Яд минувшего

– Вы можете ответить на вопрос Хозяина Круга?

– Я занимаюсь имущественным правом и правом наследования, – важно произнес бумажный сыч, – однако я изучал кодексы Анэсти Справедливого и Эодани, а также комментарии к оным, и кодекс Доминика, принятый в одиннадцатом году Круга Волн и действовавший до триста девяносто восьмого года.

– Прекрасно, – кивнул Альдо. – Вы дворянин?

– Я принадлежу к старинной надорской семье, – сообщил чиновник. – До прихода Олларов Фанч-Джаррики из Фанч-Стаута числились вассалами Давенпортов, в свою очередь бывших вассалами Рокслеев, являвшихся кровными вассалами Дома Скал.

– Ричард Окделл, – распорядился его величество, – мы обязываем вас как главу Дома взять господина Фанч-Джаррика под свое особое покровительство, а теперь просим всех, кроме герцога Окделла и герцога Эпинэ, нас оставить.

Завтра нас ждет тяжелый день, мы должны явиться в Гальтарский дворец со свежей головой и открытым сердцем. Кракл, Фанч-Джаррик, подождите в приемной. Возможно, вы нам понадобитесь еще сегодня.

Глава 2. Талигойя. Ракана (б. Оллария). 400 год К. С. Ночь с 15-го на 16-й день Зимних Скал

1

– Слава истинным богам, на сегодня – все! – Сюзерен с наслаждением развалился в кресле. – Есть хотите?

– После ужина в сон клонит, – Робер зацепился рукой о подлокотник и поморщился, рана упорно не хотела заживать, а Эпинэ – лечиться. – Проедусь-ка я к Багерлее и оттуда – к Ружскому, тьфу ты, к Гальтарскому дворцу.

– Смотри, чтоб твой ужин завтраком не оказался, – предупредил Альдо, – но проверить нужно. Хватит с меня уличных сюрпризов.

– Я тоже поеду, – твердо сказал Дикон. Мотаться темными холодными улицами не хотелось, но мало ли чего не хочется, долг есть долг.

– Мы справимся, – улыбнулся Эпинэ. – Ночью горожане спят, а мародеры по нашей части.

– Робер дело говорит, – согласился сюзерен, – а мне компания нужна, иначе взбешусь.

– Я остаюсь, – быстро сказал Дик.

– Тогда я пошел. – Эпинэ быстро прикрыл глаза ладонями, неприятно напомнив Ворона. – Будем надеяться, обойдется.

– Ты о чем? – король непонимающе уставился на своего маршала и внезапно расхохотался. – А, понял! Не бойся, мы не куры, никакой Жаймиоль нас на вертел не насадит.

– Как Мэлли… ца?

– Мелания ждет Матильду. – Сюзерен зевнул и замотал головой. – Я, кстати, тоже. Что-то бабка загуляла, пора бы и вернуться. Ужинать ты не хочешь, а выпить?

– После суда, – пообещал Робер. – И не просто выпью, а напьюсь. Сейчас не до того.

– Тогда проваливай, – велел Альдо, – а то стоишь, как укор совести и пример воздержания.

– Удачи. – Эпинэ напоследок погладил запястье и быстро вышел, едва не зацепив плечом дверной косяк. Ехать Иноходцу откровенно не хотелось, но его долг – проверить улицы, а долг Дика – рассказать про Ринальди. На Карваля, каким бы неприятным тот ни был, можно положиться, а переговорить с Альдо необходимо. Причем без свидетелей.

– Рановато господин маршал встал, – посетовал сюзерен, – ему бы лежать и лежать. А что делать, если вокруг урод на уроде?

– Вернуть? – вскочил Дикон. – Я сам поеду!

– Сядь, – велел Альдо, – за Робером есть кому приглядывать. Мне б таких вассалов!

– Надор верен вашему величеству. – Сердце Ричарда протестующе заколотилось. – Я… Я готов за тебя умереть!

– Я знаю, – лицо короля стало грустным. – И ты, и Робер, но у Робера две тысячи солдат и офицеров, которые думают не о себе, а о нем. Ты можешь таким похвастаться? Я нет! Нам с тобой приходится платить за верность или деньгами, или должностями, или обещаниями.

– Нокс не хуже Карваля, – не очень уверенно произнес Ричард, – то есть он мне предан. И Джереми…

– Если Джереми тебе предан, то он мертв, – отрезал сюзерен. – Нокс… Он за тебя еще не умирал. Нет, твои северяне – отменные воины, я ими доволен, но себя ради нас они не забудут. Помни об этом.

– Люра перешел на твою сторону не за деньги, – напомнил Ричард. Альдо не ответил, прошелся по опустевшему залу, увязая в золотистом ковре, постоял возле хмуро тикающих часов, выдвинул и задвинул ящик бюро.

– Истинные боги, – рука короля сжалась в кулак, – мне сейчас понадобится вся верность, которую можно наскрести. Вся! Думаешь, Робер зря осторожничает? Он простодушен, но не глуп и, к счастью, не слеп. Алву не только ненавидят, но и любят, его могут отбить. Разумеется, не в первый день, но ухо лучше держать востро.

– Ужин для его величества сервирован в Малой столовой, – возвестил с порога слуга.

– Хорошо, – бросил Альдо, – через полчаса подавайте.

Лакей исчез, сюзерен царапнул мизинцем переносицу и нахмурился:

– Ты ведь чего-то хотел, у тебя на лбу написано. А ну, рассказывай!

– Хотел, – если не знаешь, с чего начинать, начинай с самого простого. – Эр Август – честный человек, он достоин титула больше агариссца. Я знаю, Робер его не любит, но Штанцлер всю жизнь служил Великой Талигойе. Я ручаюсь за него.

– И зря. Тут я с Иноходцем на одном берегу. – Альдо поднялся с кресла и потянулся. – Закатные твари, какой же я голодный! Дикон, твой распрекрасный дриксенский гусь думает только о себе. На Талигойю ему плевать, на друзей и короля тем паче, потому он и выжил. В эории ему захотелось! Шляпнику…

– А он шляпник? – растерянно переспросил Ричард. – Это правда?

– Завещание Гонта, где он благословляет своего сына Оскара, подлинное. Якобы исповедь слуги, вывезшего младенца в Дриксен – брехня, хоть и ловко слепленная. Бумага старая, слова тоже в порядке, тогда так и выражались, но самому письму и полусотни лет не наберется. Я завещание Бланш вдоль и поперек знаю, королева писала лучшими чернилами, а они выцвели и позеленели. Ты веришь, что у простолюдина в дриксенском захолустье письменные принадлежности были лучше?

– Нет, – отрицать очевидное глупо, – но… эр Август мог не знать, что его отец или дед…

– Штанцлер не эр, – отрезал Альдо, – а потомок проходимцев и сам проходимец. Вообще-то твоего приятеля за все его художества следует вздернуть, и я бы это сделал, но эориям полезно посмотреть, как самозванец лезет на террасу Мечей. Августу предстоит путь в Гальтару, а пока пусть думает, что его в Багерлее из-за Эпинэ держат… И, Дикон, что на тебя накатило? Я понимаю твои чувства, но расспрашивать о казни до суда неприлично.

– Я боялся, что Ворон… – как же порой трудно объяснять, но молчать и дальше нельзя! – Если Алву осудят, как Ринальди… он станет драться со всеми по очереди, а он… Ты не знаешь, как эр Рокэ фехтует, это… Все равно, что с Леворуким драться.

– Про таланты Алвы я наслышан, – лицо сюзерена оставалось хмурым, но он больше не злился, – только пустить их в ход Ворону не удастся. Ты же слышал, что сказал законник? Преступник выбирает между ядом и мечом. Полагаю, Алва предпочтет меч.

– Ринальди должен был драться! – Если б речь шла только о нем, Дикон бы не спорил. – Наверное, выбрать меч – значит принять бой…

– Ринальди был Раканом, а Раканы выше эориев настолько же, насколько эории выше ординаров. Обвиняя и осуждая Ракана, эории становятся преступниками в глазах истинных богов, а преступление смывается кровью. Это же очевидно.

– Конечно! – Дикон почувствовал, как с его души валится холодный серый камень. Да что там камень, целый надорский утес. – Ринальди должен был драться не с Эридани, а с Лорио и остальными…

– Стой, – вдруг велел Альдо, хватаясь за шнур, – мы не о том говорим!

– Мой государь? – Светловолосый гимнет в закатном плаще в полутьме напоминал Леворукого. Не хватало разве что кошки на плече.

– Кракл и этот, второй, здесь? Пусть войдут.

– Повиновение государю.

Альдо отбросил со лба волосы и недовольно поморщился:

– С анаксами не дерутся, Дикон, но я не собираюсь гнать на убой своих вассалов.

– Мой государь? – Длинный, худой Кракл и низенький, не то чтобы толстый, но какой-то круглый Джаррик вдвоем являли собой забавное зрелище, только Дику было не до смеха.

– Мы желаем знать, – сюзерен успел повернуться лицом к окну, – что означает выбор между мечом и ядом.

– Осужденный мог выбирать способ казни. – Кракл отвечал уверенно, так говорят лишь те, кто знает точно.

– Хорошо, – руки Альдо были сцеплены за спиной, – что значит «выбрать меч»?

– Это считалось более почетным. Эорий в присутствии свидетелей бросался на собственный меч.

– А если он не выбирал ничего? – продолжал расспрашивать Альдо. – Мы не желаем неожиданностей.

– Такое было лишь раз, – Кракл сосредоточенно свел брови, – лишь раз…

– Сициний Батиат в пятнадцатом году Круга Волн, – подсказал Фанч-Джаррик. – Он испугался, и Манлий Ферра довел казнь до конца собственноручно. Тогда же в кодекс Доминика вписали, что эорий, отказавшийся от права на смерть от собственной руки, умирает от чужой. В некотором смысле это стало возвращением к более ранним законам, когда род смерти соотносился с Домом, из которого вышел обвиняемый. Преступники из Дома Волн подлежали отравлению, преступников из Дома Ветров пронзали стрелами, вассалов Молний казнили мечом, а Скал – копьем.

– Иными словами, во время действия кодекса обмануть правосудие пытался один Батиат?

– Во время царствования Эрнани Святого, – торопливо уточнил Кракл. – Позднее преступников все чаще казнили сначала гимнеты, а потом – палачи. Последним, пожелавшим умереть от собственной руки, был… был…

– Альбин Гариани, осужденный в 202 году Круга Волн, – не ударил в грязь лицом чиновник, – казнь пришлось отменить до решения Эсперадора, так как конклав к тому времени объявил самоубийство грехом.

Альдо резко развернулся:

– Если герцога Алва приговорят к смерти, – глаза государя недобро сверкнули, – он сможет выбрать между ядом и мечом. Если он откажется от своего права, то умрет как Повелитель Ветров. Мы сказали, а вы слышали.

2

– Дорогая, вы прелестны. – Женщина в сером платье расправила золотые оборки и улыбнулась. Она была добра, красива и недавно потеряла мужа, но имени ее Мэллит не помнила.

– Благодарю, – начала гоганни и замолчала, потому что во дворце она была Мэллицей Сакаци. Даже не Мэллицей, а Меланией, воспитанницей самой царственной. Так хочет любимый, и ничтожная не огорчит его.

Девушка не знала, что случилось, но ее сердце не было камнем, а глаза – стеклом. Она чуяла беду и читала страх на чужих лицах. Боялись все, кроме Первородного, и это было плохо, потому что наступала последняя ночь. До полуночи Первородный еще может взять в руки огонь и остановить реку, потом станет поздно.

Мэллит умоляла, она стояла на коленях, заклиная любимого ночами Луны и его кровью, а он смеялся и не верил. Брат достославного из достославных преступил закон, и рука Судеб его покарала, но любимый не верил и в это. Гордый и справедливый, он решил, что правнуки Кабиоховы задумали обман, и отвернулся от них, но молот Судеб бьет наверняка – к утру город внуков Кабиоховых будет мертв, и только Луна оплачет ушедших.

– Золотистые топазы просто созданы для ваших глаз…

– У его величества безупречный вкус…

– Но платье должно быть зеленым.

– Лучше желтым. Моя дочь в желтом и розовом выглядит чудесно, – вздохнула помощница царственной. – Когда Одри Лаптон, а он двоюродный брат графа Рокслея по матери, увидел ее, он погиб…

– Погиб? – переспросила Мэллит. – Погиб?!

Она наденет золотые, как горный мед, камни, ведь их прислал любимый. Если ей и нареченному Альдо суждено уйти в лунную бездну из разных мест, пусть на ней будут ценности, которых касались дорогие руки.

– Создатель, – немолодая и пышная трясла головой, и ее серьги качались, – я забыла, что вы приехали из Алати. Барон Лаптон влюбился в Джинни с первого взгляда и попросил ее руки. Разумеется, мы с моим супругом сказали «да». Лаптоны – хорошая партия даже для Мэтьюсов, хотя Джинни могла рассчитывать и на большее. Ее красота достойна сосновых ветвей и золотистых топазов… Да что я говорю, она достойна сапфиров, это признавали все, но Одри отказа не пережил бы!

Счастливый Одри, он полюбил и услышал, что он любим. Наши души – зеркала, перед которыми потомки Кабиоховы зажигают по свече. В одном зеркале – лишь один огонек, но, когда зеркала глянут друг на друга, меж ними ляжет звездная дорога от встречи до смерти. Это и есть любовь.

– Ужин сервирован в Малой столовой, – напомнил высокий и важный, и Мэллит, как ее учили, наклонила голову.

– Я иду. – В Сакаци было легче, в Сакаци ее не трогали. В древнем замке смеялись и пели, а в саду были качели. В Сакаци Первородный говорил о любви, и за его спиной не стояла смерть в короне. Любимый говорит, что он не обманул, но сам был обманут, и что Кабиох не допустит гибели наследника своего, но как не бояться, идя по волосу над морем огня?

– Баронесса Мелания Сакаци! – Возглашающий ударил об пол жезлом, Мэллит вздрогнула и расправила плечи. Она все помнит, ее зовут Мелания, она носит подшитые платья и называет собеседников по имени. Переступив границу границ, достославный из достославных назвался Жеромом и открыл подбородок, но недостойная отреклась от своих корней раньше. Когда стала любящей и поняла, что любима.

– А вот и моя прекрасная кузина. – Первородный был здесь, и это стало величайшим даром. Им не придется искать друг друга в исполненной света пустыне, ведь они уйдут рука об руку.

– Недо… Я недостойна внимания вашего величества. – Пусть последняя ночь станет ночью счастья! – Но я буду пить вино и радоваться.

– В Черной Алати девушки слышат мало комплиментов, – улыбнулся любимый, – а зря, ведь они прелестны!

– Ваше величество, – неприятный с разными глазами наклонил голову, – позвольте мне исправить упущение алатских мужчин. Сударыня, знаете ли вы, что ваши очи – осенние листья, пронизанные солнцем?

– Граф, – серый человек едва шевельнул губами, – какое счастье, что Дидерих отдал дань всем глазам, кроме красных.

– Мелания, – как нежен взгляд любимого, но между ними изобильный стол и чужие взгляды, – представляем вам графа Кракла, тонкого ценителя женской красоты, и Повелителя Волн герцога Придда. Он недавно лишился семьи, что печальным образом сказалось на его учтивости. Не сердитесь на него.

Потерявший родных что листок срубленного дерева и пчела сгоревшего улья, но как же легко уходить последним, не глядя назад. Серый человек еще не знает, сколь счастливо его несчастье. Не знающие о судьбе своей и не верящие в худшее смотрели на нее, и Мэллит улыбнулась.

– Я не сержусь, а сердце мое плачет о потере Перв…

– Герцога Придда, – голос любимого зазвучал чуть громче; он не хотел, чтоб недостойная ошиблась, он до сих пор думал, что вновь увидит солнце.

– Прошу прощения у Повелителя Волн, – пролепетала Мэллит, и шрам на груди отозвался острой болью, напоминая о неизбежном.

– Это я прошу прощения, – серый поднялся из-за стола, сверкнула золотом цепь. – Я ваш покорный слуга, сударыня.

– Герцог Придд готов пойти к вам на службу, – любимый рассмеялся весело и беззаботно. – Мы ждем от него подобных слов с осени, но он прячется в своем особняке.

– Как и положено Спруту, – сказал именуемый Ричардом. Повелевающий Скалами, он любил Первородного всем сердцем, и Мэллит ему доверяла.

– О да, – именуемый Приддом не умел улыбаться. – Сударыня, с вашего разрешения я верну герцогу Окделлу его любезность. Заняв особняк, в котором он сейчас властвует, он уподобился истинному вепрю.

– Господа, – тот, кто звался Краклом, вскочил, в руке его был хрустальный кубок, – мы забываем о главном. О снизошедшей на нас красоте. Здоровье прекрасной Мелании!

Мэллит торопливо выпила вино, но змеиный холод не отпускал. Любимый смеялся, шутил, о чем-то расспрашивал косоглазого и первородных, а за стенами свивала кольца и шуршала чешуей смерть, и как же она была голодна!

3

Улицы пусты – ни людей, ни кошек, ни крыс, только молчаливые дома, всадники за спиной и лунные тени впереди. Шаг за шагом, улица за улицей, поворот за поворотом. От дворца к Багерлее. Мимо бывшей площади Фабиана, мимо продрогшего Старого парка, мимо затаившегося темного особняка со спрутом на фронтоне и дальше, в обход мертвой Доры.

Пустая, холодная, сухая ночь. «Ночь расплаты», как назвал ее Енниоль, но расплата не торопится, а кони сворачивают на улицу Святой Милисенты. Зимой в эту пору домов лучше не покидать, а они едут сквозь полумертвый город и собственные сны. Надо бы бояться, но он не боится. Не потому, что верит сюзерену, а не достославному, просто страх вытек вместе со странными снами и любовью. Нет, он помнит и закатную волну, и пегую клячу, и глаза Мэллит, но помнить – не значит чувствовать, а не чувствовать – это почти забыть.