Проходит жизнь, проходит жизнь,

как ветерок по полю ржи.

Проходит явь, проходит сон,

любовь проходит, проходит все...

- Вот смотри, - сказал Леня Шамбор. - Вот тебе и застегнутый на все пуговицы предместкома, которого мы били что ни суббота. А расстегнулся - и вот оно... А что в нас? Что? Но мы ведь все наутро загоним на самое донышко, верно, Тим?

- Верно, - сказал Панарин. - Наливай, что ли.

Зал грохотал и гудел, метались цветные пятна, на экране телевизора Президент Всей Науки, судя по всему, учил Канта основам философии, бешеные ритмы заставляли стены вибрировать, плясали у бассейна пьяные механики с полуголыми лаборантками, кто-то рухнул, Коля Крымов сползал под стол, волоча за собой скатерть, Пастраго гадал по ладони притихшей, почти трезвой Зоечке, и каждый вопил, что приходило на пьяный ум. Шабаш раскрутился, как извлеченная из будильника пружина.

Нынче все срока закончены,

а у лагерных ворот,

что крест-накрест заколочены,

надпись: "Все ушли на фронт"...

И в лицо плеснула

мне морская соль,

это мой кораблик,

это я - Ассоль...

В зал вошла Клементина. Меньше всего Панарину хотелось видеть именно ее, именно здесь, и именно сейчас. Ежась от жгучего стыда, он непроизвольно пригнулся, но в лопатки ему уперлось что-то широкое - это Пастраго, не отрывая взгляда от Зоечки, другой рукой заставлял Панарина сидеть прямо.

- Ты что, дьявол, что ли? - севшим голосом спросил Панарин и встал, подброшенный хлестнувшим его взглядом, побрел к выходу, опустив глаза.

- Ты ко мне? - глупо спросил он, как будто сидел в кабинете.

- Ага, - кивнула Клементина. - Пошли?

Панарин обреченно побрел за ней, натыкаясь на черепах.

На улице моросил мелкий занудливый дождик, в прорехах туч колюче поблескивали звезды.

- Сюда, что ли, - сказал Панарин, открыв перед Клементиной дверцу чьей-то машины.

Они сели на передние сиденья. Света Панарин зажигать не стал. Уютно пахло бензином и прохладным железом.

- Скучно, - сказала Клементина. - Просто невыносимо.

- А проживи-ка ты здесь год. Или десять. Ты на меня, часом, не обижаешься?

- В общем, не очень. Сама дура, плохо защищалась. Говорят, ты там совершил что-то ужасно героическое, сажал охваченную пламенем машину?

- Еще раз собьешься на ваши штампы - получишь по уху, - пообещал Панарин. - По этому прелестному ушку.

- Пьян?

- В плепорцию.

- Спасения у меня искать будешь?

- Это мы запросто.

- Ну, ну! - Клементина отбросила его руки. - Слушай, почему вы так боитесь себя?

- Это мы-то?

- Это вы-то, - передразнила Клементина, - господа альбатросы, кто ж еще? Спрятались за своими ритуалами, полетами, формой, запоями, фольклором. И усердно внушаете себе, что прячетесь от полного гнуси окружающего мира. От себя вы прячетесь, и пока что не без успеха.

- Знаешь, там сидит такой бородатый хмырь - профессор Пастраго. Вот с ним бы тебе и побеседовать, явно родственные души.

- Подождет, мне с тобой интереснее. - Клементина повернула к нему лицо, удобно умостив затылок на вогнутом подголовнике. - Бравый альбатрос лишил невинности глупенькую кису... А любопытно, почему вы считаете, будто, взяв женщину, получаете право играть ею, как вещью? Может, как раз она это право получает?

- Ну, это старая песня.

- "Одиссея" тоже старая, а ее читают.

"Господи, - подумал Панарин, - ну не знаю я, что говорить и как держаться... Хоть бы ругала меня, что ли, тюрьмой грозила - а она, как назло, умная и загадочная..."

- Поди ты к черту, - сказал Панарин. - Я пьян, ясно тебе? Или не барахтайся, или иди спать.

Клементина расхохоталась - искренне, без наигрыша. Панарин сердито открыл бардачок. Он так и не вспомнил, чья это машина, но чутье не подвело - там оказалась бутылка чего-то импортного с завинчивающейся пробкой. Стал открывать, порезал палец, но открыл.

- Хватит, дай-ка сюда. - Клементина отобрала у него бутылку. Никогда не пила из горлышка, ну да... - Тим, ты меня боишься?

- Что?

- А разве нет? Ты начал проявлять вполне человеческие чувства. Мечешься вот. Мимоходом совратил глупую девчонку, а теперь мучительно соображаешь, чего от нее ждать. Успокойся. Нечего от нее ждать. Сейчас пойду в ваш кабак и буду сидеть, пока меня не подцепят. Хочешь?

- Не надо, - глухо сказал Панарин.

- Прелестно. Самое смешное, что ты мне понравился, дурак. Я и не думаю тебя жалеть - никакой ты не несчастненький, Богом и людьми обиженный, а просто очень одинокий, заплутавший в соснах дурак. Сосен, правда, не три, а значительно больше, но не в том дело...

- Это машина Бонера, - медленно сказал Панарин. - Но это означает только то, что теперь она - ничья. И ничего больше. Вопреки тому, что о нас понаписано, мы не верим ни в какие приметы-амулеты-талисманы...

- Я знаю. - Клементина положила голову ему на грудь. - Ни во что вы не верите, даже в себе и своем деле уверенность помаленьку теряете... И если ты скажешь, что любишь меня, я не поверю пока ты ни на что такое не способен. Еще предстоит очень долго делать из тебя человека... Можешь обнять, только не очень хамски.

Панарин опустил лицо в пушистые волосы.

В баре гремела музыка, кто-то, как всегда, палил по плафонам, дергались по стенам ломаные тени.

- Нет-нет, - тихо сказала Клементина. - Убери руки, не наглей. Ну выпила, так сразу все можно? - Она высвободилась. - Отвези меня домой.

Ехать пришлось всего с полкилометра.

- Пока, - сказала Клементина, чмокнула его в щеку и хлопнула дверцей. Панарин развернул машину, поехал назад, к бару. Все внутри требовало шалого выпендрежа - и, не снижая скорости, он выпрыгнул, покатился по бетону, ушиб колени и локти.

Осиротевшая машина врезалась в глухую бетонную стену склада, взметнулось гудящее желтое пламя. Панарин выпрямился и, освещенный пожаром, взвыл по-волчьи, подняв лицо к небу, черному и хмурому:

- Господи, ну неладно же что-то, все не так!

Он стоял, покачиваясь, и, ясное дело, не получил ответа с неба, а на земле и внимания никто не обратил ни на его крик, ни на пламя.

Отерев грязные ладони о брюки, прихрамывая, он вошел в бар, где все было, как до его ухода, как десять лет назад.

- Молодец, что вернулся, - сказал Пастраго. - На такую девку не годится лазить в состоянии алкогольного опьянения. Ты запомни, что эта киса - луч света в темном царстве души твоей. Может, человеком станешь - во всех смыслах.

- Ну кто ты такой, гад? - тоскливо спросил Панарин.

- Тебе мандаты показать?

- Задницу ими подотри.

- Кожа жесткая. Натуральная. Не подойдут, - серьезно сказал Пастраго. Не бери в голову, Тим. Я не дьявол и не колдун, не экстрасенс даже. Я из Таганрога, папа - грек Бонифаций, рыбку ловил, мама - русская Надя, фельдшером работала. Ныне оба на пенсии, хоть на домик им заработал... Слушай, почему вы вбили себе в голову, что вы такие уж закрытые и высокосложные? Свежему человеку просвечивать вас донельзя легко, простые вы, как сибирские валенки...

- Ты в самом деле пил?

- Еще как! Все было когда-то, было, да прошло... Остался бывший незаурядный психолог средних лет: третья стадия алкоголизма, ящик с дипломами, кембриджской мантией да десятком орденов - даже бурундийский есть. Я у них там в славные шестидесятые вылечил короля от сексуальной меланхолии, вручили самый высший, с тарелку размером. Если перевернуть, вполне окрошку наливать можно. Как-то по пьянке попробовал - ничего, подходяще... - он по-бабьи подпер щеку ладонью и заголосил:

Лондон - милый городок,

в нем - туманный холодок.

Профьюмо, министр военный,

слабым был на передок.

Он парады принимал

и с Кристиной Киллер спал...

- А завтра у нас свадьба, - сказал Панарин. - Событие для Поселка поистине уникальное...

Знаю. Вышло так оно само

спал с Кристиной Профьюмо,

а майор товарищ Пронин

ночью спрятался в трюмо...

- Хватит! - рявкнул Панарин. - Вам же страшно! Вам очень страшно себя, Варфоломей!

- Ага, - сказал Пастраго. - И тебе тоже.

- Да нет, что угодно, только не страх, я пьян...

- Да ничего ты не пьян, голубчик, - пробормотал Пастраго, буравя его взглядом, и Панарин ощутил, что в самом деле трезв, как Тютюнин до грехопадения.

- А кому было страшно, кому нет - историю это не интересует, равно как всевозможных Несторов и Анонимусов, - сказал Пастраго. - Но вот кем мы были, дерьмом или чем-то чище - историю, быть может, ой как заинтересует энное количество лет спустя... Что стоишь? Топай!

Он слабо махнул рукой и рухнул на стол, в тарелки и бокалы. Зоечка заботливо вытащила у него из-под головы осколки салатницы.

Панарин вышел на улицу, покосился на догорающий остов машины, поднял воротник куртки и не спеша прошел под моросящим дождиком полкилометра до коттеджа. Осторожно постучал в стекло зажигалкой.

Клементина сразу же его впустила.

6

Вот и окончен последний полет.

Черные горы. Малиновый лед.

Грустные краски заката.

Больше не резать крылом небеса.

Но не согласны с судьбою глаза

темная воля крылата...

Л.Замятнин

Утром Панарин обнаружил на доске объявлений два новых приказа. Первый извещал, что с сегодняшнего дня профессор и доктор гонорис кауза В.Б.Пастраго назначается главным психологом медсанчасти Поселка. Вторым объявлялся строгий выговор предместкома Тютюнину - за катание в ночное время и в нетрезвом виде на казенной корове и распевание при этом романсов упадочно-нигилистического содержания.

Уже активно действовал Комитет Организации Бракосочетания КОБРА. Работа нашлась с момента учреждения комитета - на Площади имени Покорения Антимира объявился вдребезину пьяный Тютюнин с балалайкой, он брел и орал:

Я в деле, и со мною нож,

и в этот миг меня не трожь...

Его отловили и без лишнего шума запихнули в подвал магазина "Молоко". Следом туда же угодили Балабашкин, Станчев, трое отгульных механиков и поднятый с четверенек возле бара гайлендер Брюс. Им поставили ящик вермута, велели громко не орать и заперли на висячий замок. Появился профессор Пастраго в хорошо сидящем смокинге, с настоящей хризантемой в петлице. Его обыскали и, не найдя ничего алкогольного, пропустили на площадь, куда уже стекались принаряженные и трезвые аборигены. Нетрезвых задерживали и уволакивали к Тютюнину сотоварищи. КОБРА работала с неумолимой быстротой своей ползучей тезки - бдительный Леня Шамбор, чей интеллект с похмелья был обострен, ухитрился разоблачить Колю Крымова, запрятавшего фляжку с коньяком внутрь пышного букета.

- Вот, ведь можете, - сказала Панарину Клементина. - Можете?

- Ага, - сказал Панарин. - Денек-то мы можем, чего уж там... Ты что такая ненормально веселая?

- Свадьба же.

Клементина надела голубое кружевное платье, улыбчиво щурилась и пристукивала каблучками. Над Поселком гонялись за редкими облачками оранжевые самолеты метеослужбы, выпускали туманные шлейфы йодистого серебра, и облачка таяли. Динамики с утра без передышки услаждали Поселок Чайковским и Глиэром. Царило солнечное благолепие, носили цветы и ящики с шампанским. Объявился вдруг Шалыган - побритый и причесанный, в черной тройке, украшенной десятком орденских планок, при галстуке Айви Лиг и букетике гвоздик. На него обалдело оглядывались.