Помоги проекту - поделись книгой:
Давая определение материи, он постоянно подчеркивал ее неразрывную связь с движением. «Движение не может происходить без материи»[39], — утверждал он. Это материалистическое утверждение легло в основу его многолетней работы над молекулярно-кинетической теорией теплоты. На основе сотен опытов и наблюдений, Ломоносов решительно отвергал, как ненаучную, господствовавшую в тогдашней науке теорию теплорода. Он утверждал, что это усиленно защищавшееся немецкими «шершнями-монадистами» «мистическое учение должно быть до основания уничтожено»[40]. Он показывал, что действительной причиной теплоты является внутреннее движение материи. Логическим завершением и наиболее ярким выражением материализма Ломоносова является открытие им закона, который он сам называл «всеобщим законом природы». «Все встречающиеся в природе изменения происходят так, что если к чему-либо нечто прибавилось, то это отнимается у чего-то другого. Так, сколько материи прибавляется какому-либо телу, столько же теряется у другого… Так как это всеобщий закон природы, то он распространяется и на правила движения: тело, которое своим толчком возбуждает другое к движению, столько же теряет от своего движения, сколько сообщает другому, им двинутому»[41].
Материя в понимании Ломоносова, охватывающая «все перемены в натуре случающиеся», как отмечал С. И. Вавилов, «близка к пониманию материи в ленинском диалектико-материалистическом философском значении», а открытый им «всеобщий закон природы» «на века вперед как бы взял в общие скобки все виды сохранения свойств материи». Это дало полное основание С. И. Вавилову сказать, что Ломоносов вкладывал в понятие материи несравнимо более глубокое и широкое понятие, чем его современники, и поэтому выдвинутое им начало сохранения материи «есть закон всеобщий, объемлющий всю объективную реальность с пространством, временем, веществом и прочими ее свойствами и проявлениями»[42].
Открытый Ломоносовым закон сохранения материи и движения прочно вошел в сокровищницу науки и составляет одну из важнейших вех на пути ее развития. Одновременно с этим он является одной из основ материалистического понимания природы и объяснения ее явлений. Исключительно важным для развития науки и материалистической философии был вывод об «извечности движения», который сделал Ломоносов из открытого им закона. Этот вывод полностью отвергал возможность божественного «первого толчка», издавна служившего одной из лазеек для протаскивания поповщины в науку.
В статье, которая, очевидно, по цензурным соображениям осталась неопубликованной и впервые увидела свет лишь в 1951 году, Ломоносов прямо утверждал: «Приписывать это физическое свойство тел божественной воле или какой-либо чудодейственной силе мы не можем» и делал вывод, что «первичное движение никогда не может иметь начала, но должно длиться извечно»[43].
Ломоносов жил и работал в XVIII веке, когда материализм был преимущественно механистическим. «…своеобразная ограниченность этого материализма, — указывал Энгельс, — заключается в неспособности его понять мир как процесс, как такую материю, которая находится в непрерывном историческом развитии. Это соответствовало тогдашнему состоянию естествознания и связанному с ним метафизическому, т. е. антидиалектическому, методу философского мышления»[44]. В свете этой характеристики, которую дает Энгельс материализму XVIII века, тем ярче встает перед нами историческая роль Ломоносова, сделавшего попытку выйти за рамки метафизики и высказавшего ряд гениальных догадок, которые шли в направлении к диалектическому пониманию явлений природы. Большая часть этих догадок Ломоносова была полностью подтверждена в ходе дальнейшего развития науки. Хотя тогдашний уровень науки и не давал Ломоносову возможности подняться до диалектики, но его догадки представляли собой элементы нового в старом метафизическом способе мышления.
Огромное значение для последующего развития науки и философии имело, в частности, его выступление против теорий и представлений о неизменяемости мира. Он прямо издевался над утверждениями о том, что мир остался в том же состоянии, в котором он был когда-то создан богом. Ломоносов высказывал замечательные мысли о развитии природы. «Твердо помнить должно, что видимые телесные на земле вещи и весь мир не в таком состоянии были с начала от создания, как ныне находим… Напрасно многие думают, что все, как видим, сначала творцом создано… Таковые рассуждения весьма вредны приращению всех наук… хотя оным умником и легко быть философами, выучась наизусть три слова:
Это утверждение не является случайной, мимоходом оброненной мыслью. С подобными утверждениями мы встречаемся во многих его работах[46]. Если к этому добавить, что Ломоносов считал причиной качественных различий тел то обстоятельство, что одни и те же атомы соединены различным образом, что он давал материалистическое объяснение не только первичным, но и вторичным качествам материи (вкус, цвет, запах и т. д.), станет ясно, насколько глубже и последовательнее был материализм Ломоносова по сравнению с материализмом его предшественников и современников.
Характеризуя состояние развития науки и философии в XVIII веке, Энгельс говорил о «гениальном открытии Канта», которое пробило первую брешь в окаменелом воззрении на природу и составило эпоху в развитии науки[47]. Между тем открытие Канта касалось лишь одной, хотя и очень важной, отрасли естествознания. В отличие от Канта, работы Ломоносова были несравненно более последовательны и охватывали все отрасли естествознания в целом, значительная часть их была выполнена раньше работ Канта. На основании этого сам собой напрашивается вывод, что не кто иной как Ломоносов своими замечательными работами пробил первую брешь в метафизике.
Об этом не говорит Энгельс лишь потому, что целый ряд величайших открытий выдающихся деятелей русской науки и философии оставался ему неизвестен. Так, недавно обнаруженные «Заметки» Энгельса о Ломоносове, свидетельствуют о том, что Энгельс непосредственно с его работами не был знаком[48].
Отстаивая и развивая материалистическую теорию, Ломоносов считал окружающий нас материальный мир познаваемым и решительно выступал против идеалистов, доказывавших, что человек не в состоянии познать природу и выяснить объективное ее содержание и сущность ее явлений. Он утверждал, что восприятия наших чувств в том случае, если они проверены практикой, осмыслены и теоретически обобщены, могут дать и дают правильные представления о предметах и явлениях материального мира. Противопоставляя религии принцип научного опытного познания природы и показывая всю антинаучность религиозных доктрин о происхождении и строении вселенной, Ломоносов подрывал устои религии и ослаблял ее влияние на народные массы. Его работы вписали важную страницу в историю русского атеизма.
Работы Ломоносова в области естественных наук, отличавшиеся глубиной и последовательностью в проведении материалистических принципов, являлись одним из наиболее значительных достижений в современной им философии не только России, но и Западной Европы. Материалистические идеи и теории Ломоносова двигали науку вперед и помогли ему достичь выдающихся успехов и открытий в разработке конкретных наук и решении важнейших проблем, стоящих перед этими науками.
Создатель первой научной химической лаборатории в России, Ломоносов поставил химию на базу научного опыта и ввел в качестве основы химического исследования весовой принцип. Опережая науку на целое столетие, Ломоносов выступил как создатель физической химии. Он указал на роль и место химии в исследовании полезных ископаемых, медицине и в промышленном производстве. Ломоносов впервые поставил опытное преподавание химии в академическом университете и создал для этого целый ряд специальных приборов. Трудами Ломоносова был нанесен сокрушительный удар теориям о существовании особой «горючей материи» — флогистона, которые в это время безраздельно господствовали в западноевропейской науке. Он раскрыл сущность горения как химического процесса.
Ломоносов, открывший закон сохранения материи и движения, много и плодотворно работал в самых различных областях физики. Он разработал материалистическую теорию теплоты, провел имевшие огромное теоретическое и практическое значение исследования силы тяжести, упругости газов, земного магнетизма. Одним из первых он начал исследование атмосферного электричества. Его работу в этой области не могла остановить даже трагическая гибель работавшего вместе с ним передового немецкого ученого Вильгельма Рихмана. Сообщая, что «умер господин Рихман прекрасною смертию, исполняя по своей профессии должность»[49], Ломоносов беспокоился только о том, что смерть Рихмана может быть использована мракобесами для нападок на передовую науку и изображена ими как «божья кара» за попытку ученых проникнуть в тайны явлений природы. Именно поэтому он категорически настаивал на публичном произнесении своего доклада об атмосферном электричестве.
Он исследовал природу света и полярных сияний, выдвинул понятие об абсолютном нуле температуры. Руками Ломоносова был создан ряд замечательных приборов по оптике и другим разделам физики. Ломоносов изгнал из физики теплород, «тяготительную и светящуюся материи», в которые непоколебимо верила современная ему западноевропейская наука.
Ломоносов является основоположником современной геологии. В эпоху, когда, по словам Энгельса, «история развития земли, геология, была еще совершенно неизвестна»[50], Ломоносов решительно выступил против библейских мифов о сотворении мира и потопе, против библейской хронологии. На 70 с лишним лет опередив Лайеля, Ломоносов противопоставил средневековой библейской концепции исторический взгляд на развитие земли. Он первый объяснил происхождение слоистых осадочных пород. Ломоносов указал на вековые колебания суши и деятельность внешних сил природы как на явления, играющие важную роль в изменении земной поверхности. Изучая причины и характер землетрясений и вулканической деятельности, Ломоносов впервые в мире исследовал вопрос об образовании и возрасте рудных жил и положил начало науке о полезных ископаемых. Велика роль Ломоносова в исследовании происхождения органических полезных ископаемых: каменного угля, нефти, торфа и янтаря, в исследовании образования почвы. Он был инициатором изучения недр родной страны и более широкого использования ее богатств.
С изучением и освоением территории страны и ее природных богатств связана и работа Ломоносова в области географии. В географическом департаменте Академии Наук под его руководством шло составление географических карт страны, съемка и изучение ее территории. Он выступил инициатором изучения экономической географии России. Ломоносовым была выдвинута идея создания «экономического лексикона», который должен был содержать данные о всех производимых в России товарах, о месте их производства, количестве, качестве, о местах их продажи, ценах, о величине, значении и расположении городов, торговых путях, их состоянии и целый ряд других важнейших сведений. Лишь преждевременная смерть и господство в академии клики реакционеров не позволили ему полностью осуществить это замечательное предприятие.
Инициатор ряда экспедиций, Ломоносов выдвинул бессмертный, нашедший свое осуществление только в эпоху социализма, проект изучения и освоения Северного морского пути. Он хорошо понимал огромное значение освоения Северного морского пути как для экономического развития России, так и для безопасности нашей родины. Он верил в творческие силы русского народа и был убежден в том, что
Ломоносов сконструировал замечательные приборы, облегчавшие мореплавание и делавшие его более безопасным. С мореплаванием тесно связаны его работы в области метеорологии. Ломоносов ясно представлял значение метеорологии для мореплавания и сельского хозяйства и совершил ряд замечательных открытий в этой области. Достаточно назвать его работы по исследованию атмосферы и открытие нисходящих и восходящих потоков воздуха. Считая предсказание погоды одной из труднейших, но зато и одной из важнейших задач, над разрешением которых должна трудиться наука, Ломоносов своими трудами в области метеорологии сделал первые шаги по пути решения этой благородной задачи.
Трудно переоценить значение Ломоносова и в области астрономии. Много работавший над организацией астрономических наблюдений и экспедиций, Ломоносов совершил величайшее открытие, установив наличие атмосферы на Венере. Именно в работах по астрономии и геологии особенно ярко выступает боевая атеистическая направленность его естественно-научной деятельности.
«Наука все еще глубоко увязает в теологии», — писал Энгельс о состоянии науки в XVIII веке[52]. Без уничтожения господства церкви над наукой и разоблачения вреда и ненаучности теологических взглядов на природу, наука не могла двигаться вперед. В этих условиях Ломоносов вел прямую войну против поповщины в науке. При помощи неопровержимых доказательств он показывал всю несостоятельность религиозных теорий о происхождении и устройстве вселенной, высмеивал попытки изучать природу, основываясь на священном писании. Научная статья и публичная речь, ода и переложение псалма, памфлет и эпиграмма — все было использовано им в этой борьбе. Ломоносов требовал полного освобождения науки из-под власти религии, запрещения церковникам вмешиваться в дела науки. Он издевался над теми, кто «думает, что по псалтире научиться можно астрономии или химии», или с помощью высшей математики «определять год, день и его самые мелкие части для мгновения первого творения»[53]. Ломоносов смело выступал в защиту системы Коперника. Это было открытым вызовом церковникам, которые, пользуясь поддержкой царского правительства, перешли в это время в наступление против распространения научной системы Коперника. Синод требовал изъятия и уничтожения книги Фонтенелля «О множестве миров» и журнала Академии Наук «Ежемесячные сочинения», в котором были помещены сочинения и переводы, «утверждающие множество миров», а также запрещения писать и печатать о всем, «противном вере», под страхом жесточайшего наказания[54]. В ответ на это, издавая свой доклад «Явление Венеры на Солнце», Ломоносов написал изумительное по силе и смелости «Прибавление», являющееся убийственным памфлетом против церковников и страстным гимном в честь науки и ее мужественных представителей, которые в борьбе против религии двигали науку вперед. «Прибавление к явлению Венеры на Солнце» в ясной и доступной форме излагало те же мысли, что и написанное за 10 лет до этого «Письмо о пользе стекла». Ломоносов показывал, что современные ему церковники не отличаются от «жрецов и суеверов» древности, которые «правду на много веков погасили»[55]. Более того, он сравнивал их с доносчиком древности Клеантом, обвинявшим ученых «в ниспровержении богов». Рядом с Клеантом Ломоносов поставил одного из столпов средневековой церкви — «блаженного» Августина.
Господство церкви, утверждал Ломоносов, привело к тому, что «астрономы принуждены были выдумывать для изъяснения небесных явлений глупые и с механикою и геометриею прекословящие пути планетам…»[57].
Своим обращением к древности он не только не ослаблял удара против доктрин христианства, а, наоборот, усиливал, так как показывал, что всякая религия враждебна науке и мешает ее развитию.
Тем с большей силой Ломоносов воспевал тех, кто, не боясь преследований светских и духовных, двигал науку вперед. Первым в ряду мужественных борцов он изобразил Прометея, которого, жрецы-священнослужители, «невежд свирепых полк» «предали на казнь обнесши чародеем». Это не единичный случай преследования ученых, утверждал Ломоносов:
Чтобы подчеркнуть «всегдашню брань с наукой» со стороны религии, Ломоносов рассказывал о «презрителе зависти и варварству сопернике» Николае Копернике, о Кеплере, Ньютоне, Декарте и других великих мужах науки. С чувством глубокого уважения и искренней признательности он говорил о своих великих предшественниках. «Много препятствий неутомимые испытатели преодолели и следующих по себе труды облегчили… Взойдем на высоту за ними без страха, наступим на сильные их плечи и, поднявшись выше всякого мрака предупрежденных мыслей, устремим сколько возможно остроумия и рассуждения очи для испытания причин происхождения света»[59], — звал своих соратников и учеников Ломоносов. Тех же, кто не хотел следовать по этому пути, он оставлял «вымерять божескую волю циркулем». Явно иронизируя над отсутствием здравого смысла у своих противников, Ломоносов предоставлял решение спора между сторонниками системы Птолемея и Коперника… повару!
Прокладывая новые пути в науке, Ломоносов не страшился выступать против господствовавших в науке теорий и представлений, как бы ни был велик авторитет, стоявший за ними. Открыв закон сохранения материи, он не побоялся сказать, что «славного Роберта Бойля мнение ложно». Работая над теорией строения вещества, он решительно выступал против идеалистических монад Лейбница и Вольфа. Своей теорией света он разрушал утверждения Гассенди и Ньютона. Доказывая объективное существование вторичных качеств материи, он ликвидировал уступку идеализму, сделанную Локком и Галилеем[61]. Ломоносов понимал, что развитие науки невозможно без преодоления устаревших положений и теорий, без творческого исследования и обсуждения вопросов, выдвинутых ходом развития науки. В этом одна из причин его высокой оценки Декарта. «Мы, кроме других его заслуг, особливо за то благодарны, что тем ученых людей ободрил против Аристотеля, против себя самого и против прочих философов в правде спорить, и тем самым открыл дорогу к вольному философствованию и к вящему наук приращению»[62], — писал о нем Ломоносов.
Вся деятельность Ломоносова в области естественных наук была вызвана к жизни потребностями страны и поставлена на службу ее интересам. Помимо огромного теоретического значения его открытия сыграли не меньшую практическую роль для развития металлургии, горного дела, мануфактурного производства, мореплавания, сельского хозяйства и обороны страны. Всем своим существом и содержанием научная деятельность Ломоносова была связана с его стремлением облегчить труд народных масс, улучшить положение трудящихся. Тесная связь науки с практикой, помощь производству всегда являлись одним из главных принципов всей научной деятельности Ломоносова. Выполняя свои работы по метеорологии, он стремился сделать более безопасным трудное дело мореплавателей, помочь земледельцу получить более высокие урожаи и избежать гибели результатов своего труда. Исследуя атмосферное электричество, он стремился спасти «здравие человеческое от оных смертоносных ударов», города и села России от пожаров. В электрической искре он видел «великую надежду к благополучию человеческому» и мечтал об использовании электричества в земледелии и медицине[63]. Проделывая тысячи опытов в своей химической лаборатории, он стремился к тому, чтобы химия «широко распростерла руки свои в дела человеческие» и помогла в различных отраслях производства. Исследуя вопрос о движении воздуха в шахтах, он заботился об удалении из них газов, «человеческому здравию вредительных», и «облегчении труда работников». Создавая свои классические работы по металлургии и горному делу, Ломоносов обращал внимание на необходимость облегчения условий труда. Он заботится о том, чтобы одежда и обувь рабочих соответствовала тем условиям, в которых они работают, и требовал соблюдения того, что мы сейчас называем техникой безопасности[64]. Все это было проявлением заботы о труде крепостного крестьянина, которого хозяева заводов, «благородные» и «неблагородные» заводчики, не считали за человека. Труд ученого, по утверждению Ломоносова, должен «не токмо себе, но и целому обществу, а иногда и всему роду человеческому пользою служить»[65]. Трагедией Ломоносова, как и других передовых русских ученых и изобретателей, было то, что в условиях господства крепостничества и реакционной политики самодержавия их открытия и изобретения не находили себе применения, погибали и приоритет на них утрачивался. Так было в XVIII веке с открытиями Ломоносова, с замечательным русским машиностроителем А. К. Нартовым, создавшим первый в мире механический суппорт, с изобретателем первой в мире паровой машины И. Ползуновым, замечательным механиком Кулибиным, изобретателем электрической дуги Петровым и сотнями других талантов, которых выдвигал из своей среды русский народ.
Работая в области естественных наук, Ломоносов опирался на успехи предшествующего развития науки и философии, но это было подлинно творческое освоение и теоретическое обобщение. Его теории и открытия были глубоко оригинальны и самостоятельны. Ничего общего с действительностью не имеют попытки буржуазных ученых и философов объявить Ломоносова учеником Лейбница и Декарта, либо прямым последователем Вольфа, того самого Вольфа, философию которого Энгельс называл плоской вольфианской телеологией, «согласно которой кошки были созданы для того, чтобы пожирать мышей, мыши, чтобы быть пожираемы кошками, а вся природа, чтобы доказывать мудрость творца»[66]. Ломоносов на многие десятилетия опередил современных ему ученых и философов и в области естественных наук был в XVIII веке крупнейшим ученым мира.
Советский народ, законный наследник всего, что создано в прошлом деятелями передовой национальной культуры и науки, высоко оценивает это направление деятельности Ломоносова. В день юбилея Ломоносова центральный орган нашей партии «Правда» писала: «Необыкновенная страсть к научному познанию жизни и к преобразованию родной страны дала силу Ломоносову. Наука для него была непосредственно связана с опытом, с практикой, с промышленной разработкой естественных богатств страны, с развитием ее производительных сил, ее культуры. Он горячо любил свой народ. Вот почему он вел такую непримиримую борьбу с приказными от науки, с цеховыми учеными, замыкающимися в глухом углу своих узких интересов»[67].
Направление естественно-научных работ Ломоносова было непосредственно связано с его патриотизмом, с прогрессивностью его общественно-политических взглядов. Это нашло яркое выражение и в его работах в области гуманитарных наук и литературном творчестве.
Работы Ломоносова в области гуманитарных наук и художественной литературы отнюдь не были чем-то второстепенным, навязанным ему сверху и мешавшим его работам в области естественных наук, как порою и до сих пор утверждают авторы статей и книг о Ломоносове.
Его работы в области языка, художественной литературы, истории составляют органическую часть изумительно многогранной, но столь же целостной деятельности. Эта многосторонность творчества Ломоносова была отмечена еще Пушкиным: «Соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенной силой понятия, Ломоносов обнял все отрасли просвещения. Жажда науки была сильнейшей страстью всей души, исполненной страстей. Историк, ритор, механик, химик, минеролог, художник и стихотворец, он все испытал и все проник…».[68]
Деятельность Ломоносова развертывалась в период превращения русского народа в нацию. Это выдвигало в качестве одной из центральных проблем того времени проблему создания и развития общенародного русского литературного языка и художественной литературы. В противовес низкопоклонствующей аристократии и клике реакционеров-иностранцев, кричавших о неполноценности русского языка и его непригодности для научных исследований, Ломоносов писал о «природном изобилии, красоте, силе, великолепии и богатстве русского языка», о его глубокой древности и удивительной стойкости, о том, что несмотря на огромность территории России, весь русский народ в городах и селах «говорит повсюду вразумительным друг другу языком»[69]. Бросая прямой вызов «иностранным и некоторым природным россиянам, которые больше к чужим язы́кам, нежели к своему, трудов прилагали», он утверждал: «Тончайшие философские воображения и рассуждения, многоразличные естественные свойства и перемены, бывающие в сем видимом строении мира и в человеческих обращениях, имеют у нас пристойные и вещь выражающие речи. И ежели его точно изобразить не можем, не языку нашему, но недовольному своему в нем искусству приписывать долженствуем»[70]. Осуществляя эту замечательную декларацию, Ломоносов и развертывал свою работу над изучением русского языка.
Его предшественник в разработке проблем русского языка Тредиаковский считал, что основой национального литературного языка должна явиться языковая практика придворной аристократии. Между тем именно в это время языковая практика этой социальной группы характеризовалась всеми чертами обреченного на прозябание «салонного жаргона». В своих работах в области языкознания Ломоносов полностью игнорировал «салонный жаргон» русских аристократов. Он решительно отметал попытки духовенства установить гегемонию церковнославянского языка, противопоставить его живому языку народа.
И в своих теоретических работах, и своих литературных произведениях Ломоносов шел по единственно правильному пути, стремясь к всемерному сближению разговорного живого языка народа со старой книжной речью. Он первый начал читать научные лекции на русском языке, обогащая русский язык новой научной и технической терминологией и показывая образец того, как ясно и выразительно можно излагать научные положения на русском языке.
Ломоносов правильно отмечал исключительную роль и значение слова, которое дано человеку, чтобы «сообщать другому идеи вещей и их деяний». Он называл идеи «представлениями вещей или действий в уме нашем» и утверждал, что с помощью слов человек сообщает другим людям понятия, полученные им с помощью чувств из окружающего его реального мира («воображенные себе способом чувств понятия»)[71]. Это материалистическое, глубоко прогрессивное по своему содержанию положение о взаимоотношении языка с материальным миром и человеческим сознанием, а также догадки и мысли о роли и месте слова в жизни человеческого общества красной нитью проходят через все языковедческие работы Ломоносова.
Настойчиво изучая словарный запас русского языка и работая над его очищением и обогащением, Ломоносов не ограничился этим. Он создал первую русскую грамматику. Для того чтобы правильно оценить значение работы Ломоносова по созданию грамматики, напомним, что И. В. Сталин называл грамматику показателем громадных успехов человеческой мысли и указывал, что «именно благодаря грамматике язык получает возможность облечь человеческие мысли в материальную языковую оболочку»[72].
Для Ломоносова характерно правильное и ясное понимание значения и задач грамматики. Изучая сложившуюся к тому времени крайне неустойчивую и пеструю практику изменения и сочетания слов, он критически пересмотрел ее, обобщил и отобрал наиболее правильные и целесообразные формы и категории. Он выработал и изложил основной круг грамматических правил, которые обеспечивали «лучшее рассудительное употребление» русского языка. Называя грамматику «философским понятием всего человеческого слова», Ломоносов указывал, что «хотя она от общего употребления языка происходит, однако правилами показывает путь самому употреблению». «Тупа оратория, косноязычна поэзия, неосновательна философия, неприятна история, сомнительна юриспруденция без грамматики»[73], — писал он.
Общенародный характер и демократическая направленность грамматики Ломоносова обеспечили ей прочный успех и превратили ее в одну из самых популярных научных книг, по которой учился целый ряд поколений русских людей.
Одним из блестящих образцов утверждения законов русского национального языка и стиля является «Риторика» Ломоносова. В основе «Риторики» лежало стремление вывести науку и русский язык из-под духовной власти церкви, создать теорию русской светской прозы. «Риторика» Ломоносова носила подчеркнуто светский характер и пропагандировала материалистические передовые идеи. Свои рассуждения и теоретические положения Ломоносов подкреплял и иллюстрировал большим количеством литературных образцов и примеров. Огромное значение имела ломоносовская теория трех стилей. Помимо того, что эта теория определяла пути синтеза разговорной и книжной речи, она правильно ставила вопрос о соответствии формы и содержания. Своими работами по теории языка и литературы и своими литературными произведениями Ломоносов отстаивал национальный характер нарождающейся русской литературы. Уже в одной из первых своих работ он утверждал: «Первое и главнейшее, мне кажется, быть сие: российские стихи надлежит сочинять по природному нашего языка свойству, а того, что ему весьма несвойственно, из других языков не вносить»[74].
Ломоносовская грамматика легла в основу грамматики, изданной в 1802 г. Академией Наук. За 11 лет напряженной работы был подготовлен словарь русского языка с 43 тысячами слов. Как указывает М. И. Сухомлинов, при работе над составлением словаря был широко использован «Лексикон первообразных слов российских», составленный Ломоносовым и его помощником Кондратовичем[75]. Исключительно широко использовали составители словаря и сочинения Ломоносова. 90 % всех примеров для объяснения слов было взято из его сочинений[76]. Представители передового направления в русской культуре прекрасно понимали значение работ Ломоносова для развития национального языка, литературы и всей русской национальной культуры и науки. Исключительно ярко выразил это Радищев. «В стезе российской словесности Ломоносов есть первый. Беги, толпа завистливая, се потомство о нем судит, оно нелицемерно»[77]. Этими словами он закончил «Путешествие из Петербурга в Москву».
Совершенно иным было отношение к языковедческим работам Ломоносова со стороны придворной аристократии и идеологов дворянской культуры. Их выводила из себя именно общенародная, демократическая направленность работ Ломоносова. Это лежало в основе той борьбы по вопросам языкознания, которая шла между Ломоносовым, с одной стороны, Сумароковым и Тредиаковским — с другой. В этом причина того, почему Тредиаковский заявлял, что
Когда будущий император, 10-летний Павел, слушая чтение своего учителя Порошина, заявил: «Это, конечно уж, из сочинений дурака Ломоносова»[79], — то это было лишь бесцеремонным выражением мнения придворной клики о великом представителе русского народа. Так, идеолог реакционного дворянства князь Щербатов протестовал против того, что в словаре Российской академии было много примеров из произведений Ломоносова[80].
Роль Ломоносова в развитии русской национальной художественной литературы общеизвестна. Никакие выпады литературных противников ни при его жизни, ни после смерти не могли поколебать всеобщего признания роли Ломоносова. «С Ломоносова начинается наша литература; он был ее отцом и пестуном…»[81]. Так ярко и образно определил его роль В. Г. Белинский. Существо этой оценки десятки раз повторено в статьях Герцена, Чернышевского, Добролюбова и других представителей передовой русской культуры. Тот факт, что в их произведениях имеется немало резких оценок од и торжественных речей Ломоносова, ничего не меняет. Они были направлены не против Ломоносова и его творчества, а против реакционеров, пытавшихся использовать произведения Ломоносова для восхваления самодержавия и крепостнической России, для оправдания верноподаннического, холопского по отношению к царизму «творчества». Резкие оценки революционных демократов были направлены против реакционеров, возрождавших устарелые литературные формы с их официальным, хвалебным содержанием, которые противопоставлялись формировавшемуся в это время направлению критического реализма. Они были вызваны стремлением реакционеров выхолостить из понятия патриотизма его революционное освободительное содержание. Вот это-то и вызывало отпор со стороны Пушкина, Белинского, Чернышевского, Добролюбова и других деятелей демократического направления в русской культуре. Призывая к революционной борьбе за свержение самодержавно-крепостнического строя, Н. А. Добролюбов писал: «В недавнее время патриотизм состоял в восхвалении всего хорошего, что есть в отечестве; ныне этого уже недостаточно для того, чтобы быть патриотом. Ныне к восхвалению хорошего прибавилось неумолимое порицание и преследование всего дурного, что еще есть у нас. И нельзя не сознаться, что последнее направление патриотизма гораздо практичнее, потому что вытекает прямо из жизни и ведет прямо к делу»[82].
Большинство произведений Ломоносова представляют собой оды, похвальные слова и т. п. Причины этого в общих условиях российской действительности, в том месте, которое занимал писатель в системе самодержавно-крепостнического строя и, наконец, в служебном положении самого Ломоносова. О трагизме положения русского писателя в середине XVIII века писал Денис Фонвизин, жаловавшийся на то, что существующий строй связывает русских писателей, мешает им развернуться во всю мощь, не дает возможности стать политическими деятелями. В одном из писем Стародума он отмечал, что деятельность оратора сведена к произнесению одних похвальных слов, поскольку в России нет «народных собраний», в которых «имели мы, где рассуждать о законе и податях и где судить поведения министров, государственным рулем управляющих»[83].
В одах и речах Ломоносова мы встречаемся с восхвалением Петра, доходящим до его прямого обожествления. В них можно встретить десятки примеров совершенно незаслуженных похвал по адресу ничтожных и бездарных преемников Петра, политика которых носила антинародный и антинациональный характер. Это правильно отметил еще Радищев: «Не завидую тебе, что, следуя общему обычаю ласкати царям, нередко недостойным не токмо похвалы, стройным гласом воспетой, но ниже гудочного бряцания, ты льстил похвалою в стихах Елизавете»[84]. Что же в действительности воспевал Ломоносов? Как совместить пламенный патриотизм Ломоносова, его горячую любовь к русскому народу с восхвалением его врагов и угнетателей? Центральной идеей всех научных и литературных произведений Ломоносова является требование ликвидации экономической и культурной отсталости России. Ломоносов непоколебимо верил, что великая страна и ее народ имеют все возможности для того, чтобы осуществить эту задачу и занять достойное место среди других стран и народов мира. Однако в тех исторических условиях Ломоносов не видел и не мог видеть сил, способных решить эту задачу. Нарождавшаяся в это время русская буржуазия была тесно связана с самодержавно-крепостническим строем, обслуживала его и зависела от него политически и экономически. Она была еще крайне слаба и не сознавала своих классовых интересов. Тогда, как и впоследствии, русская буржуазия не являлась революционной силой. Ярким проявлением крайней слабости и ограниченности нарождающейся буржуазии были требования, с которыми выступило купечество в Комиссии по составлению нового Уложения в 1767 г. Купечество не только не выступало против крепостного права и дворянских сословных прав и привилегий, которые являлись основным препятствием для развития капитализма в стране, но и требовало для себя прав владеть крепостными.
Что же касается крестьянства, то его борьба была крайне разобщена и лишена сознательных политических целей. Мощная крестьянская война под предводительством Е. И. Пугачева разразилась уже после смерти Ломоносова. Сказанное объясняет, почему в современных ему исторических условиях Ломоносов связывал вопрос о преобразованиях в России с деятельностью мудрого и просвещенного царя. Широко распространенная в это время теория «просвещенного абсолютизма» занимала видное место в его мировоззрении.
Но, как нам представляется, дело не только в этом. Заслуживает серьезного внимания и указание проф. Благого о том, что в политических взглядах Ломоносова своеобразно отразилась вера в «доброго царя», свойственная широким массам крестьянства[85]. В мировоззрении и деятельности Ломоносова ярко сказались идеи и настроения, характерные для миллионов русских крестьян, и они-то в значительной степени определили как силу, так и слабость его политических взглядов.
Недовольство существующим строем, обрекавшим народ на нищету и бесправие, вражда к барину и попу, которые олицетворяли в его глазах ненавистный строй, горячая любовь к родине, ясный ум, стойкий характер, терпение, мужество в борьбе — все эти качества, характерные для народных масс, составляли основную сущность взглядов Ломоносова. Но одновременно с этим общественно-политические взгляды Ломоносова отразили и слабые стороны русской жизни середины XVIII века и в первую очередь слабость мировоззрения крестьянства. Они отразили крайнюю политическую незрелость крестьянских масс, непонимание необходимости бороться за уничтожение всего самодержавно-крепостнического строя. Отсюда вера крестьянских масс в «хорошего царя», о которой говорил И. В. Сталин, характеризуя крестьянские восстания XVII–XVIII веков. В условиях, когда, говоря словами В. И. Ленина, «новые общественно-экономические отношения и их противоречия… были еще в зародышевом состоянии»[86], вера в «хорошего царя» и ожидание изменения существующего положения путем действия сверху получали еще большую основу. Поэтому в произведениях Ломоносова такое большое место и занимала личность Петра. Отсюда и гимн, который пел ему Ломоносов в стихах и в прозе: «Я в поле меж огнем; я в судных заседаниях меж трудными рассуждениями; я в разных художествах между многоразличными махинами; я при строении городов, пристаней, каналов между бесчисленным народа множеством; я меж стенанием валов Белого, Черного, Балтийского, Каспийского моря и самого океана духом обращаюсь — везде Петра Великого вижу, в поте, в пыли, в дыму, в пламени и не могу сам себя уверить, что один везде Петр…»[87].
Ломоносов не видел да и не мог видеть классовой ограниченности преобразований Петра. Для Ломоносова Петр — прежде всего выдающийся государственный деятель, пытавшийся ликвидировать отсталость страны. Поэтому восхваление Петра и его идеализация были по существу требованием проведения мероприятий, которые должны были, по мнению Ломоносова, покончить с отсталостью России. Помимо этого, восхваление личности и деятельности Петра несомненно носило черты явного противопоставления политики преобразований, проводившихся в петровское время, той политике, которую проводили во времена Ломоносова преемники Петра. Следует отметить, что таким противопоставлением широко пользовались и Пушкин, и революционные демократы в своих выступлениях против реакционной политики Николая I.
Если мы вдумаемся в содержание требований Ломоносова, то увидим, что они объективно были направлены против господства феодально-крепостнической системы и представляли собой поддержку нового, развивавшегося в старой крепостнической России. Ломоносов требовал изучения территории и недр страны с целью полного использования ее природных богатств и ресурсов. Он пропагандировал необходимость развития промышленности, основанной на использовании данных передовой науки. Именно развитие промышленности рассматривалось Ломоносовым как главное условие ликвидации отсталости страны. Целую систему мер в отношении повышения продуктивности сельского хозяйства выдвигал Ломоносов в проекте учреждения специальной коллегии, занимающейся вопросами сельского хозяйства.
Антифеодальную направленность имели его взгляды на науку и просвещение. Требование всемерного содействия развитию передовой русской науки и применения ее открытий в хозяйстве страны, требование доступной всем бессословной школы, борьба за развитие передовой русской национальной культуры, — все это никак не умещалось в рамках крепостнического строя. Борьбой против господства феодальных сил была его борьба против могущества церкви.
В условиях, когда в России царил неограниченный произвол крепостников, когда господствующие классы непроизводительно расхищали материальные и духовные ресурсы страны, когда крепостнический гнет все усиливался и принимал те дикие формы, которые сближали его с рабством, Ломоносов выступал горячим защитником русского народа. Указывая на тяжелые условия жизни народа и в первую очередь его основного класса — крестьянства, он требовал от правительства принятия ряда мер, которые бы обеспечили «размножение и сохранение Российского народа»[88].
Особого внимания заслуживает прямое указание Ломоносова на то, что главной причиной побегов крестьян являются «помещичьи отягощения крестьян и солдатские наборы», т. е. тяжесть феодально-крепостнического гнета. Он утверждал, что силой и репрессиями добиться прекращения побегов невозможно и единственным средством для этого является «облегчение податьми»[89].
Именно горячей любовью к народу, стремлением оградить его от произвола и бесправия самодержавно-крепостнического строя объясняется, почему он признавал настоящим царем, «истинным героем» только того, который употребляет свою власть на благо народа.
Многочисленные похвалы по адресу царей, цариц и их вельмож, содержавшиеся в одах и речах Ломоносова, были в первую очередь программой действий, которую он выдвигал перед ними. За всеми этими ничтожными фигурами, которым официально посвящены его оды, в действительности стоит величественный образ матери-родины. Особенно ярко выражено это в его программном произведении «Разговор с Анакреоном».
Лишенной общественного содержания чувственной поэзии Анакреона он противопоставлял патриотическую свободолюбивую деятельность героев античности, воспевал их «упрямку славную». Он звал деятелей искусства рисовать портрет «возлюбленной матери» — любимой Родины.
восклицал он.
Он прославлял героическое прошлое России, воспевал ее мощь, непоколебимо верил в ее великое будущее. Сравнивая положение России с передовыми западноевропейскими странами, он с горечью отмечал: «не можем отрещись, что мы весьма… от них остались», хотя Россия имеет все основания быть в числе передовых, так как она «внутренним изобильным состоянием и громкими победами с лучшими Европейскими Статами равняется, многие превосходит»[92].
Воспевая свою великую Родину, Ломоносов призывает сограждан отдать свои силы для ее процветания. «Мне кажется, я слышу, что она к сынам своим вещает: Простирайте надежду и руки ваши в мое недро и не мыслите, что искание ваше будет тщетно»[93].
Воспевая Петра, бывшего в его глазах олицетворением успешного развития России, он рядом с ним ставил людей, которые боролись за национальные интересы России. Не случайно с такой гордостью и любовью говорил Ломоносов об Александре Невском, Дмитрии Донском, Иване Грозном, Кузьме Минине и Дмитрии Пожарском.
Одно из важнейших событий в истории многовековой борьбы русского народа за свою свободу и независимость — Куликовская битва — стояло в центре его трагедии «Тамира и Селим». Именно сама битва, а не традиционная история о любви крымской царевны и багдадского царевича составляет основу сюжета трагедии. О ней подробно и неоднократно рассказывается в ходе пьесы, ее исход определяет судьбы действующих лиц. Трагедия звучит как гимн в честь героического подвига русского народа, как воспевание его патриотизма. Описание Куликовской битвы Ломоносов давал с большой поэтической силой и подъемом, и лучшие страницы ломоносовской трагедии перекликались с замечательными произведениями древнерусской литературы «Словом о полку Игореве» и «Задонщиной».
Славя русский народ и слагая гимны в честь его сынов, отстаивавших свободу и независимость родины, сражавшихся за его национальные интересы, Ломоносов с гневом и презрением говорил о врагах народа, о тех, кто попирал национальные интересы России.
Ломоносов с возмущением отмечал, что при русском дворе хозяйничала клика невежественных иноземных авантюристов, на каждом шагу грубо попиравшая национальные интересы русского народа и оскорблявшая его национальное достоинство.
писал Ломоносов о Бироне. Он заклеймил позором Петра III, пытавшегося превратить Россию в придаток разбитой и обанкротившейся Пруссии и установить в России прусские порядки.
Екатерина II прекрасно понимала, что смелые и резкие слова Ломоносова, обращенные к клике иноземцев, полностью относились и к ней самой. В оде, написанной через несколько дней после свержения Петра III, он предупреждал Екатерину, что если она будет попирать национальные права русского народа, то и ей не избежать судьбы Петра III[96]. Это смелое патриотическое выступление Ломоносова не было случайным.
— писал он еще в начале своего поэтического творчества. Он видел, что вместо добрых дел в поступках правителей, которые «хвалятся своими великими титулами», можно обнаружить «лишь одну безмерность, надменность, слабость, и неверность, свирепство, бешенство, и лесть»[97]. Поэтому вполне понятно его обращение:
Не лишенным творческого вдохновения ремесленником, по заказу пишущим официальные оды, а патриотом, поэтом-гражданином, — вот кем был в действительности Ломоносов.
Необходимо отметить, что неправильная характеристика творчества Ломоносова нашла выражение и в некоторых работах советских ученых[99]. Отголоски неправильных утверждений, к сожалению, нашли место и в комментариях к VIII тому его собрания сочинений[100].
Своей литературной деятельностью Ломоносов начал новую эпоху в развитии русской национальной литературы. Именно Ломоносов впервые раскрыл общественную роль литературы и потребовал от писателя, чтобы он всем своим творчеством служил своей стране, был патриотом и гражданином. Поэтому А. Н. Радищев и называл славу Ломоносова «славой вождя» и, обращаясь к современникам и потомкам, спрашивал: «Не достойны разве признательности мужественные писатели, восстающие на губительство и всесилие, для того, что не могли избавить человечество из оков и пленения?»[101].
Патриотическая поэзия Ломоносова была проникнута благородными идеями гуманизма. Не случайно одно из центральных мест во всем его творчестве занимает пропаганда мира. Ломоносов гордился героическим прошлым русского народа. Но с такой же силой, с какой воспевал «справедливую» войну, он восставал против захватнических войн.
В своих произведениях Ломоносов пропагандировал и славил мир как основное условие быстрого и плодотворного развития страны, развития в ней промышленности, торговли, литературы, науки, искусства.
— такими вдохновенными словами начинает Ломоносов одну из лучших своих од. Страстный пропагандист мира и дружбы между народами, Ломоносов решительно отказывался признавать героями кровавых завоевателей, чью
«Пусть другие лишая жизни, обагряя меч своей кровию, умаляя число подданных, повергая пред народом растерзанные человеческие члены, устрашить злых и пороки истребить тщатся…», — писал он и призывал «не ужасными, но радостными примерами и награждением добродетелей исправлять человечество»[104].
Насыщенная глубоким идейным содержанием, поэзия Ломоносова не была для него ни забавой, ни выполнением навязанной ему двором обязанности. Положившая начало русской национальной литературе, эта поэзия, даже втиснутая в узкие и тесные рамки торжественных и духовных од и стихотворений, была одной из форм, в которой он пропагандировал свои передовые научные взгляды.
В одах, баснях, речах и стихах Ломоносов излагал существо материалистических открытий и теорий. Достаточно вспомнить изумительные по силе и глубине его «Утреннее» и «Вечернее размышления», которые некоторые исследователи ошибочно продолжают именовать «духовными одами»[105]. В «Размышлениях» Ломоносов дал материалистическую картину вселенной, изложил учение Коперника, развил гипотезу о происхождении северного сияния и нарисовал исключительную по силе художественного изображения и гениальности научного предвидения картину солнца.
Какую смелость и уверенность в своей правоте нужно было иметь, чтобы в «Размышлении о божьем величии» говорить о множестве миров, что так преследовала в то время церковь. А ведь Ломоносов прямо писал, что ему
Сам Ломоносов совершенно отчетливо представлял значение и характер своих «Размышлений». Недаром с ними связан беспрецедентный в истории науки случай. Для того чтобы доказать самостоятельный характер своих работ в области изучения электричества и отстоять свой приоритет в открытии природы северных сияний, Ломоносов в научной работе ссылается на «Вечернее размышление»: «Сверх сего, ода моя о северном сиянии… содержит мое давнейшее мнение, что северное сияние движением эфира произведено быть может»[108], — писал он. Рядом с «Размышлениями» должно быть поставлено и замечательное «Письмо о пользе стекла», этот подлинный манифест передовой материалистической науки.
Из всего сказанного совершенно очевидно, что поэзия Ломоносова не только положила начало новой русской национальной литературе, но и являлась составной органической частью всей его деятельности.
Работы Ломоносова в области истории не только не получили правильной оценки со стороны буржуазной историографии, но считались вообще не заслуживающими внимания. Буржуазные историки в один голос твердили о «ненаучности» приемов Ломоносова, его полной неподготовленности к занятиям историей и противопоставляли работам Ломоносова работы норманистов. Прямым повторением и воскрешением этих порочных концепций являются соответствующие главы книги Н. Л. Рубинштейна «Русская историография». Достаточно сказать, что Н. Л. Рубинштейн, характеризуя работы Ломоносова в области истории, называл их «лишь литературным пересказом летописи, своеобразной риторической амплификацией ее текста с некоторыми попытками его драматизации», отказывал им в каких-либо научных достоинствах и противопоставлял им работы Байера, Миллера и Шлецера, которым давал высокую оценку[109].
Трагическая судьба работ Ломоносова по истории не случайна. М. Н. Тихомиров справедливо пишет, что в это время Бирон и его сторонники «выступали с воинствующей программой долгого утверждения немецкого засилия в России». Ей, этой клике, «доказательства того, что восточные славяне в IX–X вв. были сущими дикарями, спасенными из тьмы невежества варяжскими князьями, были необходимы для утверждения их собственного господства в той стране, народ которой имел свою давнюю и великую культуру»[110]. Так появилась и стала широко пропагандироваться клеветническая «норманская теория». Так появились работы, в которых русские источники «не токмо просто, но нередко и с поношением опровергаются», работы, в которых «на всякой почти странице русских бьют, грабят
В этих условиях и выступил со своими историческими работами М. В. Ломоносов. С самого начала нужно отбросить версию о том, что он смотрел на них, как на помеху своим естественно-научным трудам. Еще в Славяно-греко-латинской академии он внимательно изучал русские летописи. Его познания в истории не вызывали никаких сомнений. Это нашло свое выражение в том, что профессору химии Ломоносову в 1743 году было поручено рассмотрение исторического сочинения Крекшина, а в 1748 году он был назначен членом исторического собрания. То, что именно его В. Н. Татищев просил написать к своей «Российской истории» предисловие говорит о многом. Между тем это было за 4 года до того, как Ломоносов получил официальное поручение написать историю России. В 1749–1750 гг. Ломоносов во всеоружии выступил против клеветнической диссертации Миллера «О происхождении имени и народа российского». Он проявил замечательное политическое чутье, прекрасную эрудицию в вопросах древней истории вообще, в истории славян и русского народа в особенности. Ломоносов правильно разгадал политический смысл работ Байера, Миллера, Фишера и те цели, которые они преследовали.
Поделиться книгой: