Идет ли богатство немногих на пользу всем прочим?

Тем не менее день за днем с телеэкранов и из динамиков на нас льются щедрым и нескончаемым потоком одни и те же призывы. Порой они откровенны до наглости, порой хитроумно замаскированы — но всякий раз, взывая к нашим интеллектуальным способностям, эмоциям либо подсознательным желаниям, они обещают, предлагают и подсовывают нам счастье (либо приятные ощущения, мгновения радости, удовольствия и восторга: гору пожизненного счастья, дозированного и выдаваемого мало-помалу, ежедневными или ежечасными порциями в мелкой монете), скрывающееся в покупке товаров, выставленных на продажу в магазинах, в обладании ими и в получаемом от них наслаждении.

Смысл этих призывов едва ли может быть более ясным: дорога к счастью лежит через покупки; общая сумма покупательной активности нации является важнейшим и наиболее надежным показателем личного счастья. В магазинах можно найти надежное лекарство от всего неприятного и неудобного — от всех тех мелких и крупных раздражителей и помех, которые препятствуют уютному, комфортабельному и непрерывно приносящему наслаждение образу жизни. Что бы магазины ни рекламировали, демонстрировали и продавали, они излечивают все реальные и мнимые жизненные невзгоды — как те, которые уже доставляют нам неприятности, так и те, встречи с которыми мы только опасаемся.

И эти призывы обращены ко всем без разбора: к тем, кто находится и на верхних, и на нижних ступенях лестницы. Эти призывы претендуют на универсальность — на пригодность во всех жизненных ситуациях и для каждого человека. Однако на практике они раскалывают общество на совокупность добросовестных, полноценных потребителей (качество, во-обще-то проявляющееся в разной степени), и на категорию не состоявшихся потребителей — тех, кто по различным причинам, но в первую очередь из-за отсутствия соответствующих ресурсов неспособен жить в соответствии с теми стандартами, к соблюдению которых приглашают и подталкивают эти призывы, непрерывно и настойчиво твердя одно и то же и в конце концов превращаясь в заповеди, обязательные для исполнения, не допускающие сомнений и не делающие исключений. Первая группа довольна своими усилиями и склонна считать свои высокие места в потребительском рейтинге справедливой и достойной наградой за свои врожденные или с трудом приобретенные способности справиться с препятствиями на пути к счастью. Вторая группа испытывает унижение, поскольку попала в категорию неполноценных существ, оказавшись на последних местах в лиге и ожидая либо уже пережив исключение из нее. Эти люди стыдятся своих неудач и их вероятных причин: отсутствия либо нехватки таланта, трудолюбия и настойчивости — поскольку все эти недостатки отныне объявлены позорными, нетерпимыми, унизительными и достойными наказания, даже если они считаются (или потому, что они считаются) пороками преодолимыми и излечимыми. На жертв конкуренции публично возлагают вину за возникающее социальное неравенство; но что более важно — они обычно соглашаются с публичным вердиктом и сами во всем себя винят — за счет самоуважения и уверенности в своих силах. Таким образом, несправедливость усугубляется оскорблением: на открытую рану обездоленности сыплется соль порицания.

Обвинения в неспособности избежать социальной второсортности распространяются и на малейшие проявления недовольства со стороны неудачников, не говоря уже об их восстании против несправедливости неравенства как такового — так же как и на всякое сочувствие и сострадание удачливых к неудачникам. Несогласие с текущим состоянием вещей и с образом жизни, ответственным за его сохранение, отныне не рассматривается как справедливая защита утраченных или украденных (хотя и объявленных неотчуждаемыми) прав человека, требующих уважать их, соблюдать их принципы и подходить ко всем людям с одной меркой, однако, по словам Ницше, «сострадать слабым и калекам» «вреднее любого порока» [5] , и по этой причине «в пощаде и жалости» к ним и к им подобным всегда скрывалась «величайшая опасность» [6; 25, р. 204].

Подобные надуманные общественные представления играют роль чрезвычайно эффективного щита, который защищает порождаемое обществом неравенство от любых серьезных покушений на него, мобилизуя широкую общественную поддержку на их сдерживание, а порой даже на их отражение и сокращение их размаха. Однако этот щит не способен помешать зарождению и накоплению гнева и ненависти в тех, кто ежедневно созерцает зрелище сверкающих призов, якобы доступных всем нынешним и будущим потребителям (причем предполагается, что обладание этими наградами равнозначно счастливой жизни), и испытывает при этом чувство вечной исключенности и изгнания с праздника жизни. Время от времени накопившийся гнев находит себе выход в недолгих оргиях разрушения (подобных случившимся пару лет назад в Тоттенхэме бунтам тех, кто не сумел стать потребителями и кому не дали стать ими) — выражающих, однако, отчаянное желание изгоев хотя бы ненадолго попасть в потребительский рай, а вовсе не намерение поставить под вопрос и оспорить фундаментальный принцип потребительского общества: аксиому о том, что стремление к счастью равнозначно шоппингу и что счастье лежит на полках магазинов в ожидании того, когда мы найдем его там.

Утверждение о виновности жертв неравенства, дополненное и увенчанное их собственной готовностью подписаться под этим вердиктом, фактически предотвращает перерождение несогласия, замешанного на унижении, в программу альтернативного образа счастливой жизни, основанного на иной организации общества. Несогласие сталкивается с участью большинства прочих аспектов человеческой близости: сплошь и рядом оно подвергается, так сказать, «дерегулированию» и «индивидуализации». Ощущение несправедливости, которое в ином случае можно было бы использовать в деле борьбы за большее равенство, оказывается обращено на ближайшие форпосты потребительства, расщепляясь на бесчисленное количество мелких обид, не поддающихся слиянию и объединению — и растрачиваясь в спорадических актах зависти и отмщения прочим индивидуумам, оказавшимся в пределах досягаемости. Разрозненные вспышки гнева дают временный выход ядовитым эмоциям, обычно обузданным и сдерживаемым, и приносят столь же недолгое облегчение — хотя лишь для того, чтобы сделать чуть менее невыносимым покорное, смиренное подчинение отвратительным и ненавистным несправедливостям повседневного существования. Кроме того, как проницательно предупреждал несколько лет назад Ричард Рорти, «если удастся отвлечь пролов от их собственной безысходности с помощью созданных средствами массовой информации псевдособытий [...] тогда сверхбогатым будет нечего бояться» [7, с. 98].

Все разновидности социального неравенства вытекают из раскола между имущими и неимущими, как еще пять веков назад отмечал Мигель Сервантес де Сааведра. Но в разные времена предметы, к обладанию которыми наиболее страстно стремились и невозможности обладания которыми наиболее страстно старались избежать, были разными. Два века назад в Европе, всего несколько десятилетий назад во многих краях, удаленных от Европы, и вплоть до нынешнего дня в некоторых из тех мест, где еще ведутся межплеменные войны и подвизаются доморощенные спасители, главным объектом, обладание которым отличает имущих от неимущих, являлись и по-прежнему являются хлеб или рис (которого вечно не хватает). Благодаря Богу, науке, технике, а также некоторым разумным политическим начинаниям мы с этим уже не сталкиваемся — из чего, разумеется, не следует, что вековечный раскол преодолен и забыт. Напротив, вожделенные вещи, недоступность которых служит причиной наиболее яростного возмущения, в наше время многочисленны и разнообразны — а их число, так же как и искушение обладать ими, растет день ото дня. Одновременно растут гнев, унижение, злоба и обида, вызванные невозможностью обладать ими,—а также желание уничтожить то, чем мы не можем завладеть. Грабежи и поджоги магазинов питаются из того же самого источника и направлены на удовлетворение того же самого стремления.

Сейчас все мы в первую очередь именно потребители — потребители по праву и в силу возложенной на нас обязанности. На следующий день после кошмара 11 сентября Джордж У Буш, призывая американцев преодолеть шок и вернуться к нормальной жизни, не нашел лучшего рецепта, чем совет «пройтись по магазинам». Уровень нашей покупательской активности и та легкость, с какой мы избавляемся от одного предмета потребления, с тем чтобы заменить его «новым и усовершенствованным», служит важнейшим показателем нашего социального положения, играя роль очков, набранных нами в погоне за жизненным успехом. Решение всех проблем, встающих на пути, уводящем нас от бед и приближающем к довольству, мы ищем в магазинах. От колыбели до гроба нас призывают и приучают видеть в магазинах аптеки, полные лекарств, позволяющих исцелить или по крайней мере смягчить все невзгоды и несчастья, встречающиеся в нашей жизни и в жизни вообще. Тем самым магазины и шоппинг в полной мере приобретают подлинно эсхатологическое измерение. Согласно знаменитой формулировке Джорджа Ритцера, супермаркеты — это наши храмы; соответственно, можно добавить, что списки покупок — наши требники, а прогулки по моллам становятся для нас паломничеством. Источником самых ярких эмоций для нас служат спонтанные покупки и избавление от вещей, потерявших для нас привлекательность, с тем чтобы заменить их более привлекательными. Полнота потребительского наслаждения означает полноту жизни. Я покупаю — следовательно, я существую. Покупать или не покупать — такой вопрос перед нами уже не стоит.

Для неудавшихся потребителей, этой современной разновидности неимущих, недоступность шоппинга является кровоточащим и болезненным стигматом неполноценной жизни, знаком никчемности и собственного ничтожества. Речь идет не только об отсутствии удовольствия, но и об отсутствии человеческого достоинства — более того, об отсутствии смысла жизни, а в конечном счете — об отсутствии права называться человеком и каких-либо иных оснований для самоуважения и уважения со стороны прочих.

Пусть для законных членов конгрегации супермаркеты служат местами богослужения и целью ритуального паломничества. Но для тех, кто подвергнут анафеме, признан дефективным и потому отлучен от Потребительской церкви, супермаркеты становятся вражескими форпостами, провокационно расположенными в местах их ссылки. Укрепленные бастионы преграждают доступ к благам, защищающим остальных от аналогичной участи: как согласился бы сам Джордж У Буш, они преграждают обратный путь (а для молодежи, которой еще не приходилось сидеть на церковной скамье, просто путь) к «нормальной жизни». Железные решетки и шторы, камеры видеонаблюдения, охранники в форме у входа и охранники в штатском, притаившиеся внутри, лишь усиливают атмосферу войны и непрекращающихся боевых действий. Эти вооруженные и тщательно охраняемые цитадели «врага, проникшего в наши ряды», служат постоянным напоминанием о вырождении и неполноценности туземного населения, об его бедственном и унизительном положении. Бросая вызов своей высокомерной и надменной неприступностью, они словно бы кричат: «Только попробуй!». Что попробовать?

Чаще и настойчивее всего в качестве ответа на этот вопрос называется «стремление к первенству». Имеется в виду стремление обыграть и опередить своего соседа или коллегу в состязании за положение в обществе. Чье-либо первенство предполагает неравенство. Социальное неравенство представляет собой естественный ареал стремления к первенству и его питательную среду — хотя в то же время является его порождением. Игра в стремление к первенству основывается на неявном предположении о том, что ущерб, причиненный неравенством, способно возместить лишь усиление неравенства. Привлекательность этой игры заключается в обещании превратить неравенство игроков из проклятья в актив, или, точнее, превратить социальное, общее проклятье неравенства в персональный актив; с этой целью критерием вашего успеха объявляется степень неудач других людей, мерилом ваших достижений — число оставшихся позади, и вообще рост вашей ценности определяется как масштаб обесценивания всех прочих.

Несколько месяцев назад Франсуа Флао опубликовал интересное исследование, посвященное идее об общем благе и тем реалиям, на которых она основывается [17]. Этот неутомимый исследователь и интерпретатор явных и скрытых тонкостей людских взаимоотношений уже долгие годы ведет борьбу против «индивидуалистической и утилитарной» концепции человека, которая в значительной степени представляет собой прямую и косвенную предпосылку западных общественных наук; она предполагает, что индивидуумы первичны, а общество вторично, и потому общество — факт совместного существования людей — необходимо объяснять, отталкиваясь от особенностей индивидуального поведения. Флао — один из наиболее последовательных и упорных сторонников противоположной точки зрения: общество первично по отношению к индивидуумам, и по этой причине мысли и действия индивидуумов, включая сам факт индивидуальных поступков, а также «индивидуальность» саму по себе, необходимо объяснять, исходя из фундаментального факта существования в рамках общества. В книге Флао об «общем благе» сводятся воедино итоги его многолетних исследований; ее можно рассматривать как обобщение и итог всей проделанной им до сих пор работы.

Основная мысль этого нового исследования, в центре внимания которого находится текущее состояние нашего радикально «индивидуалистического» общества, сводится к тому, что идея о правах человека в настоящее время используется для того, чтобы заменить ею и устранить концепцию «хорошей политики» — притом что в реальности эта идея не может не основываться на представлении об общем благе. Существование людей и их сосуществование, в сумме составляющее жизнь социума, является общим для всех нас благом, из которого и благодаря которому проистекают все культурные и социальные блага. По этой причине в своем стремлении к счастью мы должны ставить во главу угла опыт, институты и прочие культурные и естественные реалии общей жизни — а вовсе не показатели богатства, превращающие совместное существование людей в арену конкуренции, соперничества и борьбы между отдельными индивидуумами.

В своей рецензии на книгу Флао [23] Серж Одье указывает на то, что модели конвивиальности, выдвинутые Сержем Латушем и Патриком Вивере [9], приближаясь к идее, проповедуемой Флао в качестве альтернативы современному индивидуализму, имеют за своими плечами давнюю историю — хотя по большей части они существовали на редко посещаемой обочине публичной дискуссии. Уже Брийя-Саварен в изданной в 1825 г. «Физиологии вкуса» утверждал, что «гурманство», радость «сотрапезничества», то удовольствие, которое мы получаем, сидя за одним столом и делясь друг с другом едой, напитками, шутками и весельем, входят в число важнейших уз, скрепляющих общество. Нынешнее понимание идеи конвивиальности как близости, освобожденной от воздействия единых сил бюрократии и техники и не изувеченной ими, было предложено, развито и окончательно сформулировано в работах Ивана Иллича. Этот философ австрийского происхождения, католический священник и проницательный критик современного состояния общества был автором труда «Орудия конвивиальности» (1973), в котором выразил протест против «войны за выживание», ведущейся «профессиональной элитой». Впрочем, следует добавить, что коммерческие возможности, заключающиеся в привлекательности этих моделей конвивиальности, давно обнаружены и активно эксплуатируются потребительскими рынками; подобно многим прочим социальным и этическим импульсам, они подверглись коммерциализации и, как правило, помечены теми или иными торговыми марками. Кроме того, они учитываются и в статистике по ВНП — их доля в денежных суммах, переходящих из рук в руки, стабильно растет, и конца этому не видно...

Однако главный вопрос — на который у нас до сих пор нет убедительного и эмпирически обоснованного ответа — заключается в том, способны ли радости конвивиальности заменить страсть к обогащению, удовольствие от обладания поставляемыми рынком предметами потребления и прелесть первенства, складывающиеся в идею бесконечного экономического роста, в их роли практически общепризнанного рецепта счастливой жизни. Короче говоря, может ли наше стремление к радостям конвивиальности, какими бы «естественными», «присущими нам» и «спонтанными» они ни были, реализоваться в рамках преобладающего в наши дни типа общества, избежав посредничества рынков и благодаря этому не угодив в ловушку утилитаризма ?

Подобные попытки предпринимаются. В пример можно привести «Слоуфуд» — международное (и уже приближающееся к статусу глобального) движение, основанное в 1986 г. итальянцем Карло Петрини. Заявленное в качестве альтернативы фастфуду, оно направлено на сохранение традиционной и региональной кухни и поощряет разновидности земледелия и животноводства, характерные для местных экосистем. Это движение приобрело всепланетный размах, имея более 100 тысяч последователей в 150 странах мира. Параллельно с достижением своих основных целей — обеспечения устойчивого питания и содействия мелкому локальному бизнесу — оно выдвигает собственную политическую программу, направленную против глобализации сельскохозяйственной отрасли. Его неявная задача, фактически служащая для него источником вдохновения, заключается в возрождении почти забытых радостей конвивиальности, близости и сотрудничества в процессе стремления к общим целям как альтернативы жестоким удовольствиям погони за первенством и крысиных бегов. По данным «Википедии», в настоящее время «Слоуфуд» насчитывает 1300 местных ячеек — конвивиумов, в том числе 360 в Италии (где они известны как condotte), объединяющих 35 тысяч членов. Это движение является децентрализованным: у каждого конвивиума имеется свой лидер, ответственный за содействие местным фермерам, ремеслам и вкусам путем проведения региональных мероприятий — таких как мастерские вкуса, винные дегустации и фермерские рынки. К отделениям «Слоуфуд», открытым в Швейцарии (1995), Германии (1998 ), Нью - Йорке ( 2000), Франции (2003) и Японии (2005), совсем недавно прибавились британское и чилийское.

Движение «Слоуфуд» (за которым, между прочим, в 1999 г. последовала инициатива Cittas-low, сходная с ним своими задачами и ценностями и к настоящему моменту имеющая сторонников в 14 странах мира) является лишь одним примером — достаточно мелким и представляющим собой не более чем первую, осторожную попытку прощупать почву—того, что может быть сделано ради предотвращения социальной катастрофы, которая может постигнуть планету в разгар потребительской оргии, поощряемой и подстрекаемой потребительским рынком, поставившим себе на службу стремление человека к счастью—катастрофу, которая почти наверняка выпадет на нашу долю, если мы не приложим никаких усилий к тому, чтобы облегчить или исправить положение, и не станем вмешиваться в «естественное течение дел». Последнее, если никак ему не воспрепятствовать, наверняка будет означать «усугубление асимметрии, несправедливости и неравенства как между поколениями, так и между странами», как недавно предупреждал Гаральд Вельцер в своем всеобъемлющем исследовании продолжающихся и в некоторой степени неизбежных климатических изменений, в немалой степени вызванных в том числе и нашим коллективным решением стремиться к счастью, наращивая потребление [30, р. 174ff]. Впрочем, главное — то, что «мир глобального капитализма» откровенно неадекватен для того, чтобы решать, не говоря уже о том, чтобы ставить перед собой те «долгосрочные задачи», выполнение которых необходимо для предотвращения катастрофы. Нам помогут лишь не менее чем радикальное переосмысление и пересмотр нашего образа жизни и тех ценностей, на которых он основывается. Как пишет Вельцер,

именно в кризисные времена необходимо выдвигать такие проекты или по крайней мере идеи, которые прежде никому не приходили в голову. Пусть они выглядят наивными, но в реальности это совсем не так. Кроме того, что может быть более наивным, чем надежда на то, что поезд, несущий нам крупномасштабные потрясения, изменит свою скорость и направление движения, если находящиеся в нем люди побегут в противоположную сторону? Как говорил Альберт Эйнштейн, невозможно решить проблемы с помощью тех мыслительных шаблонов, которые и привели нас к ним. Необходимо изменить курс, а для этого нужно сперва остановить поезд.

И далее:

Отдельные стратегии по борьбе с климатическими изменениями играют главным образом седативную роль. Уровень международной политики позволяет надеяться на перемены лишь в отдаленном будущем, и потому культурные действия выпадают на долю среднего уровня — уровня вашего собственного общества и демократического вопроса о том, каким люди хотят видеть свое будущее... На первый план выйдут граждане, которые не ограничатся сокращением потребления — меньше поездок на машине, больше поездок на поезде, — а будут вносить культурный вклад в изменения, которые считают полезными.

Итак — когда (если) настанет беда, не говорите, что вас не предупреждали. Впрочем, и для вас, и для меня, и для всех нас наилучшим исходом было бы не доводить дело до беды, пока это еще остается в наших совместных силах...

«Естественность» социального неравенства

Нам внушили и привили веру в то, что наилучший путь к благополучию большинства — взращивать, пестовать, лелеять, поддерживать и вознаграждать способности немногих. Считается, что способности неравномерно распределяются по самой своей природе; поэтому некоторые люди предрасположены к достижениям, совершенно недоступным для других, как бы сильно те ни старались. Те, кто наделен способностями, малочисленны и встречаются редко, в то время как тех, кто обладает в лучшем случае лишь посредственными способностями, очень много; собственно, большинство из нас, представителей рода человеческого, относится к последней категории. Именно поэтому, — неустанно твердят нам,— иерархия социальных позиций и привилегий имеет вид пирамиды: чем выше находится данный уровень, тем меньше число людей, способных его достичь.

Подобные представления, облегчающие муки совести и льстящие нашему самолюбию, льстят находящимся на верхних уровнях иерархии и всячески ими поощряются. Но в качестве аргументов, позволяющих пережить разочарование и перестать корить себя за неудачи, они в каком-то смысле удобны и для тех, кто занимает нижние ступени лестницы. Кроме того, они становятся полезным предупреждением для всех тех, кто упорствует в попытках подняться выше, чем им позволяют врожденные способности. В целом эти взгляды вынуждают нас примириться со сверхъестественно, угрожающе раздутым неравенством финишных позиций, делая менее болезненными капитуляцию и признание поражения, и в то же время существенно затрудняют несогласие и сопротивление. Короче говоря, они способствуют дальнейшему бесконтрольному распространению и углублению социального неравенства. Как предположил Дэниэл Дорлинг,

социальное неравенство в богатых странах сохраняется из-за упорной веры в принципы несправедливости; людей может шокировать осознание того, насколько сомнительна идеологическая основа общества, в котором мы живем. Точно так же, как во времена рабства семейства, владевшие плантацией с рабами, не видели в этом ничего странного, и так же, как в прежние времена считалось нормальным, что женщины лишены права голоса, так и страшные несправедливости нашей эпохи многими воспринимаются как часть естественного порядка вещей [11, р. 13].

В своем фундаментальном исследовании массовой реакции на неравенство («Несправедливость: социальные основы подчинения и бунта») Баррингтон Мур-младший указывает, что в оппозиции между идеями «справедливости» и «несправедливости» первичным является именно второе, «немаркированное» понятие — в то время как его противоположность, понятие «справедливости», обычно определяется через другую половину пары [24]. В любом конкретном социальном окружении стандарты справедливости, так сказать, подсказываются, предлагаются или даже диктуются теми видами несправедливости, которые в данный момент кажутся наиболее неприятными, наиболее болезненными и наиболее раздражающими — и потому вызывающими наиболее страстное желание устранить их и ликвидировать; короче говоря, «справедливость» понимается как отсутствие конкретных «несправедливостей». Кроме того, Мур считает, что какими бы суровыми, тягостными и отвратительными ни были условия существования, они почти никогда не считаются несправедливыми — при условии, что они наблюдались и служили источником страданий достаточно долго для того, чтобы стать «нормальными» или «естественными»; тем, кто никогда не знал более благоприятных условий, в которых бы жили «такие же люди, как мы», или кто помнит такие условия все более смутно, или же кому просто не с чем сравнивать свое нынешнее бедственное положение — и потому они не видят причин для восстания, в их глазах оно является неоправданным или не имеет шансов на успех. Однако малейшее закручивание гаек, еще одно, пусть даже самое ничтожное требование, добавленное к уже имеющемуся длинному списку суровых предписаний, — иными словами, относительно скромное ухудшение условий существования — немедленно объявляется несправедливостью, взывающей к сопротивлению и ответным мерам.

Например, средневековые крестьяне, по большому счету, мирились с вопиющим различием между условиями их собственного существования и условиями, в которых жили их господа, и не возражали против выполнения общепринятых повинностей, какими бы обременительными или бесполезными они ни были на тот момент, — но любое, даже крохотное повышение господских требований или уровня угнетения могло послужить сигналом к крестьянскому восстанию в защиту «традиционных прав», ради восстановления попранного статус-кво. Также и современные рабочие, состоящие в профсоюзе, могут объявить на своем заводе забастовку в том случае, если рабочие на другом заводе, имеющие ту же профессию и ту же квалификацию, получают прибавку к зарплате, а им самим в этой прибавке отказывают — или же когда зарплата рабочих, которых они считают находящимися ниже себя в иерархии навыков, достигает уровня их собственных заработков: в обоих случаях «несправедливость», которая возмущает их и против которой они борются, представляет собой неблагоприятное изменение в иерархии статусов, которую они привыкли считать «нормальной» или «естественной», то есть речь идет об относительных лишениях.

Таким образом, ощущение «несправедливости», требующее активного сопротивления, порождается сравнением, будь то сравнение нынешнего незавидного положения с прежними условиями, успевшими закрепиться в восприятии как «нормальные», или сравнение своей позиции с позицией тех, кому «от природы» положен такой же или более низкий статус. Обычно для большинства людей «несправедливость» означает неблагоприятное отступление от «естественного» (читай: привычного) состояния дел. Это «естественное» состояние нельзя назвать ни справедливым, ни несправедливым; оно попросту является «обычным», таким, «как все было всегда», и обязано быть впредь — и точка. В конечном счете сопротивление отходу от «естественного» состояния означает защиту привычного порядка вещей.

По крайней мере, так обстояло дело в случаях, изученных Муром-младшим и исследователями феномена «относительных лишений». Все меняется, и в наши дни «естественными» точками отсчета для сравнения с текущей ситуацией не всегда становятся «такие же, как мы, люди» либо наш прежний статус и уровень жизни. Все разновидности жизни — как «высокие», так и «низкие» — выставлены напоказ; каждый может их видеть, и потому они кажутся доступными (при всей обманчивости этой заманчивой доступности) для каждого из нас — или, в крайнем случае, «предлагаются» каждому из нас. Любая разновидность жизни, какой бы отдаленной во времени и пространстве и какой бы экзотической она ни была, в принципе может быть выбрана в качестве ориентира для сравнения с нашей жизнью и в качестве критерия для ее оценки. Вдобавок к этому у документалистики, документальных драм, светской хроники и рекламы вошло в обычай не делать разницы между получателями своих посланий, рассылаемых наугад в поисках посадочных площадок и уязвимых мишеней; если не в теории, то как минимум на практике этот обычай разделяется и идеей о правах человека, упрямо отказывающейся замечать, не говоря уже о том, чтобы признавать или одобрять, статусные различия между их предполагаемыми и перспективными носителями. В силу всего этого поиск и выявление «несправедливых» видов неравенства на практике оказались «дерегулированными» и в значительной степени «индивидуализированными» в том смысле, что они отданы на откуп субъективным суждениям.

Суждения, вынесенные в индивидуальном порядке, иногда перекрываются или сочетаются, однако это становится результатом публичной конкуренции и торга между конкретными позициями, а вовсе не наличием точки зрения, опирающейся на класс или категорию. Степень согласия и социальный состав договаривающихся лагерей выявляются путем опроса общественного мнения, предполагающего (справедливо или контрфактуально) независимость респондентов и их выбора; возникает искушение предположить, что статистика, составляемая по итогам этих опросов, служит основной, а может быть, и единственной возможностью для того, чтобы всевозможные разрозненные мнения слились в «социальные факты» в дюркгеймовском смысле. Взять, например, то обстоятельство, что после обнародования результатов годичной работы Британской комиссии по большим зарплатам четыре из пяти опрошенных представителей общественности полагали, что оклады и бонусы корпоративных руководителей вышли из-под контроля, а две трети не верили в ответственное поведение компаний при установлении размера окладов и бонусов. И то и другое статистическое большинство, очевидно, считало оклады и бонусы корпоративных руководителей избыточными, несправедливыми и однозначно «неестественными». Тем не менее в то же самое время они, похоже, признавали эту аномалию «естественной»... Ни одно статистически выявленное большинство не проявляло никаких признаков единства в каком-либо ином смысле, помимо статистического, в своем противостоянии неестественным эксцессам неравенства, несмотря на то, что даже самые доверчивые из нас наверняка усомнятся в идее о том, что рост средних заработков британских корпоративных руководителей, составивший за последние 30 лет более 4000%, был вызван аналогичным ростом числа и способностей британских «природных талантов».

Выше мы уже видели, что убеждение в естественном неравенстве людских талантов, сил и способностей на протяжении столетий оставалось одним из мощнейших факторов, вносивших вклад в покорное смирение со сложившимся социальным неравенством; однако в то же самое время оно являлось достаточно эффективным препятствием к увеличению масштабов последнего — играя роль точки отсчета, позволявшей выявлять и оценивать «неестественные» (читай: избыточные) и потому несправедливые аспекты неравенства, требующие устранения. В пору расцвета социального государства оно могло даже послужить толчком к некоторому сокращению расстояния между верхними и нижними слоями социальной иерархии. Что же касается сегодняшнего социального неравенства, то оно, похоже, находит способы сохраняться и без ссылок на свою мнимую «естественность», в итоге оказываясь скорее в выигрыше, чем в проигрыше. Правда, оно нуждается в других аргументах для обоснования своей легитимности. Но взамен, выбросив из своей оправдательной речи претензию на «естественность», оно избавилось и от ее неизменного спутника — обвинения эксцессов неравенства в «неестественности» — или как минимум получило возможность заглушить такие обвинения и нейтрализовать их последствия. Помимо способности к продолжению своего существования, неравенство приобрело способность к самопроизвольному распространению и усилению. Отныне его возможности к росту ограничены одним только небом...

Соперничество как ключ к справедливости

Один из основателей и наиболее выдающихся представителей прагматического направления в философии, Чарльз С. Пирс, определял «вещь» как все, о чем мы можем говорить и думать. Иными словами, именно мы, люди — субъекты, чувствующие и думающие существа, вооруженные сознанием и самосознанием, — делаем «вещи» существующими, превращая их в объекты наших мыслей и высказываний.

Дав такое определение, Пирс следовал по пути, проложенному признанным первопроходцем современной философии Рене Декартом, который в поисках абсолютного и бесспорного доказательства существования (то есть доказательства того, что мы не обмануты каким-либо злокозненным и коварным духом, внушившим нам идею о нашем существовании, в реальности представляющим лишь плод воображения) пришел к мысли о том, что сам акт этого поиска — за которым, по сути, стоят сомнения и размышления о том, как от них избавиться — служит вполне достаточным доказательством нашего существования. Поскольку в отсутствие сомневающегося существа будет некому сомневаться, а в отсутствие мыслящего существа будет некому мыслить, наши собственные сомнения и мысли — это все, что нам нужно (и без чего нам не обойтись), чтобы убедиться в своем собственном существовании. Именно способность к сомнению и мышлению отделяет нас, людей, от прочих существ, лишенных мыслей.

Иными словами, согласно Декарту, мы, мыслящие существа, — субъекты. Все прочее — это вещи, то есть объекты нашего мышления. Поэтому существует принципиальная разница и непреодолимая пропасть между субъектом и объектом, между мыслящим «эго» и «вещью», о которой оно думает: первое представляет собой активную, креативную сторону в их взаимоотношениях, а вторая обречена оставаться мишенью действий субъекта. Вооруженный сознанием, субъект «осмысляет» и «намеревается» (имеет «мотивы»); кроме того, он обладает «волей» к тому, чтобы действовать в соответствии с этими мотивами. Напротив, у объектов ничего этого нет. В противоположность субъектам объекты — «вещи» — безжизненны, неактивны, уступчивы, апатичны, послушны, терпеливы, выносливы, покорны и не способны на ответные действия. «Субъект» — источник воздействия; «объект» — то, на что направлено воздействие. Иммануил Кант видел «активную» сторону во взаимоотношениях между субъектом и объектом только в субъекте; вещи представляют собой объекты, которые субъект изучает и которыми распоряжается — и он же наделяет их смыслом и статусом. Бертран Рассел называл их «фактами» («сделанными», но в то же время и «сотворенными» — от латинского facere, означающего как «совершать какое-либо действие», так и «творить, создавать»).

Вещи действительно «делаются» и «творятся»; или (что для нас важнее) вещи создаются человеческим разумом — сущностью или силой, внешними по отношению к ним; именно разум придумывает вещи, производит их, наделяет их формой, дает им определение, диктует их идентичность и вкладывает в них смысл. Поскольку вещи лишены сознания, а соответственно и способности осмыслять, их смысл определяется «субъектами» — мыслящими-намеревающимися-действующими существами. Субъекты вольны наделять вещи смыслом — и они действительно делают это, определяя степень их значимости, пользы, пригодности и уместности, а в конечном счете — степень их соответствия своим целям и намерениям.

Короче говоря, пропасть между субъектом и объектом, мыслящим человеком и вещью, фактически непреодолима. Идея этой «непреодолимости», неизбежного противостояния статусов и неисправимой асимметрии в их взаимоотношениях отражает в себе общий опыт проявления власти — то есть опыт господства и покорности, командования и послушания, свободы действовать и необходимости подчиняться... Описание взаимоотношений между субъектом и объектом имеет поразительное сходство с описанием «власти», «правления» или «господства»: то, как вещи определяются, классифицируются, оцениваются и используются, диктуется реальными или мнимыми потребностями субъекта — и может быть изменено им так, как будет ему угодно. Напрашивается вывод о том, что вещи, по самой своей природе пассивные и бессловесные, существуют (где бы и когда бы это ни происходило) для того, чтобы обслуживать субъектов с присущими им активностью, восприимчивостью и способностью выносить суждения; вещи остаются «вещами» постольку, поскольку именно так обстоит дело. Они являются «вещами» не по причине каких-то своих неотъемлемых свойств, а лишь в силу своих взаимоотношений с субъектами. И именно субъекты задают эти взаимоотношения; именно они наделяют свои объекты статусом «вещей» — и удерживают их в этом статусе, не позволяя им вырваться на свободу. Для того чтобы придать объектам статус вещей, им отказывают в праве на своеволие, и в праве выбора, и в способности к своеволию и выбору — к тому, чтобы заявлять о своих предпочтениях и требовать их признания; или лишают их этого права и этой способности.

Из этих соображений должно следовать, что проблема разделения мира на субъекты и объекты в потенциале может стать источником сомнений вследствие ее однобокости; кроме того, в некоторых случаях это разделение может яростно оспариваться. А тогда, когда это происходит, данная проблема едва ли может получить определенное решение. Порой репрезентации границы между субъектами и объектами являются не более чем моментальными снимками, фиксирующими текущий и в принципе весьма непостоянный и недолгий этап в непрерывной борьбе за власть. В каждый момент этой борьбы граница между субъектом и объектом представляет собой лишь временную договоренность, приглашая к дальнейшей борьбе или к пересмотру статус-кво и отнюдь не означая окончательное завершение конфликта.

Самый очевидный и бросающийся в глаза пример, который в то же время имеет наибольшее значение в плане нашего существования среди подобных конфликтных ситуаций — это перенос модели отношений между субъектами и объектами, вытекающей из опыта взаимодействия с неодушевленными объектами, на отношения между людьми или их категориями (такими, как категория «говорящих орудий», к которой Аристотель относил рабов) и соответствующая тенденция обращаться с людьми в соответствии с правилами, разработанными и предназначенными для «вещей», то есть для сущностей, априори считающихся лишенными сознания, мотивации и воли и потому не требующих и не заслуживающих сочувствия или сострадания. Однако эта тенденция к ошибочному и незаконному переносу правил, бросающему вызов логике и морали, получила широкое распространение в нашем текучем современном, индивидуализированном потребительском обществе, демонстрируя все признаки непрерывного усиления.

Значительная, и возможно, основная часть ответственности за такое состояние дел лежит на ярких достижениях консюмеристской культуры, которая рассматривает обитаемый мир во всей его полноте как огромный ящик, полный до краев не чем иным, как объектами потенциального потребления, и тем самым оправдывает и насаждает восприятие, рассмотрение и оценку всего, что есть в мире, в соответствии со стандартами, задаваемыми практикой потребительского рынка. Эти стандарты устанавливают резко асимметричные отношения между клиентами и товарами, потребителями и предметами потребления: первые ожидают от вторых исключительно удовлетворения своих потребностей и желаний, в то время как смысл и значение вторых диктуются только той степенью, в какой они отвечают этим ожиданиям. Потребители вправе отделять желательные объекты от нежелательных и от тех, которые им неинтересны, не нужны и не имеют для них никакого значения, так же как и решать, в какой степени объекты, сочтенные желательными или в том или ином смысле «значимыми» с точки зрения потребностей и намерений потребителей, соответствуют ожиданиям и в течение какого времени эти объекты сохраняют свою предполагаемую желательность и/или значимость во всей их полноте.

«Вещи», предназначенные для потребления, остаются полезными для потребителей — в чем заключается весь их смысл существования — лишь до тех пор, пока не начнет уменьшаться приписываемая им способность приносить удовольствие, и ни мгновением дольше. Мы не приносим клятву верности товарам — «вещам»,— а покупаем их в магазине: мы не обещаем (и тем более не берем обязательство) позволять им загромождать жилое пространство после того, как они перестанут служить источником удовольствий и комфорта. Обеспечение обещанных удовольствий и комфорта — вот единственное предназначение купленных товаров; после того как удовольствия и комфорт перестанут предлагаться и обеспечиваться или после того как владельцу купленных товаров представится возможность получить в каком-либо ином месте еще больше удовлетворения или удовлетворение более высокого сорта, они могут быть и должны быть выброшены и заменены другими, что обычно и происходит.

Именно эта схема отношений между клиентом и товаром или между пользователем и пользой пристегивается к взаимодействиям между людьми и навязывается всем нам, потребителям в потребительском обществе, с раннего детства и до конца жизни. Именно в этом скрывается основная причина нынешней непрочности уз между людьми и текучести людских ассоциаций и союзов — в то время как хрупкость и непостоянство уз, в свою очередь, служат постоянным и обильным источником страха оказаться лишними, покинутыми и одинокими, преследующего сегодня многих из нас и вызывающего столько душевных тревог и несчастья. И неудивительно: модель отношений между субъектом и объектом с ее неустранимой асимметричностью, одержав победу и будучи приспособлена потребительским рынком к отношениям между клиентом и товаром, проявляет исключительную неспособность к тому, чтобы вести за собой и обслуживать сообщество людей и их взаимодействия, в которых все мы, одновременно или поочередно, играем роль субъектов и объектов. В отличие от системы «клиент — товар», отношения между людьми симметричны; обе стороны этих отношений в одно и то же время являются и «субъектами», и «объектами», и оба эти состояния, в которых они пребывают, невозможно отделить друг от друга. Обе стороны являются мотивированными агентами, источниками инициативы и творцами смысла — декорации на сцене должны быть двусторонними, потому что обе стороны становятся соавторами сценария в ходе взаимодействия, в котором каждая из них принимает активное участие, будучи одновременно и нападающим, и жертвой. Подлинные и полноценные взаимоотношения между людьми (то есть отношения, требующие реального контакта и предшествующие сотрудничеству субъекта и объекта) возможны лишь в том случае, если обе стороны взаимодействия согласятся играть и роль субъекта, и роль объекта, и нести риски, которые следуют из этого.

Да, существуют неустранимые риски, являющиеся причиной постоянного напряжения из-за неизменно присутствующей возможности конфликта между двумя субъективностями — между двумя независимыми самодействующими агентами, рассматривающими одну и ту же ситуацию с двух разных точек зрения, преследующими цели, не скоординированные заранее и едва ли когда-либо в полной мере приводящиеся во взаимное соответствие. Поэтому трения неизбежны, и протагонисты не имеют иной возможности, кроме как настроиться на неудобный и нередко мучительный переговорный процесс, на неприятные компромиссы и необходимость болезненных жертв. Ни одному из протагонистов не стоит питать серьезных надежд на получение неделимого суверенитета над ситуацией и права полностью контролировать ее развитие — все равно у него ничего не выйдет. Эти риски представляют собой цену, неотделимую от уникальных, здоровых удовольствий, которые позволяет получить обращенная лицом к людям, основанная на сотрудничестве близость. Согласие платить эту цену служит волшебным «сезамом», открывающим ворота в пещеру, полную сокровищ. Но именно поэтому не стоит удивляться, что многим людям эта цена кажется слишком высокой, а ее уплата — слишком обременительной ношей. Именно к этим людям обращено послание потребительских рынков, обещающее избавить людские взаимоотношения от того дискомфорта и неудобства, с которым они связаны (а реально — перестроить их по образцу отношений между клиентом и товаром). И эти обещания являются причиной, по которой многие из нас находят предложение заманчивым и чистосердечно принимают его, с готовностью влезая в ловушку и в то же время пребывая в блаженном неведении относительно убытков, которые несет с собой этот компромисс.

Эти убытки колоссальны, и оплачиваются они за счет расстроенных нервов и темных, смутных и неясных, неуловимых страхов — поскольку жизнь в ловушке означает пребывание в постоянной тревоге: приходится все время вынюхивать возможность или хотя бы некоторую вероятность злобных намерений и коварных планов со стороны каждого незнакомца, прохожего, соседа или сотрудника. Тем, кто попал в эту ловушку, мир предстает полным подозрения и подозрительных личностей; каждый или почти каждый его житель считается виновным до тех пор, пока не доказана его невиновность, в то время как каждое оправдание является лишь временным, действуя до следующего предупреждения, и в любой момент может быть опротестовано или немедленно отменено. Любой союз в этом мире обычно создается лишь в тактических целях, и вступление в него всегда сопровождается оговоркой о возможности его разрыва по первому требованию. Преданность чему-либо, особенно долгосрочная, в большинстве случаев оказывается нежелательной; настоятельно рекомендуются и пользуются высоким спросом непостоянство и гибкие договоренности (благодаря которым все отношения между людьми кажутся до неприятного хрупкими и, соответственно, еще более ненадежными); в целях собственной безопасности люди все сильнее полагаются на камеры видеонаблюдения и вооруженную охрану на входе, а не на добрую волю и дружелюбие.

В целом мир, угодивший в такую ловушку, негостеприимен для доверия, людской солидарности и дружеского сотрудничества. В результате девальвируются и оказываются опорочены взаимная зависимость и верность, взаимопомощь, бескорыстное сотрудничество и дружба ради самой дружбы. По этой причине мир оказывается все более холодным, чужим и непривлекательным, и мы ощущаем себя нежелательными гостями на чьей-то чужой (но чьей?!) территории, ожидая приказа об изгнании, уже отправленного или полученного. Мы чувствуем себя окруженными соперниками, конкурентами в вечной игре за первенство — игре, в которой рукопожатие уже почти ничем не отличается от наложения оков, а дружеские объятия очень легко перепутать с тюремным заключением. Отмахиваться от происходящего, ссылаясь на древность изречения «homo homini lupus est» (человек человеку волк), оскорбительно по отношению к волкам.

4. Слово против дела, или несколько соображений напоследок…

Описанное выше печальное состояние дел в конечном счете представляет собой следствие вытеснения конкуренцией и соперничеством — способом существования, вытекающим из веры в обогащение немногих, одержимых алчностью, как в царскую дорогу к всеобщему благосостоянию — человеческого, слишком человеческого стремления к сосуществованию, основанному на дружественном сотрудничестве, готовности делиться, взаимности, обоюдном доверии, признании и уважении.

Однако в алчности нет ничего полезного. Еще ничья алчность не принесла никакой пользы кому бы то ни было. Это следует знать, понимать и признавать большинству из нас, практикующих искусство жизни в нашем дерегулированном, индивидуализированном мире, одержимом экономическим ростом, потреблением, конкуренцией и эгоизмом. И это знают, понимают и признают многие. Задайте людям вопрос о том, какие ценности им дороги, — и можно поспорить, что многие, если не большинство, назовут в числе важнейших ценностей равенство, взаимное уважение, солидарность и дружбу. Но если присмотреться к повседневному поведению людей, к используемым ими жизненным стратегиям, то из увиденного вы наверняка выведете совершенно иной рейтинг ценностей... Вы будете поражены, обнаружив, насколько велик разрыв между идеалом и реальностью, между словом и делом.

Впрочем, большинство из нас не лицемеры; по крайней мере не тогда, когда мы можем этого избежать. Очень немногие люди захотят жить во лжи, если такие вообще найдутся. Правдивость — одна из ценностей, близких большинству людских сердец, и большинство из нас предпочло бы жить в мире, в котором перед нами почти никогда, а лучше — вообще никогда, не вставала бы необходимость, не говоря уже о требовании, лгать. Так откуда же берется разрыв между словами и делами? Не будет ли ошибкой заключить, что словам не под силу выдержать столкновение с реальностью? Или, что более актуально, можно ли преодолеть разрыв между словами и делами? А если да, то каким образом это сделать? Что для этого требуется? Нам очень нужен ответ на этот вопрос — потому что зачем стараться, если наши ценности, а также слова, с помощью которых мы распространяем их, не в состоянии одолеть силу того, что мы называем «реальностью», и поэтому не годятся для возложенной на них роли? Ведь не зря же мы называем «реальностью» все, слишком сильное или упрямое для того, чтобы отмахиваться от него или пытаться его переспорить...

В 1975-1976 гг. Элиас Канетти издал сборник своих эссе, написанных на протяжении двадцати шести лет, под названием Das Gewissen der Worte («Совесть слова»). По его собственным словам, он намеревался вспомнить, пересмотреть и заново обдумать немногие сохранившиеся (и все более редкие) «духовные модели» из числа создававшихся и практиковавшихся в прежние эпохи («до оставшегося не замеченным ими наступления одной из самых мрачных эпох в истории человечества»), не вполне утратившие свою «полезность» (читай: способность вдохновлять и стать руководством к действию) даже в наше «чудовищное столетие», когда «враги человечества» подошли сверхъестественно близко к уничтожению мира.

Этот сборник открывается речью о профессии писателя, произнесенной Канетти в январе 1976 г. в Мюнхене. В этой речи он ставит вопрос, есть ли в нынешней ситуации что-то, «в чем писатели или те, кого прежде считали писателями, могут принести хоть какую-либо пользу». В качестве отправной точки он выбрал заявление, сделанное неизвестным автором 23 августа 1939 г.: «Все кончено. Будь я настоящим писателем, то сумел бы предотвратить войну», — заявление, интересное, по его мнению, по двум причинам.

Во-первых, оно начинается с того, что ситуация признается безнадежной: предотвращение войны снято с повестки дня — так или иначе, «все кончено», не осталось никаких шансов и надежд на то, что удастся остановить надвигающуюся катастрофу, мы достигли предела своих возможностей к действию; хотя все это — отнюдь не причина полагать, что это грозное бедствие не могло в какой-то момент быть предотвращено, что у нас никогда не было возможностей для его предотвращения и что мы никогда не смогли бы их найти и выбрать. Поражение не означает, что одолеть приближающуюся катастрофу было невозможно — из него следует лишь то, что такой шанс по неведению или небрежности был упущен. Поражение необязательно доказывает бесполезность «духовной модели» (в данном случае — модели «настоящего писателя»); оно доказывает лишь недостаток стойкости и убежденности у тех, кто объявлял себя ее последователями.

Во-вторых, по утверждению автора данного анонимного заявления, единственная истина, перенесшая поражение без ущерба для себя, заключается в том, что писатель является «настоящим» в той — и только в той — степени, в какой сохранение благополучия или наступление катастрофы зависит от его слов. По сути, «настоящим» можно назвать лишь того писателя, который доказал свою непричастность к профессиональной ответственности писателей за состояние мира. Писателя делает «реальным» влияние слов на реальность, или, в формулировке Канетти, «желание взять на себя ответственность за все, что может быть выражено словами, и нести наказание в тех случаях, когда они — слова — терпят поражение».

Объединив оба этих соображения, Канетти оказался вправе сделать вывод о том, что «в наши дни нет писателей, но нам следовало бы страстно желать, чтобы они были». Учет этого желания означает дальнейшие попытки стать «настоящим» писателем, какими бы ничтожными ни были шансы на успех. «В мире, который так и тянет назвать слепейшим из миров, наличие людей, упорно настаивающих на возможности его изменения, приобретает первостепенное значение».

Добавим к этому, что возлагать на себя ответственность за состояние мира — акт откровенно иррациональный; однако решение поступить так, наряду с ответственностью за это решение и за его последствия, представляет собой последний шанс на то, чтобы спасти логику мира от слепоты, которую несут с собой ее убийственные и самоубийственные последствия.

Сказав, либо прочитав и обдумав все это, мы все равно не избавимся от тревожного и неприятного ощущения, внушающего нам, что мир попросту негостеприимен для «настоящих писателей», описанных Канетти. Похоже, что мир хорошо защищен не от катастроф, а от их пророков — в то время как обитатели этого хорошо защищенного мира, помимо тех из них, кому бесцеремонно отказано в праве на проживание, сами вполне защищены от того, чтобы пополнить (жалкие и ничтожные) ряды пророков, по одиночке вопиющих в своих пустынях. Как (увы, тщетно) старался напомнить нам Артур Кестлер, надуманная слепота передается по наследству... Накануне очередной катастрофы, «в 1933 году и в течение следующих двух-трех лет лишь несколько тысяч изгнанников хорошо представляли себе, что происходит в молодом Третьем рейхе», что обрекало их на «вечно непопулярную роль крикливой Кассандры» [см.: 19, р. 230-235]. Как отмечал тот же самый автор несколько лет спустя, в октябре 1938 г., «Амос, Осия, Иеремия были очень неплохими пропагандистами, и все же им не удалось встряхнуть свой народ и предупредить его. Говорят, голос Кассандры проникал сквозь стены, но это не предотвратило Троянской войны».

Похоже, только случившаяся катастрофа дает возможность распознать и признать (увы, лишь задним числом) ее приближение. Трудно себе представить более тревожную идею. Удастся ли нам когда-нибудь ее опровергнуть? Мы не узнаем этого, если не будем пытаться: снова и снова, все более и более упорно.

Библиография

1. Кутзее Дж. М. Дневник плохого года. М.: ACT, 2011.

2. Хайлбронер Р. Л. Философы от мира сего. М.: КоЛибри, 2008.

3. Кейнс Дж. М. «Экономические возможности наших внуков», Вопросы экономики. 2009. № 6.

4. Милль Дж .С. Основы политической экономии (М.: Эксмо, 2007).

5. Ницше Ф. « Антихрист. Проклятие христианству », в : Ф. Ницше, Сочинения в 2-х тт. Т. 2 (М: Мысль, 1990).

6. Ницше Ф. «Так говорил Заратустра», в: Ф. Ницше, Сочинения в 2-х тт. Т. 2 (М: Мысль, 1990).

7. Рорти Р. Обретая нашу страну (М.: Дом интеллектуальной книги, 1 998).

8. Atlan, Monique, Roger-Pol Droit, Humain. Une enquête philosophique sur ces revolutions qui changent nos vies (Flammarion, 2012).

9. Caillé, Alain, Marc Humbert, Serge Latouche and Patrick Viveret, De la convivialité. Dialogues sur la société conviviale à venir (La Découverte, 2011).

10. Davies, James B., Susanna Sandstrom, Anthony Shor-rocks and Edward N. Wolff, «The world distribution of household wealth», Discussion Paper No. 2008/03, World Institute for Development Economics Research, United Nations University, Feb. 2008.

11. Dorling, Daniel, Injustice: Why Social Inequality Persists (Policy Press, 2011), p. 132.

12. «Executive compensation: how much is too much», 11.04.2008, http://www.investopedia.com/articles/fun-damental-analysis/08/executive-compensation.asp #ixzz2Gq2vs9ud.

13. «Explorations in social inequality», см.: http://www. trinity.edu/mkearl/strat.html (последнее посещение 01.2013).

14. Bourguignon, François, La mondialisation de Vinégalité (Seuil, 2012).

15. Gallo, Claudio, «Exit democracy, enter tele-oligarchy», интервью с Данило Дзоло, Asia Times Online, доступно по адресу: www.atimes.com/atimes/Global_Econ-omy/Nl26Djoi.html (последнее посещение 01.2013).

16. Firebaugh, Glen, The New Geography of Global Income Inequality (Harvard University Press, 2003).

17. Flahault, François, Où est passé le bien commun? (Mille et Une Nuits, 2011).

18. Keynes, John Maynard, «First Annual Report of the Arts Council» (1945-1946).

19. Koestler, Arthur, The Invisible Writing (1954). New York: Vintage, 2005.

20. Kollewe, Julia, «Meet the world’s 10 richest billionaires», Guardian, 9.11.2012.

21. Lansley, Stewart, «Inequality: the real cause of our economic woes», 2.08.2012, доступно по адресу: http:// www.socialenterpriselive.com/section/ comment/policy/20120802/inequality-the-real-cause-our-economic-woes (последнее посещение 01.2013).

22. Lansey, Stewart, The Cost of Inequality (Gibson Square Books, 2012).

23. Le Monde, 4.03.2011.

24. Moore, Barrington, Jr, Injustice: The Social Bases of Obedience and Revolt (Random House, 1978).

25. Nietzsche, Friedrich, Thus Spoke Zarathustra, trans. R. J. Hollingdale (Penguin Classics, 2003).

26. Skidelsky, Robert and Edward Skidelsky, How Much Is Enough? Money and the Good Life (Other Press, 2012).

27. Stiglitz, Joseph E. , The Price of Inequality: The Avoidable Causes and Invisible Costs of Inequality (Norton, 2012).

28. Warner, Jeremy, «Scourge of inequality is getting worse and worse», Telegraph blog, 3.05.2001, доступно по адресу: http://blogs.telegraph.co.uk/finance/je-remywarner/100010097/scourge-of-inequality-is-get-ting-worse-and- worse/ (последнее посещение 01.2013).

29. Weiss, Anja, «The Future of global inequality», в: Michael Heinlein, Cordula Kropp, Judith Neumer, Angelika Poferl and Regina Romhild (eds), Futures of Modernity (Transcript, 2012).

30. Welzer, Harald, Climate Wars: What People Will Be Killed For in the 21st Century, trans. Patrick Camiller (Polity, 2012), pp. 174ft

31. Wilkinson, Richard and Kate Pickett, The Spirit Levename = "note" Why More Equal Societies Almost Always Do Better (Allen Lane, 2009).

32. Wright, Stephen, «Outrage over „absurd“ golden handshake for ousted Yard boss Sir Ian Blair», MailOnline, 21.12.2012, http://www.dailymail.co.uk/news/artic-le-1084452/Outrage-absurd-golden-handshake-ousted-Yard-boss-Sir-Ian-Blair.html # ixzz 2 Innx 7 xwd.

33. Опубликовано 1.11.2012 г. в LMD, см.: http://lmd. lk/2012/11/01/economic-conundrums/.

Об авторе

Зигмунт Бауман (Zygmunt Bauman) род. 1925. Британский социолог польского происхождения. Получил образование в университетах Англии, Канады и США.

Ныне почетный профессор Университета в Лидсе (Великобритания). Воевал на стороне советской армии против фашистской Германии, был активным и убежденным коммунистом в послевоенной Польше. В 1950-х гг. эмигрировал в Великобританию.

Автор более двадцати книг.