Искатель, 1997 № 10

— Леонид Викторович, — Волков удрученно вздохнул, — я прекрасно отдаю себе отчет во всем.

— Отчеты, милейший Корней Назарович, это бюрократия. Сейчас нужны действия.

— Я понимаю.

— Это хорошо. И все же изложу свое непросвещенное мнение. Во что сразу превратится процесс Усачевых?

«Ловко, — подумал Волков. — Не процесс Игоря Немцева, подлеца и убийцы, а его жертв — Усачевых. Ловко».

— Он, — продолжал губернатор, — сразу станет ареной клеветы на власть, на демократию. Любая сволочь постарается опорочить всех нас. Не думай, что я спасаю собственную шкуру. Я уже во как наелся властью…

«И наворовал», — раздраженно подумал Волков, но промолчал, сохраняя на лице выражение особого внимания к тому, что говорил глава областной администрации.

— Меня заботит общее положение. В том числе и твое. Тебя кто сюда назначил? Генерал-прокурор…

— Генеральный прокурор, — осторожно подсказал Волков, не столько из стремления поправить Немцева, который явно с умыслом допустил оговорку, сколько из желания показать свою внимательность ко всему, что говорил губернатор.

— Какая разница? — Немцев окрысился. — Ты же понимаешь о ком я. Главное в этом. — Он задохнулся и замолчал, стараясь отдышаться. Когда дыхание пришло в норму, продолжил, будто начал с новой строки. — Тебя генеральный. Его самого — президент страны. Образуется единая неразрывная цепочка связей. Теперь прикинь, что будет, если разорвать хотя бы одно звено.

— Леонид Викторович, вы прекрасно понимаете — мы сделаем дело. Но не дай Бог дойдет слух до прессы. Вы сами только что говорили о демократии. Хорошо, я понимаю. Только кто распустил этих писак, как не мы сами?

— Зря ты так, писаки прекрасно знают, где кричать, а когда язык надо заткнуть в задницу.

— Что-то этого не замечал.

— Значит невнимательно следишь. Вон на Дальнем Востоке президент подменил губернатора генералом НКВД.

— ФСБ, — снова счел нужным подсказать Волков.

— Перестань! Что ты к мелочам цепляешься, юрист хренов. — Даже такие мелкие возражения раздражали Немцева. — Главное видеть надо. Главное. А оно в том, что никто в прессе не пишет, что возвращается сталинская практика, когда безопасность стояла выше гражданской власти. Выходит, знают писатели, когда не стоит гавкать на папу с мамой.

— Есть еще суд, Леонид Викторович. Он опасен не менее прессы. Если процесс попадет в руки такой бабы как Жаркова…

— Вот и давай подумай, как сделать, чтобы он не попал в ее руки. Нам надо распределить силы. Рылов обеспечит всю милицейскую сторону. Я возьму на себя прессу. Если надо, заставлю заткнуться. Твое дело — следствие и суд. Главное — избежать огласки…

Немцев приехал домой в неурочное время — на два часа раньше, чем обычно являлся к обеду. Его никто не ждал. Быстрым шагом, распахивая двери пинками ноги, он прошел в гостиную. Жена и ее подруга — Лия Марковна Липкина — сидели в креслах у маленького столика на колесах, вели беседу и маленькими глотками попивали кофе. Судя по пустой бутылке, стоявшей на подносе и двум рюмкам, обе дамы уже продегустировали обожаемый ими ликер и теперь купались в теплых волнах хмельного блаженства.

Пройдя решительным шагом к столу, ни с кем не здороваясь, Немцев взял бутылку двумя руками, как берут ее следователи — за обрез горлышка и уголок донышка, — чтобы не оставлять собственных отпечатков и не смазать чужих. Посмотрел на свет, брезгливо поморщился.

— Квакнули, кумушки?

Ангелина Михайловна, пылая возмущением, деланным или искренним было трудно понять, вскочила с кресла.

— Леонид! Что с тобой?! Ты бы для начала хоть поздоровался с Лией Марковной…

Супруга никогда не стеснялась учить мужа хорошим манерам.

Немцев со злостью швырнул бутылку на столик. Она покатилась, расплескав остатки зеленой жидкости. По пути сбила кофейную чашечку из любимого сервиза хозяйки. Чашечка свалилась на пол, звякнула и раскололась.

— Леонид! Ты что, пьян?!

Ангелина Михайловна брала разгон, готовясь закатить мужу сцену. Но в этот момент тот резко повернулся к Лие Марковне.

— Ты еще здесь?! — Он задал вопрос холодным полушепотом. И вдруг взорвался криком: — Ну-ка марш отсюда! Пошла! Пошла!

Ангелина Михайловна обеими руками схватилась за огромную левую титьку, под которой билось ее чувствительное к обидам сердце, и безвольно рухнула в кресло.

— Леонид, — простонала она, — тебе не стыдно?

Лия Марковна, дробно стуча каблучками по паркету, исчезла за дверью. Немцев проводил ее взглядом и обернулся к жене.

— Ну-ка встань! Где твой поганец — сын? Давай его сюда. И быстро!

По тону мужа, по тому что он сказал «твой сын», как бы дистанцируясь, отделяясь от их общего чада, Ангелина Михайловна поняла — случилось нечто ужасное.

Игорь вошел в гостиную заспанный с лохматой нечесанной головой. Он потирал глаза руками и открывал рот в ленивой зевоте. Его слегка покачивало, и для устойчивости он широко расставлял ноги. На нем ничего не было, кроме цветастых плавок и шлепок-«вьетнамок» на ногах.

Отец в такое время дома никогда не появлялся, мать Игорь давно ни во что не ставил и потому, даже не оглядевшись по сторонам, спросил:

— Чего тебе, ма? — Тут же зло добавил: — Поспать никогда не дадут.

Он не заметил отца, который оказался за его спиной. Шлепая «вьетнамками», прошел к столу, где увидел большую пластмассовую бутыль с пепси-колой. Протянул к ней руку, но отец перехватил ее, рванул и повернул сына лицом к себе.

Игорь дернулся, пытаясь освободиться.

— Стоять! — Немцев сжал руку Игоря так, что тот жалобно пискнул.

— Ты что?!

— Заткнись! — Немцев резким толчком заставил сына опуститься в кресло. — Ну-ка скажи, подонок, где твоя машина?

Игорь еще не понял, что происходит и воспользовался давно испытанной тактикой общения с родителями. Он принял безразличный вид и устало зевнул.

— Да, па, я забыл сказать. Ее угнали…

Немцев с трудом сдержал приступ ярости. Впервые физиономия Игоря — наглая и самоуверенная, его взгляд — хитрый и насмешливый, улыбка — гаденькая и угодливая, слова, полные неискренности и чувства безнаказанности — вызвали приступ неодолимей ненависти.

— Сколько баб ты убил, подлец?!

Немцев задал вопрос зло и брезгливо одновременно. Посмотрел немигающим взглядом в глаза сыну.

Тот съежился и блудливо отвел взор в сторону.

— Ты что, па?

Рука Немцева взметнулась с такой быстротой, что Игорь не успел уклониться от удара. Ладонь отца впечаталась в левую щеку сына. Голова его дернулась. Глаза расширились от ужаса.

Ангелина Михайловна громко вскрикнула, но тут же зажала лицо обеими ладонями. Она уже поняла — до такой степени вывести из себя и завести мужа могло только нечто чрезвычайно серьезное.

Немцев нагнулся к сыну, схватил его за плечи и сильно тряхнул.

— Отвечай, негодяй! Ты понимаешь, что наделал?! Пойдешь под суд! Я тебя, скотина, покрывать не стану. Ты понял?

Не дождавшись ответа, отец отшвырнул сына, повернулся на каблуках и быстрыми шагами вышел из гостиной.

— Дурак, — сказал Игорь негромко ему вослед, — надо же так испугать маму…

— Игорек, — мадам притянула сына за шею и прижала к себе. Щекой Игорь ощутил мягкую дряблую грудь матери, внушительную форму которой позволял сохранять только искусно сшитый французский бюстгальтер. — Игорек, ты можешь мне сказать правду? Ничего не бойся. Ты убил какую-то шлюху?

— Мамуля! — Игорь повернул лицо к матери и говорил капризно, как в детстве, когда канючил мороженое. Мать опасалась за слабое горло сына, а тот обожал эскимо и никак не желал связывать воедино поганую ангину и восхитительную сладость льда. — Мамуля… и ты туда же!

Ангелина Михайловна погладила мягкие вьющиеся волосы любимца, нагнулась и поцеловала его в лоб.

— Дурачок! Как ты мог подумать такое. — Она помолчала, потом добавила страстно и уверенно: — Даже если это случилось, мы тебя не отдадим никому. Ты не бойся…

— Как думаешь, он ушел? — Испуг уже сошел с Игоря, к нему вернулась обычная наглость.

Ангелина Михайловна прислушалась.

— Наверное. — Она вздохнула. — Чем ты его так завел, сынок?

— А-а, — Игорь небрежно отмахнулся. — Отойдет…

В это время с треском открылась дверь. По силе, с которой ее пнул Немцев, можно было судить о степени злости, бушевавшей в нем.

Мать и сын замерли как любовники, застигнутые на горячем. Оказалось Немцев никуда не уехал, а побывал в спальне сына и сделал там обыск. Он потрясал небольшой черной кожаной сумочкой на молнии, которую держал в руке.

— Что это?! — Немцев двинулся к сыну с устрашающим видом, и тот сразу съежился, согнулся.

В сумочке, которую держал отец, Игорь хранил деньги и наркоту. Если он ее обнаружил, то даст в морду — сомнений не было. Если даст — будет плохо: в двадцать три года будущий губернатор лихо махал кулаками и точными ударами по чужим челюстям выколотил себе звание мастера спорта.

Ангелина Михайловна по виду мужа поняла, что произойдет нечто страшное. Она вскочила с места, раскинула руки распятием. Закричала в голос:

— Леня, не надо! Не бей его!

Немцев задержал руку на замахе.

— Ты знаешь, что твой сын наркоман? Не знаешь или делаешь вид?

— Не убивать же его…

Ангелина Михайловна давно догадывалась, что с сыном неладно, но продолжала верить, что все образуется само собой.

— Убивать я его не буду. — Немцев со злостью швырнул сумочку на пол и стал топтать ее ногой. — Это сделают без меня. Твоего сына будут судить и приговорят к расстрелу.

— Леонид! — Ангелина Михайловна зарыдала. — Не отдавай им Игоря.

— Заткнись, дура! — В репертуар Немцева такое обращение к жене за тридцать лет совместной жизни попало впервые. — Ты хоть понимаешь, что через год губернаторские выборы? Или ты намерилась жрать селедку?

Ангелина Михайловна селедку не терпела с детства. Она прекрасно понимала, что если мужа даже и не выберут на второй срок, у них хватит средств прожить остальную жизнь без селедки, с красной икрой и севрюгой в меню. Но само обращение к такому аргументу как селедка, говорило о серьезности положения.

— Леня! — Ангелина Михайловна теперь была готова ухватиться за любую возможность. — Сделай так — пусть его заберут в армию. Пусть…

— Кому там нужны убийцы и наркоманы? Только под суд!

Едва по каналам связи ГАИ в отдел службы безопасности пришло сообщение о возможности закладки мины в машину, принадлежавшую губернатору, на место происшествия выехала группа пиротехников. Там их ждали сотрудники дорожно-патрульной службы, обнаружившие машину, которая числилась в угоне.

Капитан Гурьев, старший в спецгруппе разминирования пожал руки милиционерам.

— Что тут у вас?

— Да вот… — Костюрин вдруг утратил запал и посмотрел на Ермолаева.

— Машина в розыске, товарищ капитан, — стал объяснять сержант. — Мы ее обнаружили. Однако возникло подозрение, что возможно она заминирована.

— Почему?

Капитан Гурьев был скептиком и знал, насколько велики глаза у страха.

— Две причины. — Ермолаев смотрел открыто и уверенно. — Тачка из губернаторского гаража. Ее угнали. Из-под приборной панели свисают провода…

Гурьев подошел к джипу, заглянул внутрь.

— Это провода зажигания.

— Так точно, потому и странно. Ключ в замке. Можете убедиться.

— М-да, логично. — Глаза Гурьева стали задумчиво-сосредоточенными. Он повернулся к песику, которого пиротехники привезли с собой. — Ну что, Бурбулис, поработаем?

Пес завилял хвостом, выражая готовность заняться делом.

Ермолаев с удивлением смотрел на собаку с таким странным именем.

Гурьев, встретившись взглядом с сержантом, улыбнулся.

— Старательный пес. Верно, Бурбулис? — И подал команду — Вперед! Ищи!

Собачка осторожно забралась внутрь машины, походила там, тщательно обнюхивая все, что ей было доступно. Потом выскочила наружу и растерянно завиляла хвостом. По ее виду можно было понять — пес извиняется за то, что ничего не обнаружил.

— Бывает, — сказал Гурьев.

Заработала рация Костюрина. Сквозь хрипы эфира до слуха всех, кто стоял рядом с капитаном, донесся строгий голос полковника ГАИ.

— «Северный-пять», сейчас к вам прибудет мой зам. Передайте ему машину. И все. Прекращайте дело. Им займутся другие.