Помоги проекту - поделись книгой:
— Конечно, господин. Я никому ничего не скажу.
Надо сказать, что в отличие от западных людей — местным было почти неведомо такое понятие как ревность. Про верность — тоже мало кто что слышал.
Капитан достал несколько бумажек — тысячу пиастров
— Вот, возьми. Ты посидишь здесь тихо, пока я схожу кое-куда. Очень тихо, как будто я здесь. И потом — никому не скажешь, что я уходил, поняла?
В ответ девушка… заплакала.
— Что случилось?
— Ты меня не хочешь? Ша некрасивая?
Господи… Такое возможно только в этой стране… несчастной, попавшей в тиски глобального противостояния стране.
— Ша очень красивая
— Но почему ты тогда не хочешь со мной?
— Послушай… — Воронцов порылся в кармане… он всегда носил что-то вроде подарков на случай, если надо установить контакт с кем-то из местных. С детьми… с женщинами… он помнил, что большая часть преступлений совершается на глазах кого-то, и эти «кто-то» чаще всего или женщины или дети… и если проявить доброту к ним, то можно узнать много интересного, что никто другой не скажет. Он нащупал небольшую серебряную брошь… настоящую брошь из черненого серебра, причем не местной работы, а русской. Для детей у него были леденцы и конфеты, для женщин — вот такие безделушки — послушай… вот, возьми.
Ша с удивлением, смешанным со страхом, смотрела на подарок
— Но я… ничего не сделала для тебя.
— Все равно, это тебе.
Ша соскочила со своего места, схватила брошь, откуда-то моментально появилось зеркало. Поистине, все женщины одинаковы.
— Ла говорила, что ты очень добрый… не такой как другие иностранцы… — задумчиво произнесла она, приколов брошь на свое дешевое крестьянское платье.
— Да, но у меня есть здесь дела, понимаешь? И я не хочу, чтобы о них кто-то знал. Никто, понимаешь? Ведь Ла не говорила тебе, что у меня тут дела, верно?
— Нет, не говорила — задумчиво сказала девушка.
— И ты не должна говорить. Поняла?
— Поняла… тем же тоном сказала она.
— Вот и хорошо.
— У тебя есть жена? — вдруг спросила Ша
— Да, есть. Но она очень далеко.
— Она наверное очень счастливая… — мечтательно сказала Ша — как в кино.
— Она очень скучает — сказал Воронцов — потому что я здесь, а она там. Мы очень долго не виделись…
— А можно, я буду твоей женой здесь!?
Дело сворачивало на обычную тропу
— Нельзя — придумал капитан на ходу — здесь моя жена Ла.
— А разве у тебя не может быть двух жен?
— Нет. У нашего народа так не принято.
Лицо женщины, почти девушки — поскучнело
— Ну, хорошо… — сказала она — но если Ла тебе надоест, я хочу быть твоей женой
— Хорошо — с облегчением сказал капитан — а теперь сиди здесь тихо.
Воронцов тихо вышел из каморки, которую занимала девочка Ша, без клиентов подрабатывающая в одной из лавок. Было сумрачно от крыши, тоскливо, под ногами — была грязь, пахло затхлостью и гнилью, даже сильный запах пряностей — не мог это перебить.
И было тяжело на душе. Как всегда было в такие моменты. Индокитай — был первым его заграничным назначением, и, как оказалось — это надолго. Он не был уверен в том, каким он был до того как попал сюда — но точно не таким как сейчас.
Место, в котором они встречались с агентом, было совсем рядом. Нащупав рукой противную, пластиковую рукоятку револьвера — капитан шагнул внутрь и понял, что агент уже здесь. За пеленой занавеси. Слабый запах сигарет Голуаз, очень крепких выдавал его — Воронцов не курил, и потому хорошо чувствовал сигаретный запах.
Само по себе то, что агент курил французские сигареты — говорило о том, что он человек не бедный. Возможно, он тратил на это часть денег, которые давал ему капитан. Интересно, как он не провалился — в сопротивлении даже минимальные признаки богатства или причастности к западной культуре вызывали подозрения. Курение сигарет было одним из таких признаков.
— Я здесь, — сказал капитан по-французски, усаживаясь на стул.
— Вы опоздали — глухо ответил ему агент на том же языке
— Были дела.
Молчание.
— У вас есть что-то для меня?
— Да есть — сказал агент.
Снова молчание. До этого — агент никогда так себя не вел. Это было похоже на полицейскую игру, на допрос.
— Если у вас есть что-то сказать, я слушаю.
— Я хочу сказать, что мне нужны деньги.
— Я принес вам деньги.
— Мне нужно больше. Много денег.
— Сколько?
— Один миллион гонконгских долларов. И паспорт. Я хочу уехать.
Капитан Воронцов подумал, что агент психологически сломался — такое иногда бывает. Долгая двойная жизнь мало кому по плечу, ее выдерживают единицы. Среди таких уникумов Евно Азеф, который одновременно был и агентом полиции и главой Боевой организации эсеров, главной террористической организации в стране. Этот не сломался… даже когда его раскрыли. Сломались его товарищи… именно с раскрытием роди Евно Азефа начался распад организации эсеров: большинство из тех, кто искренне верил, когда предал Азеф поняли, что верить больше нельзя ни во что…
Если агент сломался — его надо успокоить. Вселить в него уверенность. Только не так то просто это сделать, если даже не видишь его глаза.
— Это очень большая сумма. Очень большая.
— Я скажу вам многое за это.
— Никакие слова не стоят миллиона гонконгских долларов.
— Эти — стоят. Это может изменить ход войны.
Возможно, несколько лет назад капитан и поверил бы. Тогда он был таким же, как все офицеры русского флота… немного наивным, верящим в товарищество и честь. Но не теперь. Теперь он подумал, что агент хочет вытащить из него аванс… тысяч сто или хотя бы пятьдесят и сбежать.
Кроме того, здесь все мечтали изменить ход войны. Но почти никто и ничего для этого не делал. Торговцы торговали, женщины легкого поведения продавали себя, таксисты ездили… здесь не было войны в русском ее понимании, как сверхнапряжение всех сил народа, как катарсис. Война и мир существовали друг рядом с другом, но мало соприкасались.
Надо проверить
— Боюсь, у меня нет таких денег, друг — сказал капитан — это очень большие деньги, их никто с собой не носит. Но у меня есть с собой тысяч двадцать… возможно, вы хотя бы скажете, о чем вы хотите рассказать?
— Нет. Только всю сумму — и за весь рассказ. Я хочу исчезнуть.
Капитан насторожился. Не похоже, что агент пытался обмануть его и сбежать с деньгами… но он мог добросовестно заблуждаться, считая важным то что важным не являлось… или являлось не настолько важным. Его так же могли раскрыть, напичкать дезинформацией и направить на встречу с добывающим офицером.
— Исчезнуть не так просто — капитан решил поддержать разговор и одновременно несколько сменить тему — вам потребуются документы, возможно и не один комплект. Как бы вы хотели исчезнуть? Переехать в Гонконг?
— Нет. Не в Гонконг. Туда нельзя. Там найдут. Куда-то далеко. В Америку…
— Американские документы сделать не так то просто.
На самом деле — сделать их было проще простого. Тем более — в САСШ никогда не было традиции выдачи паспортов, свободолюбивые североамериканцы считали любой документ удостоверяющий личность ограничением своих свобод, паспорт получали только для поездок за границу и то только потому, что другая страна не примет без паспорта. С недавних пор обычным документом для североамериканцев стали водительские права, а до массовой автомобилизации большинство американцев не имело документов вообще.
— Я уже купил их… — сказал агент и тут же поняв, что его затягивают в разговор, грубо спросил — вам нужна информация? Или нет?
— Нужна, но боюсь, не вы устанавливаете цену, друг — сказал капитан — кому еще кроме меня нужна ваша информация? Кого вы знаете? Кто готов за нее заплатить.
Внезапно капитан насторожился… у двери послышался легкий шорох… но отреагировать он не успел. Здесь почти не было дверей в европейском их понимании, были либо циновки, либо занавески, либо бамбуковые занавеси. Здесь — была занавеска из грязной тряпки… и кто-то, невидимый, с той стороны стены — забросил в комнатку, в которой сидел Воронцов, что-то вроде шара… только шар этот шипел, исходил огнем, дымом и плевался горячими, огненными брызгами во все стороны.
Зажигательная бомба!
Капитан вскочил, выхватывая пистолет. Эту дрянь и думать не стоит потушить, ее делают из армейской фляжки и обрезков старой, отслужившей свое синематографической пленки… синематографическая пленка смертельно опасна, она горит как напалм. Осталось только уносить ноги отсюда… и как можно быстрее.
Кто-то — или он, или, скорее всего, агент — привел за собой хвост.
Револьвер был уже в руке… но стрелять через стену он просто не мог… партизаны стали бы, а он не мог, опасаясь зацепить кого-то невиновных, кто не имеет к этому никакого отношения. Тот, кто кинул бомбу, может поджидать его у двери, с обрезом, винтовкой, пистолетом, автоматом, ножом или даже с заостренной бамбуковой палкой, вымазанной нечистотами. Прежде, чем он принял решение, в какую сторону броситься — полупрозрачный тюль с треском разорвался, и под его ноги вывалились двое, сцепившиеся в смертельной схватке.
Он понял, что в той половине комнаты был кто-то еще и выпустил веером все пять пуль из своего Бодигарда, не видя, кто там есть и сколько их. Бодигард — нельзя было назвать мощным револьвером, но тут все уравновешивалось миниатюрностью азиатов и самолично спиленными напильником головками пуль. Судя по тяжелому стону — он в кого-то попал.
Перезаряжать времени не было, он выхватил из саквояжа не пистолет — пулемет, а мощный, компактный фонарик Маглайт, включил его. Луч света — высветил тяжело дышащих мужчин… один из них умирал, получив в бок несколько ударов длинным, тонким ножом, похожим на крысиный хвост. Такие ножи тоже привнесли сюда французы — они использовались для колки льда, а французы любили использовать лед в колониальных напитках.
Луч света — высветил лицо мужчины с ножом.
— Я — Бяо — сказал он на французском.
Черт…
Воронцов протянул ему руку, рывком поставил на ноги. Было много дыма, со всех сторон раздавались крики, было нечем дышать. Только то, что комната была большой — спасало их от брызг огня.
— Сюда!
Они выскочили на ту половину комнаты, где была большая кровать и лампы. Там, на полу доходил молодой аннамец, в обычной для крестьян черной куртке и штанах. Есть ли у него оружие — Воронцов не заметил. Наверное, есть.
Они побежали по узкому, загаженному проходу. Навстречу им никто не попадался, и это было хорошо — в такой теснине не разойтись. Но никто и не рисковал — пожар в такой тесноте — верная смерть.
— Куда мы? — спросил Воронцов.
— Здесь есть выход.
Оказалось, что этот коридор— был чем-то вроде коридора между торговыми местами, предназначался он исключительно для работников и тех, кто живет здесь, на базаре, зарабатывая как может. Он заканчивался дверью на замке — но у агента был ключ. Он отомкнул дверь — и они оказались в бестолковой, мечущейся людской массе, рвущейся к выходу. К счастью — большая часть людей уже пробежала мимо, иначе могли бы снести. Дым уже был виден — как тонкая пелена под крышей.
Пожар на рынке, да еще под Новый год! Кошмар какой-то…
Оставаться здесь было нельзя — они бросились к выходу. На площади — наверное, творится настоящий кошмар, уже были слышны сирены пожарных машин — к чести французов, пожарную службу они поставили. Хотя машины были антикварные.
На площади — и в самом деле, творилась вселенская суета: орали люди, ревели быки, таксисты — то ли искали клиентов, то ли пытались сохранить в этом безумии свои машины, которые для большинства их них были единственной стоящей вещью, какая у них была и единственным источником дохода.
— Куда теперь? — крикнул Воронцов, пытаясь перекричать весь этот шум.
Бяо не ответил… он шагнул в сторону… и вдруг, схватив офицера за руку, начал оседать. Как будто…
Первым делом — Воронцов пригнулся. Это скверно, когда ты, по меньшей мере, на двадцать сантиметров выше всех остальных… очень скверно. Затем — он потащил своего агента в сторону, подхватив его так, как его учили спасать тонущих… при таком столпотворении возможно, им удастся уцелеть.
Им удалось вырваться из давки. И даже удалось найти такси. Капитан дал тройную цену и приказал вести их к себе домой…
У себя дома — он раздел агента и обработал рану… как и все военные моряки, он умел это делать. И у него было дома все необходимое, начиная от йода и бинтов и заканчивая современными германскими антибиотиками. Чтобы агент, раненый в плечо выдержал боль, он дал ему стакан водки. Для местных, которым крепкое спиртное было недоступно — отличная анестезия.
Кость была не задета. По крайней мере, он на это надеялся. Он не был практикующим врачом, не имел дела с огнестрельными ранениями — но понимал, что это винтовочная пуля. Скорее всего — пуля от снайперской винтовки, вошла она спереди и прошла навылет. Он щедро засыпал рану антибиотиком, надеясь на то, что местные микробы не вынесут знакомства с передовыми достижениями германской биохимии. Как и местное общество — не выносило знакомства с западным образом жизни.
Когда он заканчивал перевязку — вошла мадам Ла, хозяйка дома, в котором он снимал целый этаж. Она несла в руке лампу и хотела что-то сказать — но увидев незнакомого мужчину в кресле, застыла.
— Мой друг попал в беду, мадам… — сказал Воронцов
— Да, да… конечно.
Мадам Ла поспешила удалиться — война здесь шла, как минимум двадцать три года и здесь не было принято интересоваться, кто и при каких обстоятельствах получил огнестрельное ранение.
Поделиться книгой: