— И ты считаешь, что с моим сердцем мне не по зубам ею руководить? — Манчини почесал покрытую коричневыми пятнами руку. — А вторая новость, которую я приготовил для вас, вот какая: к осени я намерен полностью приступить к своим прежним обязанностям — в лучшей форме, чем когда-либо прежде!

3

— Эйб, — сказал Манчини, откладывая в сторону гранки, которые он захватил домой, — устрой, чтобы мне сделали пересадку сердца.

Абрахам Зимински вздохнул. Маленький подвижный человечек со скорбным лицом и похожей на ржавую проволоку шевелюрой, он уже давно был личным врачом Манчини. Чересчур давно. По правде говоря, перед тем, как у Манчини случился инфаркт, Зимински так остро ощутил себя в положении мыши в советниках у кошки, что всерьез решил послать своего подопечного ко всем чертям, посоветовав ему подыскать себе нового врача.

— Понятно, — отозвался он, собирая карты: он раскладывал пасьянс. — Пересадка мозга — это еще куда ни шло, — продолжал он, обращаясь к воображаемой аудитории. — Но пересадка сердца?

Цокая языком, он вынул из черного докторского саквояжа стетоскоп и, заставив Манчини снять рубашку, с минуту слушал его сердце.

— А теперь, — усевшись на место, сказал он, — что это за глупые разговоры о пересадке?

Целых пять минут Манчини втолковывал ему, что, по его мнению, кроется за предложением президента об усилении контроля над продажей оружия и что лично он, Манчини, намерен делать по этому поводу.

— Фрэнк, — сказал Зимински, грустно качая головой, — я вижу тебя насквозь. Ты мечтал, чтобы произошло нечто подобное, молил бога послать предлог, который позволил бы тебе вернуться к делам.

Манчини подошел к бару и откупорил бутылку виски «Джек Дэниелс».

— Я тебе вот что скажу: доведись мне и дальше сидеть здесь без дела, я бы спятил.

Ничего удивительного, подумал Зимински, не без раздражения окинув взглядом огромную, на двух уровнях комнату. Года два назад кто-то подсказал Манчини, что в моде вещи сороковых годов, и он набил комнату невзрачной, фанерованной мебелью, игральными и музыкальными автоматами, патефонами, афишами старых кинофильмов и вывесками из жести, какие, бывало, висели над входом в лавки.

— Что ж, жизнь твоя, ты ею и распоряжаешься, — сказал Зимински, беря стакан, протянутый ему Манчини. — Могу только предупредить, что если ты будешь вести себя так, как вел сегодня, то рождество, по всей вероятности, тебе придется праздновать уже на том свете.

Манчини бросил жетон в стоящий рядом музыкальный автомат. Первая пластинка, опустившаяся на диск ярко освещенного проигрывателя, оказалась песней, которую исполнял вокальный квартет. «Мое сердце вздыхает по тебе, — пели голоса, — тоскует по тебе, истекает кровью по тебе». Он поморщился: до болезни он и внимания не обращал, как часто в популярных песнях говорится о вздыхающих, тоскующих, истекающих кровью сердцах.

— Именно для того, чтобы вести себя так, как сегодня, мне и нужна пересадка, — отозвался он и сел.

— Сколько можно повторять одно и то же! Пойми, у тебя неважное сердце, но, слава богу, не настолько уж оно и плохое. Если ты будешь смотреть на жизнь легко, избегать волнений и стрессов, жить по календарю, а не по секундомеру…

— Об этом забудь, — перебил его Манчини. — Если жить так, как советуешь ты, по-моему, лучше вообще не жить. Господи, Эйб, пора бы уж тебе понять, что я умею черпать только полной мерой. Мне нужно новое сердце, да поскорее.

— И где же ты предполагаешь достать это новое сердце? — вдруг вышел из себя Зимински, с силой ударив стаканом о стол. — В подвальном этаже «Мэйси»? — Носовым платком он вытер пролитое на стол виски. — Или ты хочешь, чтобы я дал тебе свое?

— Кончай, Эйб, я говорю серьезно.

— И я тоже. Ты, наверное, совсем спятил, Фрэнк. Пойми, пересадка сердца — дело куда более сложное, чем, например, пересадка почки. Если происходит отторжение почки, удовольствие, конечно, небольшое, но это еще не конец света. Ты снова садишься на диализ и ждешь очередного донора. Но если отторгается сердце — это все. Занавес.

Манчини тряхнул кубиком льда в стакане.

— А почему ты решил, что меня ждет отторжение?

— Потому что, во-первых, — ответил Зимински, — если почку можно хранить вне человеческого тела, то сердце нельзя. Его приходится пересаживать непосредственно от донора реципиенту. Во-вторых, подготовка реципиента к трансплантации включает обработку организма иммунодепрессантами до и после пересадки, а цель этой обработки — сделать иммуноотвечающую систему реципиента максимально толерантной к антигенам донора, так как полная тканевая совместимость возможна только у однояйцевых близнецов. Но вот тогда-то и приходит настоящая беда, ибо, если иммунный ответ подавлен, человек подвержен любой инфекции. Черт подери, я видел сидящих на иммунодепрессантах людей, у которых все лицо было изъедено язвами, как при герпесе.

— Тот, к кому я собираюсь обратиться, не применяет иммунодепрессантов, — объявил Манчини. — Ему они не нужны. Он пересаживает абсолютно совместимое сердце или какой-нибудь другой орган.

— Понятно, — мягко отозвался Зимински, с трудом удерживаясь от улыбки. — А позволь узнать, как зовут этого волшебника?

— Его фамилия Снэйт.

— Уолтер Снэйт? — Зимински едва удержал крик. — О котором было столько разговоров несколько лет назад?

Манчини кивнул.

— И ты хочешь, чтобы я поговорил о тебе с Уолтером Снэйтом? Попросил сделать пересадку сердца? Правильно я тебя понимаю?

— А что тут такого? — Манчини угрюмо посмотрел на него. — Макс Спигел получил у Снэйта новое сердце и отлично себя чувствует. Похоже, что его последняя картина принесет невиданный доход, — добавил он, словно это обстоятельство тоже было заслугой Снэйта как хирурга. — И завершил он ее досрочно, и из бюджета не вышел!

Зимински стукнул себя по голове, как делают, когда хотят пустить вдруг остановившиеся часы.

— Но, Фрэнк, — не веря услышанному, заметил он, — ведь это из-за твоих людей Снэйт лишился средств для исследований!

— Первой о нем заговорила «Вашингтон пост», — возразил Манчини, — а это не моя газета. По крайней мере пока…

— Статья в «Вашингтон пост» была разумной и объективной, а твои люди переиначили ее так, что получился скандал. Господи, Фрэнк, некоторые из твоих газет даже поместили карикатуру, где Снэйт был изображен Франкенштейном!

Но Манчини лишь отмахнулся.

— Зато сейчас Снэйт в полном порядке, — сказал он, вынимая сигару из серебряного портсигара, на котором были изображены летящие гуси. — У него две шикарные клиники: одна в Майами, а другая на Багамских островах. И деньги есть: он вложил их в недвижимость, в микропроцессоры — всего не перечислишь. — Манчини сорвал с сигары обертку, скомкал ее и щелчком отправил в камин. — Господи, да мы этому сукину сыну, если на то пошло, одолжение сделали!

— Одолжение? — возмутился Зимински. — Сделай ты подобное одолжение Дженнеру, Пастору или Листеру, в медицине по-прежнему царило бы средневековье!

Манчини чиркнул спичкой и принялся раскуривать сигару.

— Мы только сообщили, что большинству не по душе то, чем Снэйт занимался. Разве не долг прессы быть объективной?

— А чем он занимался?

— Чем-то, имеющим отношение… — Манчини как-то неопределенно взмахнул рукой, — …не помню точно, но чем-то, имеющим отношение к «пробирочным» детям… — Он помолчал, затянувшись сигарой, первой, которую позволил себе после инфаркта. — Да какое это имеет значение? — добавил он, гася спичку. — Мы, по-моему, обсуждаем, как договориться об операции, а не играем в вопросы и ответы.

— Значит, ты не знаешь?

— Предположим, не знаю, — рассердился Манчини. — Откуда мне знать, черт побери? Я издатель, а не врач.

— Тогда я объясню тебе, — твердо сказал Зимински, стремясь использовать представившуюся возможность, о которой он и мечтать не смел: ткнуть Манчини мордой в то, что принадлежавшие ему газеты, теле- и радиостанции натворили со Снэйтом. — Когда Снэйт был еще просто хирургом в больнице имени Дентона Кули, у него возникла одна идея, и, как все великие идеи, она была, в сущности, удивительно проста. Зная, что абсолютная тканевая совместимость возможна только когда делают пересадку однояйцевым близнецам, Снэйт сообразил, что, если вынуть ядро из человеческого яйца и заменить его клеточным ядром из организма, допустим, человека с больным сердцем, в конечном итоге появится генетическая модель, чье сердце можно пересадить тому человеку, который его, так сказать, сам себе взрастил.

— Под генетической моделью, насколько я уразумел, ты понимаешь «пробирочного» ребенка?

— Да, — настороженно ответил Зимински. — Но этот ребенок зачат из находящейся вне человеческого тела яйцеклетки, которая может расти лишь в искусственной матке.

Манчини кивнул.

— А затем?

— Не успел бы зародыш обрести способность ощущать боль, как Снэйт вынул бы у него сердце, перфузировал бы его, с помощью гормонов ускорил бы его рост и пересадил пациенту, из клетки которого оно было создано.

— А что сталось бы потом с ребенком?

— Что значит «потом»?

— По-моему, я задал тебе довольно простой вопрос, черт побери! — вспылил вдруг Манчини. — Что сталось бы с ребенком после того, как у него вынули сердце?

— Ребенок… — Зимински пожал плечами. — Насколько мне известно, он подлежал бы уничтожению.

— То есть его убили бы, так?

— Это не разговор! — возмутился Зимински. — Мы же не называем убийством, когда прерывают беременность, а в год делают десятки тысяч абортов и столько же происходит выкидышей.

— Есть люди, которые именно так это и называют.

— Есть люди, которые считают, что земля плоская!

— Ну ладно. Но зачем заниматься таким сомнительным делом, когда есть возможность создать механическое сердце?

— Зачем чесать ухо ногой, когда у тебя есть рука? Видишь ли, сердце это образец эффективности. В год оно делает где-то от сорока пяти до пятидесяти миллионов сокращений. Самая лучшая резина рвется после шести миллионов сокращений. Кроме того, мы не знаем, чем питать механическое сердце, как варьировать его пропускную способность, как поддерживать при этом нормальный состав крови… — Зимински презрительно махнул рукой. — Но вернемся к тому, о чем мы говорили, а именно: если бы Снэйту дали спокойно работать, трансплантация шагнула бы далеко вперед. Мы, наверное, уже перестали бы пользоваться иммунодепрессивными средствами и не воровали бы органы у мертвецов. Забыли бы про отторжение, и любой, кто нуждается в пересадке, мог бы тотчас лечь на операционный стол. — Зимински, высказав наконец все, что давно копилось у него в душе, с облегчением прикончил содержимое своего стакана. — Даже ты! — с насмешкой добавил он.

— В чем ты пытаешься меня убедить? — спросил Манчини. — Что Снэйт откажет мне в операции? Об этом идет речь?

— Не знаю, откажет или нет, — пожал плечами Зимински. — Меня лично интересует, почему ты стремишься в пациенты к человеку, которого сам же обмазал дерьмом и, по сути дела, выдворил из Нью-Йорка?

— Потому что, как я тебе уже сказал, Снэйт, пересаживая сердце, дает стопроцентную гарантию, что отторжения не произойдет.

— И ты в это веришь? — возмутился Зимински. — Фрэнк, бога ради, послушай меня: такой гарантии дать нельзя. — Тон его стал более мягким. — Я согласен, у Снэйта меньше случаев отторжения, чем у любого другого хирурга. Но все равно они есть. И твое сердце может оказаться в их числе.

Расстегнув нагрудный карман рубашки, Манчини вынул из него листок бумаги.

— Ну-ка взгляни на этот список, — сказал он, разворачивая листок и подавая его Зимински. — Это имена кое-кого из тех, кому Снэйт сделал пересадку. И, как и Спигел, все они в отличной форме.

Зимински нацепил на нос старомодные очки в металлической оправе и принялся просматривать список.

— Это та самая? — спросил он, указывая на фамилию известной на весь мир киноактрисы.

— Да.

— И ей пересадили сердце!

— Фаллопиевы трубы, — ответил Манчини. — Она всю жизнь мечтала иметь детей, но зачатых в пробирке не хотела. А в апреле наконец родила девочку.

Зимински стал читать дальше.

— И тебе ничего не кажется странным в этом списке? — закончив, спросил он.

— Странным? — нахмурился Манчини. — Что значит «странным»?

— Во-первых, все это люди богатые. Я знаю, что среди пациентов Снэйта не бывает бедняков, но и богатых он берет не всех подряд. — Зимински шлепнул по списку тыльной стороной ладони. — Те же, кто числится в этом списке, не просто богаты, они очень богаты, таким он, по-видимому, не отказывает. И подобное обстоятельство не представляется тебе странным?

— А что тут странного? Как говорится, за что платишь, то и получаешь…

Зимински вернул ему листок.

— Именно этот вопрос я и хотел задать тебе, — сказал он, снимая очки. — Сколько, по-твоему, стоит пересадка у Снэйта? Например, пересадка сердца?

— Точно не знаю. Знаю только, что Спигелу пришлось раскошелиться.

— Пятьдесят тысяч долларов? — настаивал Зимински.

— Ты шутишь! — расхохотался Манчини.

— Сто тысяч?

— Скорей, миллион.

— Миллион? — Зимински недоверчиво уставился на него. — Миллион долларов за пересадку сердца?

Почему-то вдруг разволновавшись, Зимински вскочил и забегал по комнате, бренча мелочью в кармане.

— Не понимаю, — наконец признался он. — Просто не понимаю, что надеялся Спигел приобрести за свой миллион? Снэйт получает органы там же, где и любой другой хирург, — в Службе трансплантации.

Манчини хотел что-то сказать, но Зимински не позволил.

— Послушай, давай-ка разберемся в этом деле по порядку, — предложил он, беря в руки шар с крытого синим сукном бильярдного стола. — Значит, как все происходит? К врачу привозят человека с непоправимой травмой мозга. Так? Сердце у него еще бьется, но, если исходить из общепринятых нынче понятий, под коими разумеется летальный исход, его можно считать мертвым. Поэтому врач звонит в Службу трансплантации и говорит, что может предложить им труп, у которого сердце еще бьется. Служба трансплантации сравнивает группу крови и данные тканевого типирования пострадавшего с данными состоящих у них на учете реципиентов, и наиболее совместимый реципиент, который к тому же больше других нуждается в пересадке, получает новое сердце… Предположим, Снэйт поставит тебя на учет. Тебе сорок восемь лет, а это, будем смотреть правде в глаза, никак не назовешь первой молодостью, да и сердце у тебя не слишком плохое. Поэтому, если не подвернется донор, у которого группа крови и данные тканевого типирования совпадут полностью с твоими — а одному богу известно, может ли это когда-нибудь случиться, — пересадку предпочтут сделать не тебе, а человеку более молодому, с более слабым, чем у тебя, сердцем… По крайней мере так должно быть, — добавил он, вдруг метнув шар через весь стол. — Если только те, кто заправляет Службой трансплантации, не берут у Снэйта взяток.

— Сначала ты делал из него Иисуса Христа, — проворчал Манчини, — а теперь называешь жуликом.

— Ладно, ладно! — сказал Зимински. Его вдруг осенила другая мысль. — Подожди-ка минуту… — Он почесал щеку. — А может, он покупает органы…

— Покупает органы? — забеспокоился Манчини. — Ты хочешь сказать, покупает их в морге?

— Не в морге, а у людей. У живых людей. Такое уже случалось. Еще в тридцатых годах какой-то итальянец продал для пересадки одно из своих яичек, и я сам по крайней мере слышал об одном шейхе из Саудовской Аравии, который у своего же пастуха купил себе почку… Наверное, если долго и упорно искать, то можно найти человека с нужной группой крови и соответствующими данными тканевого типирования, который согласится продать за большие деньги почку или фаллопиевы трубы. Потому что можно жить и с одной почкой, а если не хочешь детей, то и без фаллопиевых труб…

— Я согласен с твоими рассуждениями, — кивнул Манчини, взглянув на наручные часы. — Эйб, уже поздно, а мне…

— Но эти рассуждения ни к чему, когда дело касается пересадки сердца, — невозмутимо продолжал Зимински. — Ибо какой идиот продаст тебе сердце?

— Пусть ни к чему! — Манчини швырнул сигару в камин, поднялся и пошел к двери. — По правде говоря, меня это мало волнует. Откуда Снэйт возьмет мне сердце — его забота. Моя забота — заполучить себе новое сердце, а твоя… — Он остановился и ткнул пальцем в Зимински. — Твоя забота — договориться, чтобы я его получил!

4

Прорвавшись сквозь гряду темных кучевых облаков, скопившихся над международным аэропортом города Майами, принадлежащий Манчини золотистый «ДС-7» через десять минут замер в неподвижности на стоянке. Чтобы обеспечить Манчини максимальный комфорт в полете, только на внутреннее убранство самолета было затрачено два миллиона долларов. В самолете были оборудованы салон, стены которого украшали работы ранних американских примитивистов, кухня, две спальни с прилегающими к ним ванными комнатами и — недавнее нововведение — больничная палата, оснащенная самой современной телеметрической аппаратурой для того, чтобы в случае необходимости личный кардиолог Манчини мог наблюдать с помощью спутника за работой его сердца.

Пока аэродромная команда, бросившись под брюхо самолета, подключала к нему наземную энергетическую установку, к передней пассажирской двери подъехал пневмотрап. Стюард открыл дверь, и, после того как два телохранителя удостоверились, что безопасность обеспечена, в дверях появились Манчини и его ослепительно красивая молодая жена.

Как только они появились, сквозь оцепление мрачных с виду полицейских прорвалась толпа телеоператоров, фотографов и репортеров; обгоняя идущего к самолету Зимински, они помчались на стоянку, где, расталкивая друг друга локтями, постарались расположиться у подножия трапа.

Вспыхнули блицы, и миссис Манчини — сработал павловский условный рефлекс, — откинув назад свои длинные, по-модному растрепанные пепельные волосы, тотчас принялась играть роль прибывшей на премьеру кинозвезды.

Манчини в сопровождении телохранителей спустился по пневмотрапу к застывшему в ожидании лесу микрофонов. Зачем он приехал в Майами? Где остановится? Почему выступил в поддержку законопроекта о контроле над продажей огнестрельного оружия?