граждан появились проверенные средства в борьбе с полицейским произволом.

И все же Элайас занимал особое место и на голову возвышался над общей массой коллег по адвокатскому цеху. Он отлично смотрелся на экране телевизора, умел убеждать, обладал талантом актера и был абсолютно беспринципен в выборе клиентов. Элайас не чурался представлять «обиженных» следователями наркодельцов, воров, обкрадывавших бедных, но жаловавшихся на грубость копов, грабителей, с легкостью расстреливавших своих жертв, но вопивших о беззаконии, когда оружие применяла полиция.

Главная тема, которую Элайас развивал каждый раз, когда на него направляли телекамеру, выражалась в нескольких словах: злоупотребление власти есть злоупотребление силой независимо от того, является жертва преступником или нет. Глядя в объектив, адвокат твердо заявлял, что если такое злоупотребление терпят в отношении виновных, то недалеко и то время, когда его целью станут невиновные.

За последние десять лет Элайас не менее сотни раз обращался в суд с иском против департамента полиции и выиграл более половины дел. Одного его имени было достаточно, чтобы у полицейского задрожали коленки. В департаменте каждый знал, что если адвокат взял вас на крючок, соскочить будет уже не просто. Элайас не шел на внесудебное урегулирование по той причине, что такое урегулирование не приносило ему никакой финансовой выгоды, а потому, попав ему на заметку, вы были обречены на незавидную роль в организованном судебном спектакле. Ваше имя будет мелькать в пресс-релизах, звучать на пресс-конференциях, снова и снова появляться в заголовках газетных статей и склоняться в телевизионных репортажах. И вам еще повезет, если вы выберетесь из всего этого целым и более-менее невредимым, да еще сохраните свой значок.

И вот теперь Говард Элайас — ангел для одних и дьявол для других — нашел свою смерть на вершине Энджелс-Флайт. Глядя в окошечко диспетчерской на оранжевый отблеск луча лазера внутри темного вагончика, Босх размышлял о том, что на смену затишью скоро придет шторм. Через два дня должен был начаться, возможно, крупнейший в карьере Элайаса процесс, уже окрещенный средствами массовой информации делом «Черного Воина». В понедельник утром окружному суду предстояло заняться отбором присяжных. То обстоятельство, что убийство адвоката произошло накануне начала судебных заседаний — а значит, по мнению общественности, ни о каком случайном совпадении не могло быть и речи, — придавало предстоящему расследованию особое значение, превращало его в событие, равнозначное — по крайней мере для прессы — землетрясению силой в семь баллов. Этнические меньшинства взвоют от ярости и праведного гнева. Белые в Вест-Сайде, с трудом скрывая страх, вполголоса заговорят о еще одном бунте. И в центре внимания всей страны снова окажется полиция Лос-Анджелеса.

Босх был готов согласиться с мнением своего чернокожего напарника, хотя и по другим причинам. Сегодня он тоже предпочел бы остаться в стороне.

— Шеф, — сказал он, поворачиваясь к Ирвингу, — когда выяснится, кто… Я хочу сказать, когда пресса пронюхает, что убит именно Элайас, нас ждут…

— Это не ваша забота, — резко бросил заместитель начальника полиции. — Ваше дело — следствие. А остальным займемся мы.

— Да Бог с ней, с прессой, — подала голос Райдер. — Вы же понимаете, как на это отреагируют в южных кварталах. Люди так просто…

— Об этом мы тоже позаботимся, — не дослушав ее, ответил Ирвинг. — Начиная со следующей смены введем в действие план повышенной готовности на случай массовых беспорядков. Перейдем на двенадцатичасовые дежурства. Посмотрим, как отреагирует город. Тот, кто видел девяносто второй, вряд ли захочет повторения. Но еще раз говорю, это не ваша забота. Вы занимаетесь расследованием. И только.

Райдер покачала головой:

— Вы не дали мне договорить. Меня волнуют не беспорядки. Я верю в тех, кто живет в южных кварталах, и не думаю, что у нас будут какие-то проблемы. Просто убийство отзовется злостью и недоверием. И если вы считаете, что мнение людей можно игнорировать, что достаточно просто вывести на улицы больше копов…

— Детектив Райдер, — снова перебил ее Ирвинг, — это не ваша забота. Ваша забота — расследование.

Босх заметил, что нетерпение и невнимание Ирвинга к тому, что говорит Райдер, представительница того самого черного населения города, уже завело ее. Он знал появившееся на ее лице выражение, а потому поспешил вступить в разговор прежде, чем напарница скажет что-нибудь лишнее.

— Нам потребуются дополнительные силы. Втроем мы только алиби будем проверять две-три недели. В таких делах действовать надо быстро. Так что нам нужны люди.

— Об этом мы тоже позаботимся, — кивнул Ирвинг. — Получите все, что надо. Но на детективов из отдела грабежей и убийств не рассчитывайте. В деле Майкла Харриса необходимо избежать конфликта интересов.

От внимания Босха не ускользнул тот факт, что Ирвинг предпочитает говорить о деле Майкла Харриса, а не о деле «Черного Воина».

— Почему мы?

— Что?

— Я понимаю, почему от расследования отстранен ОГУ, но ведь есть и другие подразделения. Например, центральное. Вы же вызвали нас, хотя мы и не на очереди. Почему?

Ирвинг шумно вздохнул.

— Детективы центрального на этой и следующей неделе заняты на курсах. Парни из ФБР показывают новые методы работы на месте преступления. Их вызовы берет на себя ОГУ. Мне позвонили сразу же, как только установили личность убитого. Я связался с начальником полиции, и мы, обсудив все, решили передать расследование вам. У вас хорошая группа. Одна из лучших. С последними четырьмя делами вы справились вполне успешно, включая то, с вареными яйцами… Да, мне рассказали. К тому же, и это, пожалуй, главное, ни у одного из вас никогда не было конфликтов с Элайасом.

Ирвинг кивнул в сторону вагончика, посмотрев при этом на Гарвуда, но капитан по-прежнему смотрел в пол.

— Никакого конфликта интересов, верно?

Все три детектива кивнули. За двадцать пять лет службы в департаменте Босха не раз обвиняли в разного рода прегрешениях, но с Говардом Элайасом их дорожки еще не пересекались. И все же объяснение Ирвинга не показалось ему полным и исчерпывающим. На одну из причин, возможно, самую главную, уже намекнул Эдгар. Оба напарника Босха были черными. И Ирвинг, несомненно, принял сей факт во внимание. Одно дело разговоры о равенстве, о «синей» расе, объединяющей всех копов, и совсем другое — практическая возможность показать камерам черное лицо.

— Шеф, я не хочу, чтобы мои люди красовались перед репортерами, — сказал Босх. — Наше дело работать, а не участвовать в шоу.

Ирвинг сердито посмотрел на него.

— Как вы меня назвали?

— Я назвал вас шефом, — удивился Босх, которого неожиданный вопрос застал врасплох.

— Вот и хорошо. А то я уж подумал, что мы здесь что-то перепутали. Вы же не считаете себя главным, детектив?

Босх снова отвернулся к окну. Лицо потеплело от прилившей к щекам крови, и это расстроило его.

— Нет.

— Отлично, — без малейшего напряжения произнес Ирвинг. — Оставляю вас с капитаном Гарвудом. Он в курсе всего, что нам пока удалось установить. Когда закончите, подойдете ко мне. Решим, что делать дальше. — Он повернулся к двери.

— Есть еще кое-что, шеф.

Босх успел взять себя в руки и спокойно смотрел в глаза заместителю начальника полиции.

— Вы знаете, что нам придется проверять копов. И не одного. Нам придется переворошить немало дел, а не только дело «Черного Воина». Поэтому я с самого начала должен знать… мы все должны знать, хотите ли вы, чтобы расследование велось по всем правилам. Потому что, когда рубят лес… — Ирвинг молчал, и Босх продолжил: — Я хочу защитить своих людей от возможных обвинений. В таких делах… требуется полная ясность.

Босх умышленно сказал это в присутствии Гарвуда и своих напарников, прекрасно зная, что Ирвингу такая откровенность не понравится. Он пошел на риск сознательно, отдавая себе отчет в том, что Гарвуд в департаменте далеко не последний человек. Босх хотел, чтобы капитан знал, как обстоит дело, знал, что его группа исполняет приказ сверху. Ведь щепки могли полететь и в сторону самого Гарвуда.

Прежде чем ответить, Ирвинг долго смотрел на подчиненного.

— Вы многое себе позволяете, детектив.

— Да, сэр. Но вы не ответили на мой вопрос.

— Рубите лес, детектив, и пусть щепки летят туда, куда летят. Убиты два человека. И не имеет значения, кто они. Их убили, а так быть не должно. Работайте так, как вы умеете. И не думайте ни о чем другом.

Босх кивнул. Ирвинг, прежде чем выйти, бросил короткий взгляд на Гарвуда.

Глава 4

— Гарри? Сигаретка найдется?

— Извините, кэп, я бросаю.

— Я тоже. Пытаешься бросить, а получается, что просто куришь чужие вместо того, чтобы покупать свои.

Гарвуд вышел из угла, в котором простоял все это время, вздохнул, отодвинул ногой ящик и тяжело опустился на него. Выглядел он усталым и старым. Впрочем, с другой стороны, такой же вид был у Гарвуда и тогда, когда Босх пришел к нему в отдел двенадцать лет назад. Капитан не возбуждал в нем каких-то особенных чувств. Он был из тех начальников, которых никак нельзя обвинить в чрезмерном энтузиазме и служебном рвении. Не общался с подчиненными вне работы, не покидал без особой нужды свой кабинет. В те времена Босх считал, что, может быть, начальнику и следует вести себя иначе. Легче обойтись без преданности, чем сносить враждебность. Возможно, именно по этой причине Гарвуд и продержался так долго на одном месте.

— Похоже, на сей раз нам все-таки загнали гвоздь в задницу. — Гарвуд посмотрел на Райдер и добавил: — Извините, детектив.

У Босха запищал пейджер, он быстро снял его с ремня и посмотрел на номер на экране. Номер был не его домашний, как он надеялся, а лейтенанта Биллетс. Наверное, она хотела знать, что происходит. Если Ирвинг был с ней так же сдержан, как и с Босхом, то лейтенант не имела практически никакой информации.

— Что-то важное? — спросил Гарвуд.

— Это подождет. Поговорим здесь или пройдем к вагону?

— Сначала я расскажу, что у нас тут. А уж вы потом сами решайте, с чего начать.

Гарвуд опустил руку в карман, достал мягкую пачку «Мальборо» и принялся открывать ее.

— Вы же у меня просили закурить, — сказал Босх.

— Просил. Эта пачка у меня для экстренных случаев. Я вроде как не должен ее открывать.

Босх ухмыльнулся. Капитан Гарвуд закурил и протянул пачку детективу. Гарри на всякий случай спрятал руки в карманы, чтобы не поддаться соблазну.

— Не помешаю? — поинтересовался капитан, поднося сигарету к губам и насмешливо глядя на Босха.

— Мне — нет, кэп. Мои легкие уже прокурены. А вот ребята…

Райдер и Эдгар только покачали головами. Им, как и Босху, не терпелось услышать всю историю с самого начала.

— Ладно, слушайте, — начал наконец Гарвуд. — Вот что мы знаем. Это произошло в самом конце смены. Там есть мужик по имени Элвуд… Элвуд… секунду. — Из того же кармана, где лежала пачка «Мальборо», капитан достал небольшой служебный блокнот и открыл заложенную страницу. — Да, так и есть… Элридж. Элридж Пит. Он заправляет всей этой штуковиной. Через компьютер. Так вот, мужик уже собирался сворачиваться. По пятницам последний рейс в одиннадцать вечера. Перед тем как отправить верхний вагон вниз, он выходит из своей будки и идет к вагону, чтобы закрыть двери. Потом возвращается в операторскую, нажимает кнопку и ждет прихода другого снизу. — Капитан снова заглянул в блокнот. — У этих вагонов, оказывается, даже есть свои имена. Тот, который он отсылал вниз, называется «Синай», а другой, который шел вверх, именуется «Ермон». Говорит, их окрестили в честь двух гор, упоминаемых в Библии. Пит полагает, что «Ермон» поднялся наверх пустым. Он выходит из будки, чтобы закрыть вагон… Да, забыл. На ночь оба вагона остаются на середине маршрута, рядышком.

Босх посмотрел на Райдер и, поймав ее взгляд, провел пальцем по ладони. Та кивнула и, достав из пухлой сумки ручку и блокнот, начала записывать.

— Так вот, — продолжал Гарвуд, — Элвуд… то есть Элридж… да, Элридж выходит из будки, чтобы закрыть вагон, и находит два тела. Возвращается в дежурку и звонит в полицию. Все понятно?

— Пока да. Что дальше?

Босх уже знал, какие вопросы надо задать капитану и, может быть, Питу.

— В конце концов его соединяют со мной, и я посылаю сюда четырех парней. Они приступают к работе…

— Они не установили личности убитых?

— Не сразу. Парни действовали по правилам. Сначала поговорили с Элриджем Питом, потом осмотрели место преступления и стали ждать ребят из службы коронера. У убитого не оказалось ни бумажника, ни часов. Кейс тоже пропал, если, конечно, вообще был. Зато в кармане обнаружилось письмо, адресованное Говарду Элайасу. Вот тогда они и поняли, кто это. Разумеется, сразу же позвонили мне, я позвонил Ирвингу, он связался с шефом, а уже потом было решено вызвать тебя.

Гарвуд произнес последние слова так, будто лично принимал участие в процессе принятия решения. Босх посмотрел в окно. Число детективов уменьшилось, хотя и незначительно.

— По-моему, ваши парни позвонили не только вам, капитан, — сказал он.

Гарвуд тоже выглянул в окно, причем сделал это с таким видом, словно в присутствии на месте преступления по меньшей мере пятнадцати детективов не было ничего необычного.

— Наверное.

— Ладно, что еще? Что еще они успели сделать до того, как поняли, кто это и что делом будут заниматься другие?

— Ну, как я уже сказал, они потолковали с Элриджем Питом и осмотрели участок вокруг вагона.

— Гильзы нашли?

— Нет. Тот, кто стрелял, парень осторожный. Подобрал все гильзы. Мы уже знаем, что он пользовался девяткой[4].

— Как вы это установили?

— По второй жертве, женщине. Пуля прошла навылет, ударилась о стальную раму окна, сплющилась и упала на пол. Для трассеологического анализа не годится, но насчет калибра сомнений нет. Хоффман сказал, что, похоже, стреляли из служебного револьвера. Может быть, вскрытие и баллистическая экспертиза дадут что-то новое. Если, конечно, ты увидишь их результаты.

Отлично, подумал Босх. Девятка — оружие полицейских. И то, что убийца собрал гильзы, тоже говорит о многом. Такое не часто увидишь.

— На мой взгляд, дело было так, — продолжал капитан. — Элайас словил пулю сразу после того, как шагнул на ступеньку. Парень подошел к нему со спины и выстрелил в задницу.

— В задницу?

— Точно. Первый выстрел в задницу. Понимаешь? Элайас ставит ногу на ступеньку, поднимается, а убийца как раз спускает курок.

— И что потом?