— Я сказал все, что намеревался, господин Кэри, а теперь прошу меня извинить…

Я пока не придумал способа, как связаться с Альфредом Баумом. Не мог же я справиться о нем прямо здесь, в штаб-квартире ДСТ. Если бы его начальство узнало, что я им интересуюсь, оно бы этому контакту помешало, да и сам он не захотел бы рисковать.

Отложив Баума на потом, я прошел несколько кварталов по улице Фобур-Сент-Оноре, направляясь в английское консульство. Мне нужна была Изабелл.

При моем появлении она закрыла ящик стола и улыбнулась:

— Ты по делу или просто так, моя радость?

— И то, и другое, Изабел. Давай послушаем музыку, хорошо? А то в этих стенах микрофоны — сколько от них не избавляйся, они все тут.

Она включила стоявший на столе транзистор, и дальнейшая наша беседа протекала на фоне Гайдна. Нарушив правила, я рассказал Изабел о том, что привело меня в Париж и что я успел сделать. Она слушала, вытянув и скрестив длинные ноги, сложив неподвижно руки. Зеленоватые холодные глаза смотрели мне в лицо, не мигая. Принимать красивые и ленивые позы Изабел научилась то ли в музее Родена, то ли в поместье своих родителей в Шропшире. Приобретение подобных навыков — удовольствие дорогое.

— Положи это к себе в сумочку, — я протянул записку на имя Пабджоя, предназначенную к посылке дипломатической почтой и зашифрованную так, что если кто её и прочтет, то решит, что автор просто спятил.

— Могу я ещё как-нибудь тебе помочь? — осведомилась Изабел.

— Можешь. Поужинай со мной. Заеду в девять. Если запоздаю — подожди. В семь у меня назначена деловая встреча, вдруг она затянется.

Следующих несколько часов я провел в архиве газеты "Монд", затем долго пытался найти домашний телефон Альфреда Баума, но в телефонной книге значилась целая дюжина А. Баумов, и я не знал, которого выбрать. В папке Маршана обнаружились две статьи Сегюра, которых не было в архиве "Юманите", и биографический очерк, опубликованный в свое время в "Монд", из него я узнал о ранних годах Маршана.

Попросив досье Марка Сегюра, журналиста, я получил ещё одну папку вырезок — в основном, это были сообщения о его смерти, последовавшей 3 июня 1950 года, и полицейские отчеты.

"Либерасьон", 4 июня 1950 г.

"Марк Сегюр, наш выдающийся и уважаемый автор погиб вчера утром, когда его автомобиль потерпел аварию на шоссе между Бурже и Леве. Бывшая с ним жена тяжело пострадала и доставлена в Бурже, в больницу "Шарите". Повидимому, машина на большой скорости потеряла управление и врезалась в дерево у обочины. Мадам Сегюр пока не пришла в сознание и не в состоянии рассказать, как произошло несчастье.

Марк Сегюр работал по редакционному заданию, готовил серию материалов о Сопротивлении, в частности о некоторых его аспектах, оказавшихся после войны — эта тема была предметом его внимания все последние годы…". Далее шла речь о журналистском таланте М. Сегюра и прочих вещах, меня не интересовавших.

"Либерасьон", 7 июня 1950 г.

"Вчера впервые Ариана Сегюр смогла побеседовать с инспектором полиции города Бурже по поводу автомобильной аварии, в которой погиб её муж, наш давний талантливый автор Марк Сегюр. К сожалению, её показания мало добавили к картине случившегося. По словам мадам Сегюр, она в пути задремала и не поняла, что произошло. Расследование показало, что к потере управления привела поломка шестерни руля. Деталь выглядит так, будто её подпилили, что и привело к неизбежной поломке. Проводить сдедствие назначен судья Альфред Андре".

Вполне в духе французской прессы — начать о чем-то интересном и бросить все на полпути. Меня начало всерьез увлекать это дело.

"Либерасьон" 28 июля 1950 года.

"Судья А. Андре, ведущий следствие по делу Марка Сегюра, сообщил вчера, что дело попадает в раздел нераскрытых преступлений. Судебное расследование и интенсивный поиск, проведенный полицией, ни к чему не привели. Подозреваемых нет. Можно предположить, что кому-то хотелось, чтобы репортаж, над которым работал покойный, не появился на свет, однако сотрудники нашей газеты не знают, чему именно он был посвящен, и потому не могут помочь следствию".

Еще одна загадка. Полицейские, побывавшие в квартире Сегюра через два дня после аварии, не нашли (во всяком случае, заявили, будто не нашли) никаких блокнотов или бумаг, касающихся его последнего задания. В машине, если верить полиции, тоже ничего не обнаружено. Не странно ли это? В чьих интересах было спрятать или уничтожить материалы?

Трудно поверить, что редакция газеты, публиковавшая статьи Сегюра, так-таки и не знала, чем он занимался. Конечно же, последняя его поездка была связана с каким-то исследованием из той же серии. Кто должен был стать персонажем новой статьи? И куда подевались его записки? Журналист без блокнота — что за чушь! Однако все мои доводы повисли в воздухе — события произошли четверть века назад. Разве что попытаться отыскать Ариану Сегюр вдруг она что-нибудь вспомнит? Да, но как её найти? Может, её и в живых-то давно нет. Я терялся в догадках — помочь мог хорошо осведомленный человек. Кто-нибудь вроде Альфреда Баума.

Вернувшись в половине седьмого в отель, я проверил, на месте ли волосок, заложенный в роман Ле Карре, и заложил ещё один в стопку белья и рубашек, сложенных в шкафу. Потом запер комнату, спустился вниз и, оставляя ключ у портье, спросил его, как пройти к авеню Вильер (место не хуже всякого другого, если надо сбить со следа шпиков). Дошел до кинотеатра на площади Мадлен, купил билет, расположился в зале поближе к двери с надписью "Выход" — и улизнул через неё тут же, бросив прощальный взгляд на знакомого юнца, того, что следил за мной на Северном вокзале, а теперь как раз уселся на два ряда позади меня. Через боковой выход я попал на улицу Виньон и сразу поймал такси. Весь путь от отеля занял семь минут.

Такси я отпустил на правом берегу и перешел Сену по мосту Карусель. Было темно, холодно, под ногами хлюпало. Работающий люд разъезжался по домам; по мосту и по набережным несся густой поток машин.

Перед подъездом дома номер 16 стоял полицейский. А у обочины тротуара красовался "ситроен" с номером парижской префектуры. Пройдя мимо, я зашел в ближайшее кафе и набрал номер Артуняна. Тут же ответил незнакомый бас с явно южным выговором.

— Месье Артуняна, будьте добры, — я постарался, чтобы эта короткая фраза прозвучала с итальянским акцентом.

— Кто спрашивает?

— Месье Франкони, его знакомый.

— Он не может подойти.

— Случилось что-нибудь? Ему хуже?

— Не могу сказать.

— А вы кто?

— Полиция.

— Не могу ли я поговорить с мадам Артунян?

— Не можете, — и трубку положили.

Перейдя через дорогу, из другого кафе я позвонил в агентство "Рейтер" и попросил к телефону Артура Уэддерборна.

— Приветствиями обменяемся потом, Артур. А сейчас скажи, есть свежая сводка об убийствах в Париже?

— Где именно? — вопрос прозвучал обыденно, будто Артур разговаривал с приятелем, с которым всего полчаса назад расстался.

— Набережная Вольтер. Имя — Артунян.

— Не вешай трубку, сейчас посмотрю. Ага, вот он. Арам Артунян, торговец драгоценными камнями, найден сегодня утром убитым в своей квартире на набережной Вольтер, шестнадцать. Выстрел в голову. Жены не было дома, полицию она вызвала, как только вернулась. Подозревается, что убийство совершено вором, хотя дверь оказалась запертой изнутри. Это все.

— Спасибо, Артур, я ещё тебе позвоню.

— Постой, а как…, — я невежливо повесил трубку.

Изабел Рейд-Нортер, когда я заявился в маленькую квартирку, которую она снимала на улице Конвенсьон, сразу успокоила меня, плеснув в бокал шотландского виски и добавив пару кусочков льда. Пока она принимала ванну, я пил и размышлял о том, что произошло. Интригующие всплески воды в ванной и музыка группы "Пинк Флойд", хозяйка поставила пластинку, чтобы я не скучал в одиночестве — мне не мешали.

Изабел вышла из ванной, завернувшись в полотенце, и принялась собираться, болтая при этом обо всяких пустяках. Супруге посла досталось от неё по первое число.

— Знаешь, такая маленькая, хитрая всезнайка, — заключила она разгром репутации этой особы и повернулась ко мне спиной, чтобы я застегнул ей лифчик, однако ловко вывернулась, когда я захотел поправить кое-что спереди, — Вечно каркает, предвещает всем неприятности. Сэр Рой, конечно, полное ничтожество, но даже он не заслуживает такой дурищи. Живи она в Индии, её бы там принимали за священную корову.

Она подняла с полу какую-то мятую серую тряпку, влезла в неё — и оказалось, что это вовсе не тряпка, а изумительное платье от Миссони, красиво обтянувшее её плечи и бедра. Два мазка светлой помадой, две капли хороших духов и резкое движение головой, которое в миг привело в порядок растрепавшиеся волосы.

— Allons — идем же! — воскликнула она, — Меня пора покормить!

Мы отправились в хорошо знакомое и любимое кафе на улице Вожирар. За ужином я выложил свои профессиональные заботы вместе с только что родившимися теориями. Изабел слушала, не отрывая красивых глаз от моего лица. Поела немного, аккуратно вытерла салфеткой уголки довольно большого рта и отвела узкой рукой белокурый завиток со лба.

— Придется признать, — сказала она, — что бедняга Артунян лишился жизни из-за тебя. Случайный грабитель и к тому же убийца, явившийся сразу после твоего к нему визита, — совпадение немыслимое.

— Сам знаю. И сожалею.

— Пока вижу четыре варианта. Выпью кофе — может, и ещё что-нибудь на ум придет… Иностранная разведка, контрразведка, полиция или кем-то из них нанятый убийца. Кто бы это ни был — с тобой-то уж он церемониться не станет.

— Это точно.

— Врагов у тебя уже предостаточно, дорогой. По-моему, пора смываться.

Я засмеялся:

— Как говорил в древности один неустрашимый китайский воин, из тридцати шести приемов борьбы самый лучший — быстро убежать. Жаль, в моем контракте этого пункта нет.

— Ну будь хотя бы поосторожней, Кэри, я ведь тебя люблю, — усмехнулась Изабел, это была наша с ней привычная шутка. — До меня ехать недалеко, скажи официанту, пусть поторопится со сдачей.

ГЛАВА 4

Портье вместе с ключом подал мне записку: месье Шаван просит месье Пэнмура позвонить ему, как только вернется. И номер телефона. В моей комнате все было в порядке: видно, те, кто за мной следил, отвязались. Я собрался было выйти на улицу и позвонить из автомата, но передумал: по правде сказать, к этому часу я здорово устал. И позвонил прямо из номера.

Подслушивающая аппаратура во Франции износилась и устарела. Если понимающий человек вслушается в тихие шорохи и позвякивания в трубке и заметит при этом неправильные интервалы между гудками и эхо в тот момент, когда снимается трубка, он без труда сообразит, что данный аппарат прослушивается. Мой, к примеру, прослушивался.

— Да? — ответил скрипучий и при этом властный голос.

— Это Пэнмур, но я из отеля. — Это "но" кое-что скажет человеку, если он неглуп.

— Отлично. Через полчаса будьте возле той конторы, в которую отправились вчера, выйдя от Артуняна. — И трубку положили.

Я не стал тратить время на то, чтобы избавиться от следившего за мной полицейского, — пусть его следит, и ровно без десяти одиннадцать стоял на тротуаре напротив входа в редакцию "Юманите" в ожидании, пока кто-нибудь проявит ко мне интерес. Минут через пять из черного "Рено", припаркованного сразу за фургоном с надписью "Юманите" на борту, вылез человек и медленно пересек улицу, направляясь ко мне.

— Месье Пэнмур?

— Да. Месье Шаван?

Мне не ответили. В свете, падавшем из окон редакции, лицо подошедшего казалось неестественно бледным и пятнистым, будто простокваша. Черные сальные волосы прилипли к черепу, одежда сидит нескладно — дефективный переросток, на редкость непривлекательный молодой человек.

— Ступайте за мной, — он насилу выговорил эту фразу.

Я пошел за ним к "Рено", юнец распахнул заднюю дверь, я сел в машину и обнаружил, что там уже поместился второй, точно такой же — этот вообще не глянул в мою сторону. Почему я не позвонил Изабел? Мог дать ей номер телефона Шавана, посвятил бы в свой план… Впрочем — какой там мой план? Похоже, тут все решено без меня. Машина тронулась.

— Куда мы едем?

— К месье Шавану, — ответил синевато-бледный, что сидел за рулем. Машину он вел профессионально — левый локоть высунут в окно, пальцы на руле, ноги — от каблука до пальцев — в действии. Машина легко прокладывала путь в потоке любителей поздней езды, маневрировал он отлично. Красивая езда, ничего не скажешь. Я пытался собраться с мыслями. На площади Репюблик свернули к северу, от Барбес-Рошешуар направились влево, к бульвару Клиши. Здесь, в районе ночных клубов, театров-кабаре, стриптизных и прочих сомнительных заведений на тротуарах толпились проститутки, многие стояли неподвижно, будто манекены, выставленные из витрин за ненадобностью. Все как одна в мини-юбках, хотя остальным женщинам уже давным-давно надоело выставлять на всеобщее обозрение голые ляжки. Вероятно, мини и придуманы-то были для профессиональных целей. Девицы тут были любых мастей и размеров и атаковали все, что движется.

С площади Пигаль мы свернули влево, потом ещё раз влево, на улицу Виктора Массе и уткнулись носом в площадку для паркинга. Отсюда всего несколько шагов оказалось до помещения, которое, вероятно, некогда служило магазином. Теперь же окна были зашторены, и голубая неоновая вывеска возвещала: "Sexy-Bizarre" — "Диковинки секса". Следующая дверь вела в заведение "La poule" — "Курочка", а напротив помещался "Дансинг Пигаль". Возле "Диковинок" на тротуаре стоял страж — унылого вида негр в ливрее со множеством пуговиц. Он распахнул перед нами двери и мы вошли. Сначала бледный, за ним я и замыкающим молчун. В таком порядке.

В зале было битком, — табачный дым плавал над головами. Кто-то, невидимый в дыму и в толчее, наигрывал на фортепиано "Блюз на Бейзин-стрит", мелодию поддерживал ударник, у дальней стены располагалась маленькая сцена с отдернутым занавесом — предполагалось какое-то шоу. Поперек занавеса шла надпись "Миранда — истинное чудо!". Если уж все эти люди ради Миранды добровольно дали себя затолкать в подобную дыру, где глоток воздуха — подарок, а шампанское — турецкого происхождения, то на ней лежит поистине гигантская ответственность. Не успел я прикинуть, что бы это такое она могла показать почтеннейшей публике, как мой юный вожатый буркнул "сюда", и мы продрались сквозь толпу к незаметной двери сбоку от сцены. За ней оказался короткий коридор, в конце его — ещё дверь, которая вела в комнату с большим зеркалом, раскрытым шкафом и тремя креслами. В одном сидела девица с туго завитыми белесыми волосами и примеряла черный парик. Кимоно её при этом спустилось до пояса. В зеркале я увидел её лицо напряженное, жесткое, довольно красивое, очень парижское. Лицо профессионалки. Плечи были хороши, обнаженные груди казались твердыми, соски торчали — сквозь каждый продернуто тонкое золотое кольцо не меньше дюйма диаметром. Кольца соединялись золотой цепочкой. Вот за какое зрелище платят свои денежки гости.

Комната оказалась проходной. Бледнолицый постучал в следующую дверь и, услышав ответное "entrez!" — "войдите", отворил её, пропустил меня, а сам остался за дверью. Наконец-то я избавился от мерзкого юнца — хоть это приятно. Альбер Шаван сидел за хлипким столиком — две пластиковые тумбочки и поверх них черный плексиглас. А сам он оказался гигантом — одновременно лысеет и седеет, крупное лицо будто побито временем и носит следы продолжительного и сильного пьянства. Маленькие глазки пристально смотрят из-под тяжелых век. Руки огромные и, похоже, умелые. Сигарета свисает из левого угла рта, дым от неё застит ему глаза, а он и внимания не обращает. Подметив где-то в складках его выразительного рта ироническую усмешку, я вдруг успокоился. Да Бог с ними, с этими подозрительными провожатыми, с Мирандой и со всеми "сексуальными диковинками" — не так уж они страшны. Рукопожатие Шавана оказалось твердым и дружеским. Я опустился на стул и закурил.

— Должен перед вами извиниться, господин Пэнмур, — начал Шаван, Молодые люди, которые вас сюда доставили, — они несимпатичны, я знаю. Это просто маленькое предупреждение.

— Они меня и пальцем не тронули, — сказал я.

— Но могли бы, если им приказать. По правде сказать, они ребята злобные и опасные. Но в моем бизнесе и таким место находится. Они ещё молоды…

Может, ему и правда неудобно за таких подручных — трудно понять.

Не спрашивая моего согласия, Шаван плеснул мне в рюмку коньяку из бутылки, стоявшей на столе. Арманьяк.

— Слышали, что случилось с Арамом?

— Слышал.

— Я был у него сегодня в два, ушел около трех. Говорили о вас.

— Он произвел на меня большое впечатление, — заметил я.

— Он был человек замечательный. Не будь он армянином, наверняка занял бы пост заместителя начальника контрразведки — никак не меньше. Работалось с ним приятно…

Он вздохнул, помолчал, потом продолжил:

— Арам рассказал, зачем вы приехали в Париж. Вы, конечно, сами понимаете: как только начнете действовать, сразу вызовете огонь на себя. Перекрестный огонь. А я, хоть и не учился военному делу, знаю: это неблагоразумно. Ни один нормальный человек так не поступает.

— Я не совсем нормален. У меня задание, я его собираюсь выполнить что же тут нормального?

Шаван позволил себе улыбнуться, но тут же посуровел. Из-за двери донесся женский визг, потом сердитый мужской голос, и все стихло: скандал подавлен в зародыше.

— Официально я ни с кем сотрудничать не собираюсь, — сказал я, — Вас это, конечно, не удивит, но ситуация складывается щекотливая. Наши люди не хотят ссориться с ДСТ, однако считают необходимым получить достоверные ответы на кое-какие вопросы. Я могу рассчитывать на сотрудничество только таких людей, которые пойдут мне навстречу вопреки желанию ДСТ. Вы — один из них, не так ли?

— Сделаю все, что смогу, — отозвался Шаван, — но ведь я не слишком хорошо знал Маршана, тем более его прошлое. Вам придется поточнее объяснить мне, что именно вы хотите узнать, и тогда я, если сам не смогу ответить, постараюсь свести вас с теми, кто знает.

— У меня возникли кое-какие предположения, — сказал я, — Первое Маршан был чьим-то агентом. Второе — завербовать его могли в любое время, начиная с войны. И третье — французские службы безопасности, в том числе контрразведка, об этом ни сном, ни духом. Допустим, в его досье, хранящимся в штаб-квартире ДСТ, не содержится ничего подозрительного. Однако если прочесть материалы не как таковые, а вкупе с тем, что мы сейчас знаем о Маршане, картина может показаться другой. Я хочу сказать, что это досье могло бы подсказать, с чего начинать поиск…

— Весьма разумный подход, — одобрительно произнес Шаван.

— Мне не терпится взглянуть на это досье…

Шаван поскреб в затылке и сказал задумчиво:

— Если кто и мог бы помочь — это Альфред Баум.

— Так и Артунян считал.

— Попробую вас и ним связать. Хотя мое личное мнение — все это пустая трата времени, — он откинулся на стуле и уставился на меня сквозь сизый дым. — Ваши люди полагают, будто Маршана шантажировали или, может, требовали от него какую-то информацию, а у него нервы не выдержали. Будто он предавал свою страну, потому что в прошлом его было нечто постыдное и кто-то об этом знал. Вполне возможно. Но что из этого следует? Думаете, французская служба безопасности вам спасибо скажет, если вы сейчас обнаружите то, что она сама должна была обнаружить лет двадцать назад? Вам что, медаль дадут за разоблачение шпиона в кабинете министров — да ещё перед самыми выборами? Не забудьте ещё тех, кто манипулировал Маршаном, если они, конечно, существуют. Вряд ли они пожмут плечами и скажут: ну и черт с ним, с этим Маршаном, умер — и ладно. Скорее испугаются, что разоблачение одного агента поведет к раскрытию других — вполне живых и вполне полезных. Друг дорогой, да кто же вам позволит ворошить это осиное гнездо, сами подумайте!

Он снова наклонился вперед, бесшумно и мягко опустил здоровенный кулак на хрупкую поверхность стола. — Никто не позволит!

— А Марк Сегюр из газеты "Либерасьон", похоже, знал секрет Маршана…

— Он давным-давно умер, ваш Сегюр! С чего вы взяли, будто он что-то знал?

Я рассказал ему о том, что прочитал в архивах "Юманите" и "Монда" и поинтересовался, можно ли отыскать вдову Сегюра.