Оглушительный голос замолк, проповедник переводил дыхание. Толпа замерла и отхлынула чуть назад, отброшенная волной громового голоса, которым владел этот тщедушный человечек.

Он продолжал, громко крича:

– Каждый из вас пусть подумает о жизни, которой он жил до войны! Неужели вы не верите, что все страдания, все эти разрушения есть не что иное, как божье наказание за ваши грехи? А теперь юные девы блудят с вражескими солдатами, молодые отроки клянчат у них сигареты. Пуф-пуф! – Он изобразил губами затяжку, и его лицо исказила маниакальная ненависть. – По субботним дням люди отправляются в деревни красть или торговать. Храм господень стоит опустелый. Мы сами призываем на свои головы разрушение. Говорю вам: покайтесь! Покайтесь! Покайтесь! – он теперь истерически выплевывал слова нескончаемым потоком. – Уверуйте в господа нашего Иисуса Христа, уверуйте в бога единого, уверуйте в бога, уверуйте в господа нашего единого Иисуса Христа.

Он остановился и потом угрожающим тоном прокричал, бросая слушателям в лицо резкие обвинения:

– Все вы грешники, все вы прокляты и обречены на адовы муки вечные! Я вижу на лицах у вас улыбки. Вам себя жаль. Но почему господь заставил нас так страдать? Вы задавали себе этот вопрос?

Кто– то из толпы, передразнивая его, выкрикнул:

– Это не господь нас наказал, это америкашки своими бомбардировщиками.

В толпе засмеялись. Человек на скамейке подождал, пока стихнет смех, и, вглядываясь в сумерки, указал на женщину в черном и дико, мстительно закричал:

– Ты, женщина, ты смеешься в лицо господу?

Где твои дети? Где твой муж? – потом он указал пальцем на молодого парня рядом с Моской. – Посмотрите! – обратился он к толпе, и все повернули головы туда, куда указывал его палец. – Вот еще один зубоскал, еще один молодой человек, надежда Германии. Его дитя страдает за его грехи, а он смеется над божьим гневом. Погоди, зубоскал, в лице твоего дитяти я вижу твое наказание.

Подожди. Смотри на свое дитя и жди. – С негодованием и ненавистью он стал указывать на другие лица в толпе.

Молодой парень поставил девочку на землю и попросил Геллу присмотреть за ней. Потом, расталкивая людей, он стал пробираться к проповеднику и выскочил прямо перед ним. Одним молниеносным ударом он свалил маленького проповедника на землю, надавил ему коленом на грудь, схватил его за волосы и стал колотить его птичьей головой о цементное покрытие парковой дорожки. Потом он поднялся.

Толпа рассеялась. Молодой парень взял свою дочку и пошел по парку прочь. И словно по мановению волшебной палочки большинство людей куда-то исчезли. Проповедник лежал без движения на земле.

Кто– то помог ему подняться. С его густых курчавых волос капала кровь, ручейки крови, струившиеся по лбу, застыли на лице красной маской.

Гелла отвернулась, а Моска взял ее под руку и повел по улице. Он заметил, что она сильно побледнела – наверное, подумал он, от вида крови.

– Лучше тебе сегодня посидеть дома с фрау Заундерс, – решил он и добавил, словно оправдываясь за то, что не вмешался:

– Это не наше дело.

Моска, Лео и Эдди Кэссин сидели в гостиной у Миддлтонов. Кроме реквизированной мебели, которая оставалась в квартире, все остальное было уже упаковано в деревянные ящики, выстроившиеся вдоль стен.

– Итак, вы в самом деле собираетесь поехать на Нюрнбергский процесс? – спросил Гордон у Лео. – Когда вы отправляетесь?

– Сегодня вечером, – ответил Лео. – Я хочу провести ночь в дороге.

– Ну, так задайте перцу этим сволочам там! – сказала Энн Миддлтон. – И если вам понадобится солгать, чтобы доказать, что они заслуживают того, что их ожидает, солгите!

– Мне не надо лгать, – возразил Лео. – Я еще все очень хорошо помню.

– Я должен попросить у вас прощения, – сказал Гордон, – за свое поведение в тот день, когда вы у нас были. Наверное, я вел себя с вами очень грубо.

Лео махнул рукой:

– Да нет же, я все понимаю. Мой отец был политический заключенный, коммунист. А моя мать – еврейка, вот почему меня посадили. Хотя мой отец был политический. Разумеется, после пакта Сталина – Гитлера он потерял веру. Он понял, что они оба друг друга стоят.

Профессора, сидящего в углу перед шахматным столиком с вежливой улыбкой на лице, это бестактное замечание испугало. С паническим чувством он заметил, что в Гордоне Миддлтоне зреет гнев, и, не желая быть свидетелем словесного излияния этого гнева, он поспешил уйти. Ярость приводила его теперь в уныние.

– Мне пора, – сказал он. – У меня скоро урок. – Он попрощался с Гордоном и Энн. – Позвольте пожелать вам приятного путешествия в Америку и всего вам хорошего. Мне было очень приятно с вами общаться.

Гордон проводил его до двери и радушно сказал:

– Надеюсь, вы не забудете писать нам, профессор. Я буду ждать ваших сообщений о том, что происходит в Германии.

Профессор склонил голову:

– Конечно, конечно.

Он уже твердо решил не поддерживать никаких контактов с Гордоном Миддлтоном. Любая связь с коммунистом, даже таким безвредным, может в будущем принести ему немало непредсказуемых несчастий.

– Подождите, подождите! – Гордон вернулся с профессором обратно в комнату. – Лео, я только что вспомнил, что профессор в конце недели собирается в Нюрнберг. Вы можете его подвезти или это не разрешено вашей организацией?

– Нет-нет, не стоит! – воскликнул профессор в сильном волнении. – В этом нет никакой необходимости.

– Мне это нетрудно, – сказал Лео.

– Нет, – сказал профессор. Теперь он уже был на грани истерики. – У меня есть билет на поезд, все в порядке. Пожалуйста, я же знаю, что для вас это большое неудобство.

– Хорошо, профессор, – сказал Гордон примирительно и повел его к двери.

Когда Гордон вернулся, Моска спросил:

– Чего это он так раскудахтался?

Гордон взглянул на Лео.

– Он очень щепетильный человек. Его сын военный преступник и обвиняется за какие-то мелкие преступления. Я не знаю, в чем дело, но знаю, что судит его германский суд, а не оккупационный трибунал, так что дело, вероятно, не очень серьезное. Наверное, он побоялся, что Лео об этом узнает и решит, что его сын работал в концлагере, а это, разумеется, вовсе не так. Ты же не будешь возражать, Лео?

– Нет, конечно, – ответил Лео.

– Вот что я вам скажу, – продолжал Гордон. – Завтра я к нему схожу. У меня будет время.

И скажу, что ты его подхватишь завтра вечером.

Как только он поймет, что ты все знаешь, он не откажется. Хорошо?

– Конечно, – ответил Лео. – Очень здорово, что ты заботишься об этом старике.

Энн Миддлтон бросила на него косой взгляд, но Лео вовсе не иронизировал. Он был абсолютно искренен. Она улыбнулась.

– Гордон всегда заботится о тех, кого он обращает в свою веру, – сказала она.

– Я вовсе не обратил его в свою веру, Энн, – возразил Гордон своим рокочущим низким голосом, – но, думаю, кое-что в его сознание я заронил. Он умеет слушать. – Гордон сделал паузу и тихо, но в то же время с легкой укоризной сказал:

– Вряд ли «обратить в свою веру» в данном случае удачное выражение.

Все молчали.

– Когда ты собираешься вернуться? – спросил Моска у Лео.

Лео усмехнулся:

– Не беспокойся, я не опоздаю.

– Куда? – удивилась Энн Миддлтон.

– Я собираюсь стать крестным отцом, – сказал Лео. – У меня и подарок уже есть.

– Как жаль, что я не увижу новорожденного! – сказала Энн. – И очень жаль, что Гелла не смогла прийти сегодня. Надеюсь, она не очень плохо себя чувствует?

– Не очень, – ответил Моска. – Она просто сегодня много ходила. Хотела прийти, но я отсоветовал ей выходить из дому.

– Да ладно уж, кто мы такие, в конце концов! – сказала Энн шутливо, но в ее голосе послышался упрек. Эдди Кэссин, безмолвно сидевший до сих пор в кресле в углу, открыл глаза. Он дремал. Он терпеть не мог ходить в гости к семейным парам. Видя чужих жен дома, в присутствии мужей, он их чуть ли не ненавидел, а Энн Миддлтон ему совсем не нравилась. Она всегда держалась независимо, обладала вздорным нравом и к нему относилась с насмешливым высокомерием.

Моска ухмыльнулся.

– Ты же знаешь, что я прав.

– Просто ее раздражает, что тебе наплевать на других, – сказал Гордон. – Хотел бы и я быть похожим на тебя – иногда.

Моска сказал:

– Гордон, может быть, сейчас неподходящий момент, но все же я рискну. Все на базе знают, что тебя отправляют домой, потому что ты состоишь в компартии. Я не силен в политике. Я пошел в армию еще совсем сопляком. И, наверное, в чем-то я до сих пор сопляк. Но я тебя уважаю, потому что у тебя и котелок варит, и ты не робкого десятка. Ты прекрасно понимаешь, как в этом мире все прогнило. Но, по-моему, ты не прав, потому что я не желаю верить никому, кто пытается заставить меня делать то, что хочет он, – неважно что.

Я включаю сюда и армию Соединенных Штатов, и коммунистическую партию, и Россию, и нашего хренова полковника, и так далее. – Он обернулся к Эдди Кэссину. – Ты можешь сказать, что я такое несу?

Эдди ответил сухо:

– Что ты его любишь, невзирая даже на то, что не пустил к нему Геллу.

Все захохотали.

Только Гордон не засмеялся. Его длинное лицо янки осталось бесстрастным, и он сказал Моске:

– Уж коли ты все это сказал, то я, пожалуй, тоже скажу тебе то, что уже давно собираюсь сказать, Уолтер. – Он помолчал, сцепив свои длинные костлявые пальцы. – Я знаю, что ты обо мне думаешь и что ты чувствуешь. И, возможно, ты тут ничего не можешь поделать. Ты вот говоришь, что я не прав, но у меня есть убеждения, которым я буду верен, что бы ни случилось. Я верю в человечество, верю, что жизнь на земле может быть прекрасной. И я верю, что этого можно достичь усилиями коммунистов. А ты строишь свой мир, только полагаясь на нескольких людей, которые тебе дороги. Поверь мне, это ущербный путь в жизни.

– Да? И почему же? – Моска склонил голову, и когда он снова посмотрел на Гордона, у него на лице выступили темно-красные пятна гнева.

– Потому что и ты, и эти люди находитесь во власти сил, о которых ты просто не хочешь задуматься. Ты несвободен, когда пытаешься сражаться, оставаясь на своем уровне, в своем узком кругу, на маленькой арене своей судьбы. И, когда ты сражаешься на этой арене, ты только навлекаешь ужасную опасность на людей, которые тебе дороги.

Моска ответил:

– Раз уж ты заговорил о силах, которые подчинили мою жизнь… Господи, неужели ты думаешь, я что-то об этом знаю? Я знаю, что ничего нельзя сделать. Но никому не дано мной манипулировать, никто не заставит меня поверить сегодня в одно, а завтра вдруг ни с того ни с сего поверить в прямо противоположное. И мне наплевать, правильно это или нет. Каждый день я слышу от фрицев, которые работают у нас на базе, или в офицерском общежитии, или в «Ратскелларе», что они только и ждут момента, когда смогут вместе в одних рядах идти воевать с русскими, и они ждут, что после этих слов я им сразу же отвалю сигарет.

А с той стороны, думаю, происходит все то же самое. Знаешь, чему я рад? – Он перегнулся через стол и обратил к Гордону свое раскрасневшееся от возбуждения и выпитого лицо. – Что теперь-то уж есть шанс, что все это взлетит на воздух. Все взлетят на воздух к едреной матери:

– Эй! Эй! – воскликнула Энн Миддлтон, захлопав в ладоши.

Эдди Кэссин засмеялся и вскричал:

– Черт побери, вот это речь!

Лео, казалось, был потрясен услышанным.

Моска расхохотался и сказал Гордону:

– Смотри, что ты заставил меня тут наговорить!

Гордон тоже улыбался, думая о том, что он, как всегда, забыл, насколько молод и горяч Моска и неожиданно в порыве юношеской незрелой откровенности с него слетает вся его невозмутимость.

И, пытаясь разрядить обстановку, он спросил:

– А как же Гелла и ребенок?

Моска не ответил. Энн встала, чтобы наполнить их стаканы, а Лео сказал:

– Да он только так говорит, а думает совсем иначе.

А Моска, словно не услышав этих слов, сказал Гордону:

– За них я отвечаю.

И один только Эдди Кэссин понял, что для Моски эти слова были как символ веры, которому он был готов следовать всю жизнь. А Моска улыбнулся, обведя всех взглядом, и повторил на сей раз шутливо:

– За них отвечаю я. – Он покачал головой. – Что может быть лучше?

– А почему ты с этим не согласен? – спросила Энн у Лео.

– Не знаю, – ответил Лео. – Я попал в Бухенвальд совсем молодым. Я встретил там отца, и мы довольно долгое время были вместе. Люди ведь разные. Да и Уолтер меняется. Я вот видел не раз, как он раскланивается – в буквальном смысле раскланивается при встрече со своими соседями-немцами.

Все засмеялись, а Моска раздраженно возразил:

– А я вот понять не могу, как это можно восемь лет просидеть в концлагере и быть таким, как ты, Лео. Да на твоем месте, если бы фриц на меня хотя бы косо посмотрел, я бы его мигом в больницу отправил. И, если бы мне хоть что-то сказали, что мне не по нраву, я бы им яйца отбил.

– Я попросила бы! – воскликнула Энн с притворным ужасом.

– Я этого не могу в тебе понять! – закончил Моска и усмехнулся, взглянув на Энн. Она-то использовала куда более крепкие выражения, торгуясь с «жучками» с черного рынка, которые ее обманывали.

Лео медленно сказал:

– Ты забываешь, что во мне течет немецкая кровь. И то, что делали немцы, они делали вовсе не потому, что они немцы, а потому, что они люди.

Это мне сказал отец. И, кроме того, сейчас у меня все хорошо, у меня новая жизнь, и я бы ее себе отравлял, если бы был жесток с другими.

– Ты прав, Лео, – подхватил Гордон. – Нам не нужны эмоциональные срывы, нам нужно во всем разобраться с точки зрения здравого смысла.