Тропа предела

ЭПИЛОГ

Но это, разумеется, еще не все. Собственно говоря, история о том, как была раскрыта Алая Книга Готреда — это вообще только начало другой истории, гораздо более долгой и гораздо более значительной, но совсем не интересной для глупых современных читателей, пьющих пиво, произведенное автоматизированными пивоварнями, и не любящих долгих прологов и эпилогов…

О чем же рассказать мне на этих последних страницах? Наверное, — о том, как мы простились у лесного ручья, после того, как Элронд — да и все мы — были отчищены и отмыты от грязи, а владыка Раздола еще и облачен в одежды, пожертвованные для него Димой-Гэндальфом и Арсином с Леголасом…

…Джоан и Элронд долго держались за руки в сторонке от всех, и я слышал, как Элронд обещал прийти в Готред, «если господин Чародей пропустит через границу, а если не пропустит, то все равно приду». Джоан смеялась и говорила, что если владыка Раздола не придет сам, то она попросит «господина Чародея» заплести дороги так, чтобы Элронд, куда бы ни пошел, все равно попадал бы в Готред, в королевский замок. Фон Маслякофф вздыхал по поводу утраты шанса ввезти свои пивоварни (я объяснил ему, что теперь, когда пролом в магической стене заделан, старый подземный ход уже никуда не ведет); сам же я, вдруг проникшись к барону сочувствием, обещал пригласить его как-нибудь на кружечку настоящего пива, дабы развеять его печаль (а вместе с ней — и крамольные мысли об автоматизации)…

Наконец, я сказал, что пришла пора расставаться — нас наверняка уже хватились в замке, да и гости наши тоже пропали из поля зрения своих друзей на целых двое суток. Все уже принялись было прощаться, когда Бабушка Горлума — удивительный человек, никогда не теряющий трезвого взгляда на вещи! — вдруг сказала:

— Постойте, постойте, господин Гвэл! А куда, интересно, вы предлагаете нам идти? Наверное, было бы неплохо, если бы вы сначала вернули нас в наш мир, как вы думаете?

Я ожидал этого вопроса.

Я посмотрел на них, каждому взглянув в глаза, и лишь после долгой паузы ответил:

— А вы так и не поняли, друзья мои? Мы с вами не покидали того мира, в котором родились и вы, и мы. Алая Книга Готреда просто перенесла нас через пролом в магической стене, поближе к своему истинному владельцу. Мы с вами в нашем, в обычном мире, мы — в России. Вон та вершинка — я указал на невысокую заросшую лесом горушку — это та самая Лисья гора, о которой вы спрашивали в ночь нашего знакомства…

Воцарилось молчание.

— А как же… — пробормотал кто-то из лихолесских.

— А как же эльфы, и Чародеи, и прочие чудеса? — подхватил я. — Ох, дорогие мои, существование волшебства — это не вопрос того, в каком мире вы находитесь, это вопрос того, умеете ли вы его видеть. Это вопрос вашего выбора — волшебство или автоматизированные пивоварни…

Я снова оглядел их, задержав взгляд на Диме-Гэндальфе. Он сделал выбор — я это видел. Глаза его не просто блестели, они светились, как светятся глаза истинных магов и Дивных.

Он помнил нашу беседу в дворцовом «буфете». И он знал, что время для очень важных слов пришло.

— Господин Чародей, — сказал он, делая шаг вперед и неимоверно стесняясь, — Господин Чародей, вы не могли бы взять меня в ученики?

И я рассмеялся. Громко и радостно, на весь лес.

Уж не знаю, кто станет в будущем кронпринцем Готреда, а потом и его королем, но вот кто в ближайшие сотню-другую лет будет учеником королевского Чародея, я знаю абсолютно точно.

И еще я знаю, что пока существует Мир, в нем всегда будут находиться люди, выбирающие настоящее пиво и настоящее волшебство. И настоящую жизнь.

Да будет так!

Писано Чародеем Гвэлом в Готреде,

в собственном замке,

в год от возведения магической стены 1779.

ЗАМОК В НИЧЕЙНЫХ ЗЕМЛЯХ

ГЛАВА 1

БОЛЬШАЯ ДОРОГА

Осень только еще начиналась.

После ленивого обложного дождя днем вечер оказался неожиданно тихим и солнечным, каким- то по-осеннему чистым. Густой предзакатный свет заливал лес на противоположном берегу реки, и на фоне зеленой еще листвы большинства деревьев багровели кусты бересклета и светились мягким золотом кроны лип. Тень большого граба, под которым я сидел, перегораживала реку поперек; за пределами этой тени солнце просвечивало воду до самого дна, и было видно, как чуть колышутся прилепившиеся к валунам зеленые бороды водорослей. Почему-то перед закатом почти всегда смолкают птицы; и сейчас лишь вода тихо-тихо звенела по камням…

Да, осень только еще начиналась, но лето — лето уже кончилось, и это означало, что до холодов и снега я никак не успею добраться до Лотабери, посетить Бастиана Лотаберийского и вернуться домой. Путь оказался дольше, чем рассчитал отец, и виноват в этом один я. Наверное, меня можно понять, но простить — вряд ли. По крайней мере, в глазах отца мои объяснения лишь увеличили бы мою вину: сам он всегда думал сначала об интересах клана, и лишь потом — о себе. Он и меня научил думать так же, но, увы, только думать, а не поступать…

Конечно, я не должен был задерживаться из-за всяких пустяков (так сказал бы отец), но сыну вождя клана не так уж часто доводится встретить человека, который мог бы стать его настоящим другом: слишком велика разница между наследником клана и всеми остальными, даже когда «остальные» и не спешат при встрече стянуть с головы берет…

…Ярран лежал у меня на коленях, освобожденный от ножен, — меч, уведший меня в этот путь. Матово поблескивала сталь, древняя у рукояти и совсем юная у острия; змеился* по клинку едва видный узор харалужной «витой» ковки. Бронза прямой гарды, отполированная до блеска оружейниками клана, успела уже потускнеть, и только серебряная обмотка рукояти по-прежнему посверкивала на солнце тонкой сканью.

Я нашел этот меч полтора года тому назад, ранней весной своего двадцатилетия, пробираясь по скованному еще льдом Нидамскому болоту. Тогда я впервые ощутил… Я до сих пор не придумал этому названия, и потому скажу так: тогда я впервые ощутил это. Гораздо позднее я нашел описание чего-то похожего в одной из старых книг у нас в замке; там это называлось Силой. Но по-моему, это вовсе не сила, это — просто когда начинаешь чувствовать вдруг что-то одно — правильным, верным, настоящим, а что- то другое — нет. Впрочем, может быть, «Сила» и правда подходящее определение: мне кажется, это действительно помогает делать первое и мешает делать второе…

Тогда я ощутил это, стоя по колено в мокром, подтаявшем уже снегу и раздумывая, не пора ли сворачивать к востоку, чтобы обойти стороной теплое, замерзающее лишь в самые ярые морозы, сердце Нидама — унылую, непроходимую ни зимой, ни летом топь. И я еще размышлял, достаточно ли прошел на юг, когда уже понял, что путь мой лежит сейчас к невысокому холму, видневшемуся на западе меж голых черных стволов деревьев. Мог ли я тогда не послушаться этого ощущения и уйти своей дорогой? Конечно. Но… уйти можно было только как бы исподтишка, «бочком», что ли, — немного похоже на то, как в детстве воруешь на замковой кухне липкие мягкие кубики кленового сахара, и ощущение, что поступаешь неправильно, неверно, убивает даже радость от сладкого…

И я пошел к тому холму, и поднялся на его плоскую вершину, и там, полускрытую снегом и жухлой прошлогодней травой, увидел рукоять меча. Меч, словно из камня, торчал из какого-то кома смерзшейся земли, травяного сора и снега; стащив зачем-то перчатку, я взялся за рукоять и потянул. Меч вышел из земли, не встречая никакого сопротивления. И он был сломан — неровным щербатым сколом обрывался клинок в пяди от гарды. Я даже не стал проверять — я знал уже, что обломка клинка нет ни на этом холме, ни вообще в Нидамских топях: он остался где-то очень далеко, на том поле боя, откуда принесли сюда обломок с рукоятью, чтобы предать его земле на болотах Нидама.

Бронзовая гарда была изрядно порчена временем и покрыта зеленью; серебряная проволока, стягивавшая рукоять, лопнула в нескольких местах; но сам клинок оставался чист, и лишь несколько маленьких пятнышек ржи было на нем — да и те исчезли, когда я протер клинок о полу плаща. Это была удивительная древняя сталь, темная, с едва заметным голубоватым отливом, покрытая затейливыми узорными разводами — харалужная сталь, которую на далеком Востоке, как говорят, называют «пулат».

Я сразу полюбил этот древний меч и принес его с собой в замок. Отец, которому я показал свою находку, долго рассматривал клинок, но в конце концов пожал плечами — он не видел в обломке никакой ценности. Я показывал обломок лучшим оружейникам клана, и те спорили о его возрасте и том, как мастер древности сумел защитить сталь от ржавчины. Одни вспоминали старый способ получения лучшей стали, когда закапывали откованную крицу на десятилетия в землю, потом доставали и заново перековывали то, что выстояло перед ржавчиной, снова закапывали и снова ковали, пока не получали металл, которому почти не было цены. Другие говорили, что для этого клинка использовали железо, упавшее с неба, прошедшее сквозь звездный огонь и потому неподвластное рже… Это мне понравилось, и я уже тогда про себя дал этому мечу имя Ярран — «Звездный Огонь».

А потом Конн, самый старый из наших оружейников, долго баюкавший в руках мой Ярран, сказал вдруг, что может снова сделать меч целым. Мало кто удивился — Конн знал многие древние секреты харалужной стали. Он честно сказал, что его харалуга будет хуже этой, древней, но лучшей из всего, что он когда-нибудь делал. «Новый клинок приживется к старому, — сказал он, — потому что у меня тоже есть частица железа, капнувшего со звезд, и для твоего меча, наследник клана, я отдам ее.» И никто тогда — даже зеленые подмастерья — не попросили у него показать это железо. Настоящие Мастера не доверяют чужим глазам…

И Конн перековал древний меч. Возрожденный Ярран был нешироким и не очень длинным, и довольно легким — четыре фунта. Не было на нем границы между старой и новой сталью, клинок лишь немного светлел к острию и темнел к рукояти. Снова блестела свежей бронзой прямая гарда, и рукоять вновь была обмотана витым серебром.

И я поклонился Конну, принимая меч из его рук.

А старый мастер умер, словно бы закончив все свои дела на земле, летом того же года. И Ярран был последним его мечом…

…Рату, колдун моего отца, говорил следующей весной, что именно находка древнего меча — причина всего того странного, что было потом. Но я думаю, он не прав, — появление Яррана было просто первым из тех событий. Впрочем, не знаю.

Еще был жив старый Конн, когда в селениях клана стало твориться необычное: кто-то видел призраков, появляющихся с Нидамских трясин, кто-то говорил о собаках Аннуна, выходящих из- под земли — огромных гончих со шкурой цвета первого чистого снега и огненно-алыми ушами…

Отец волновался, он не любил таких вещей. А летом мной самим вдруг овладело странное нетерпение, похожее на зов в дорогу, на стремление отправиться в путь; нетерпение, в котором смешивались непонятная печаль и ожидание чего-то неизвестного. Кажется, я мучился слишком явно, и отец, конечно, заметил это — он всегда прекрасно чувствовал людей. Когда он спросил меня прямо, я ничего не смог объяснить ему, только вдруг, ни с того, ни с сего, посоветовал ему ждать нападения со стороны западных кланов. То есть «вдруг» — это было для него, а я тогда снова ощутил это, и понял, что быть войне. Отец покачал головой и оставил меня.

Война действительно случилась — осенью, когда был уже собран урожай, — и это была первая большая война в моей жизни. Я был тогда ранен, но не серьезно. Мы отогнали западных на их земли, и тогда отец спросил меня, откуда я узнал о войне еще летом. И снова я ничего не смог ему объяснить.

А когда выпал первый снег, над замком явилась Дикая Охота — ее видели все. Десятка два всадников пронеслись над башнями, и копыта их огромных коней выбивали искры из самого воздуха. Белоснежные псы с алыми ушами мчались по сторонам от них, и сам Владыка Павших верхом на диком восьминогом коне скакал во главе Охоты, и рога украшали его шлем, и глаза пылали огнем сквозь прорези лицевой пластины…

И тогда отец испугался. Конечно, не за себя — за клан. Он верил во Владыку Павших и, как и все мы, почитал Его старшим среди богов, но вовсе не хотел встречаться с Ним раньше времени. На совете зимнего солнцеворота отец спросил старейшин семей, что означает все то, что происходит. Колдун Рату сказал тогда, что Владыка чувствует возрождение меча, выкованного в древности Его Силой. Еще Рату сказал, что это не обязательно плохо, а скорее даже хорошо, просто надо знать, что с этим делать: может быть, надо освятить меч, или устроить в Его честь праздник, или, быть может, что-то еще… «Ты знаешь?» — спросил отец. «Нет, — ответил Рату. — Я не знаю. Я всего лишь твой колдун, но не знаю высокой магии.»

На том совете и было названо имя Бастиана Лотаберийского, великого мага и книжника, обретавшегося где-то к югу от великой реки Аверн, за Страной Лета. А весной, когда из вод озера Ванвах поднялась Дева Глубин и пророчила оказавшемуся на берегу крестьянину из нашего клана, отец и Рату решили отправить меня за советом к Бастиану в Лотабери. Отец не спрашивал, хочу ли я совершить эту поездку, а когда мы расставались в конце июня, проводил меня такими словами: «Помни, Арадар, ты должен вернуться живым, и вернуться как можно скорее: клану нужен совет Бастиана и клану нужен ты». Я долго гадал потом, помнил ли отец, говоря эти слова, что я его сын, или он думал только о том, что клан без наследника — это слабый клан?..

К началу августа я забрался довольно далеко на юг, а потом потерял коня и подверг опасности обе ценности, о которых говорил отец: и совет Бастиана Лотаберийского, еще не полученный мною, и жизнь наследника клана.

И, наверное, можно понять меня, но оправдать — нельзя.

Дэн, Дэни… Я встретил его на большой дороге дерущимся в одиночку против троих устрашающего вида бродяг… Впрочем, это было потом, а сначала я встретил сэра Логи, Черного Рыцаря.

Он был верхом на крупном каурой масти коне, в тяжелой боевой кольчуге и кольчужном же капюшоне, без шлема; его плечи и круп коня покрывал, несмотря на летнее тепло, широкий черный плащ. Такой же — весь черный — щит висел за его спиной. Мы встретились на лесной тропе, по которой я срезал широкую петлю дороги. Придерживая своего коня, чтобы спокойно разъехаться, я приветствовал рыцаря: мы были ровней, хотя я и странствовал без доспехов — таскать на себе пуд боевого железа, просто путешествуя к ученому мужу в далекую страну, не принято в наших землях. Впрочем, возможно, что по местному счету титулов я и превосходил его благородством крови, кто знает.

Он натянул поводья, останавливая своего коня, и долго посмотрел мне в глаза, прежде чем произнести приветствие. Я тоже остановился, с удивлением разглядывая его лицо.

Оно усмехалось. Оно усмехалось все целиком: глаза, губы, морщинки на лбу — каждая черточка его лица светилась злым весельем. Я почти вздрогнул — это было лицо шута, а не рыцаря. Злого шута.

— Мое имя — Логи из Свартбери, но многие знают меня просто как Черного Рыцаря, — сказал он. — А ты, сэр рыцарь, кто ты таков?

— Арадар из Каэр-на-Вран, — отвечал я без всякого на то желания.

Черный Рыцарь кивнул.

— Ты выглядишь чужестранцем, сэр Арадар, да и название твоих земель звучит непривычно для моего слуха. Скажи, куда держишь ты путь по тропе средь темного леса?

— Далеко на юг, сэр Логи, за Аверн. Я ищу Бастиана Лотаберийского, чтобы просить у него совета и помощи в одном деле. Скажи, не слышал ли ты о том, где сейчас пребывает этот мудрый человек?

Он удивлено поднял брови, не преминув усмехнуться — очень тонко, не переходя грань явной насмешки.

— Да, Лотабери — это действительно далеко. И я давно ничего не слыхал о Бастиане, хотя, конечно, знаю это имя. Впрочем, это неважно — все равно никто не сможет сказать, куда, когда и надолго ли отправится этот человек.

Я кивнул и тронул поводья, давая понять, что продолжать беседу у меня нет желания. Сэр Логи заметил мое движение и заставил своего коня посторониться, чтобы дать мне проехать.

— Прости, если я покажусь тебе навязчивым, сэр Арадар. Но не откажешься ли ты принять несколько советов от рыцаря, что вдвое старше тебя и лучше знает места, по которым лежит твой путь?

— Охотно приму, сэр Логи, и буду тебе благодарен, — ответил я.

— Прекрасно, друг мой. Так вот, первый совет. Большая Дорога (он произнес это именно так — Большая Дорога) — странная штука. Не отказывайся от того, что встретишь на ней. Совет второй: если сложится так, что ты не найдешь Бастиана Лотаберийского, посети город короля Этельберта — там живет белый маг Гюндебальд. Быть может, он и не так знаменит, как Бастиан, но, думаю, тоже сможет оказать тебе помощь в твоем деле.

— Благодарю, сэр Логи, — сказал я, полагая, что он закончил свою речь.

Мы разъехались, и тогда рыцарь, оказавшись уже почти у меня за спиной, вдруг продолжил:

— И еще один совет — последний. Никому не верь на своем пути, сэр Арадар из Каэр-на-Вран, — он вдруг расхохотался и пустил коня вскачь.

И я собрался было пожать плечами и забыть его странные советы, но это вдруг снова посетило меня, и я понял, что чувствую в его советах Силу…

И через день я уже последовал первому из советов Логи, Черного Рыцаря.

…Все случилось внезапно и быстро закончилось. Я следовал тракту, большой дороге — она делала крутой поворот в том месте, огибая склон высокого холма. Еще шагов за сто я услышал дальний звон клинков, а за поворотом открылась мне следующая картина: трое нападали на четвертого, прижавшегося спиной к дереву у обочины. Мне показалось сначала, что это мальчишка — у него был тонкий стан и чистое безбородое лицо. Я толчком выдавил из груди глухое боевое «Хэй!», помогающее собрать силы перед дракой, и пустил коня в галоп, осадив его только перед этими людьми.

Трое верзил опустили мечи и чуть отступили от защищавшегося, встав, однако, таким образом, чтобы тому нельзя было удрать. Теперь я разглядел его лучше — нет, это был не мальчишка, но почти мой ровесник, быть может, года на два или на три моложе. У него было усталое лицо, которого уже коснулось отчаяние, — это от отца досталась мне способность читать людей по их лицам. Но сейчас на лице юноши появилась еще и надежда…

— Эй, странник, большая дорога — место, где каждый идет своим путем. Проезжай мимо! — воскликнул один из нападавших, и слог его подходил больше для рыцаря, чем для разбойника с тракта.

— Воистину так, — сказал я, — и мой путь привел меня сюда. Что за нужда у вас втроем бросаться на одного?

— Уйдешь ты?

— Нет — пока и вы не уйдете своим путем по большой дороге.

Видно, он — тот, что говорил, — был опытным бойцом. Он бросился ко мне, не произнеся больше ни слова и не пытаясь достать меня самого — он хотел перерубить ногу моему коню и лишить меня преимущества всадника над пешим. Но он не знал, конечно, что подо мной был обученный для боя северный конь, поднявшийся на дыбы, когда разбойник бросился к нему. Мне пришлось встать в стременах, а конь мой опустил копыта на голову и грудь нападавшего, втаптывая его в тракт.

Но мне самому стоило бы тогда быть осторожней — другой разбойник успел глубоко всадить меч в бок моему коню. Тот горько, удивленно заржал и, еще пытаясь подняться на дыбы для удара по новому врагу, начал валиться, оседая на задние ноги…

Но не один я был неосторожен в этой драке. Третий разбойник, словно удивленный гибелью товарища, смотрел на то, что творилось на тракте, позабыв про юношу, стоявшего у дерева с мечом в руке. Вскрикнув, словно вкладывая в этот рывок последние силы, парень прыгнул вперед и коротко, но сильно, ударил отвернувшегося разбойника в спину. Тот сдавленно хакнул и повалился на землю.

Оставшийся — тот, что вонзил меч в бок моего коня, — бросился прочь, посчитав, что распределение сил не в его пользу.

…Больше всего мне не хотелось тогда, чтобы юноша, которого я нечаянно спас, скрылся сейчас, воспользовавшись внезапной свободой. Почему? Кто знает, чем, какими силами определяется тяга одного человека к другому… Возникает ли она только после многого перенесенного вместе, или может рождаться вот так, сразу…

Он не убежал. Он подошел ко мне и помог выбраться из-под умирающего коня.

Конь мой тихо стонал, то и дело приподнимая от земли голову и снова роняя ее на дорогу. Мы молча стояли рядом с ним. Потом я присел у его головы, погладил морду. Он уже не пытался больше оторвать голову от земли.

— Он не будет жить, — негромко сказал юноша. — Прости, это из-за меня.

Я не ответил; потом поднялся и, став чуть в стороне, чтобы не быть залитым кровью, рассек ему артерию на шее. Конь вздрогнул и закрыл глаза.

— Прости меня, — снова сказал тот, кого я спас. — И спасибо тебе за помощь.

Я кивнул и отошел к обочине, вытер клинок Яррана о землю и траву, вложил в ножны. Юноша сделал то же со своим клинком, и мы оба вернулись на дорогу.

Было странно. Я не знал, кто он, и куда лежит его путь; он не знал моего пути. Что мы должны были тогда сделать? Разойтись в разные стороны, чтобы никогда более не встречаться? Я молчал, не зная, что сказать. Я был бы рад, если бы мы могли идти вместе, но как можно предложить это встреченному на дороге незнакомцу…

— Меня зовут Дэн, — вдруг сказал он, делая шаг ко мне и протягивая руку.

— Меня — Арадар, — я взял его руку в свою ладонь; мы смотрели друг другу в глаза, и вдруг оба улыбнулись.

Чему?

Не знаю.

ГЛАВА 2

ЧЕРНЫЙ ШУТ

Солнце совсем уже подобралось к горизонту, и лес на противоположном берегу реки был уже в тени, только верхушки деревьев еще золотились в густом закатном свете. Я присел здесь, у воды, чтобы решить, что же мне делать, а вместо того предался воспоминаниям. Вспоминать Дэна было и хорошо, и печально. Хорошо — потому что мне было хорошо с ним, и печально — потому что не было его больше со мной…

…Тогда, на дороге, я спросил его, кому должно сообщать об убийстве в этой стране. Он удивился, и мне пришлось объяснить, что я издалека и не знаком с обычаями этих мест.

Дэн принялся рассказывать — подробно, словно мы не стояли посреди большой дороги. Я и сам догадывался, что достиг уже границ Страны Лета, но теперь понял, что драка случилась в самом ее сердце. Тракт, по которому следовал я на юг, в Лотабери, делил Летнюю Страну пополам: к западу лежали земли короля Этельберта, к востоку — земли короля Мелиаса.

— Большая дорога — она ничья, — сказал Дэн, — можно сообщить о трупах шерифу любого из королей: Этельберта или Мелиаса. Арадар…

— Что?

— Ты из-за меня ввязался в это дело… В Летней Стране дороги путаны — можно, я провожу тебя до шерифа, чтобы тебе не пришлось плутать по лесным тропам? Я хорошо знаю эти места…

Мне показалось тогда, что он был рад появившемуся вдруг поводу идти вместе. Но мне слишком хотелось этого самому, чтобы поверить и просто согласиться.

— А ты сам? Ты ведь тоже куда-то шел, прежде чем столкнулся… с этими?

Он усмехнулся: