Фрэнни

- Ладно, ладно, успокойся, - сказал Лейн. - Я только хотел...

- Одно я только знаю, - сказала Фрэнни. - Если ты поэт, ты создаешь красоту. Понимаешь, поэт должен оставить в нас что-то прекрасное, какой-то след на странице. А те, про кого ты говоришь, ни одной-единственной строчки, никакой к_р_а_с_о_т_ы в тебе не оставляют. Может быть, те, что чуть получше, как-то проникают, что ли, в твою голову и что-то от них остается, но, все равно, хоть они и проникают, хоть от них что-то и остается, это вовсе не значит, что они пишут н_а_с_т_о_я_щ_и_е с_т_и_х_и, господи боже мой! Может быть, это просто какие-то очень увлекательные синтаксические фокусы, испражнения какие-то - прости за выражение. И этот Мэнлиус, и Эспозито, все они такие.

Лейн повременил и затянулся сигаретой, прежде чем ответить.

- А я-то думал, что тебе нравится Мэнлиус. Кстати, с месяц назад, если память мне не изменяет, ты говорила, что он п_р_е_л_е_с_т_ь и что тебе...

- Да нет же, он очень приятный. Но мне надоели люди просто приятные. Господи, хоть бы встретить человека, которого можно у_в_а_ж_а_т_ь... Прости, я на минутку. - Фрэнни вдруг встала, взяла сумочку. Она страшно побледнела.

Лейн тоже встал, отодвинув стул.

- Что с тобой? - спросил он. - Ты плохо себя чувствуешь? Что случилось?

- Я сейчас вернусь.

Она вышла из зала, никого не спрашивая, как будто завтракала тут не раз и отлично все знает.

Лейн, оставшись в одиночестве, курил и понемножку отпивал мартини, чтобы осталось до возвращения Фрэнни. Ясно было одно: то чувство удовлетворения, которое он испытывал полчаса назад, оттого что завтракал там, где полагается, с такой девушкой, как надо - во всяком случае, с виду все было как надо, - это чувство теперь испарилось начисто. Он взглянул на шубку стриженого меха, косо висевшую на спинке стула Фрэнни, - на шубку, которая так взволновала его на вокзале чем-то удивительно знакомым, - и в его взгляде мелькнуло что-то, определенно похожее на неприязнь. Почему-то его особенно раздражала измятая шелковая подкладка. Он отвел глаза от шубки и уставился на бокал с коктейлем, хмурясь, словно его несправедливо обидели. Ясно было только одно: вечер начинался довольно странно - чертовщина какая-то... Но тут он случайно поднял глаза и увидал вдали своего однокурсника с девушкой. Лейн сразу выпрямился и старательно переделал выражение лица - с обиженного и недовольного на обыкновенное выражение, с каким человек ждет свою девушку, которая, по обычаю всех девиц, ушла на минуту в туалет, и ему теперь только и осталось, что курить со скучающим видом да еще выглядеть при этом как можно привлекательнее.

Дамская комната у Сиклера была почти такая же по величине, как и сам ресторан, и в каком-то отношении почти такая же уютная. Никто ее не обслуживал, и, когда Фрэнни вошла, там больше никого не было. Она постояла на кафельном полу, словно кому-то назначила тут свидание. Бисерные капельки пота выступили у нее на лбу, рот чуть приоткрылся, и она побледнела еще больше, чем там, в ресторане.

И вдруг, сорвавшись с места, она забежала в самую дальнюю, самую неприметную кабинку - к счастью, не надо было бросать монетку в автомат, захлопнула дверь и с трудом повернула ручку. Не замечая, по-видимому, своеобразия окружающей обстановки, она сразу села, вплотную сдвинув колени, как будто ей хотелось сжаться в комок, стать еще меньше. И, подняв руки кверху, она крепко-накрепко прижала подушечки ладоней к глазам, словно пытаясь парализовать зрительный нерв, погрузить все образы в черную пустоту. Хотя ее пальцы дрожали, а может быть, именно от этой дрожи они казались особенно тонкими и красивыми. На миг она застыла напряженно в этой почти утробной позе - и вдруг разрыдалась. Она плакала целых пять минут. Плакала громко и неудержимо, судорожно всхлипывая, - так ребенок заходится в слезах, когда дыхание никак не может прорваться сквозь зажатое горло. Но вдруг она перестала плакать - остановилась сразу, без тех болезненных, режущих, как нож, выдохов и вдохов, какими всегда кончается такой приступ. Казалось, она остановилась оттого, что у нее в мозгу что-то моментально переключилось, и это переключение сразу успокоило все ее существо. С каким-то отсутствующим выражением на залитом слезами лице она подняла с пола свою сумку и, открыв ее, вытащила оттуда книжечку в светло-зеленом матерчатом переплете. Она положила ее на колени, вернее, на одно колено и уставилась на нее не мигая, словно только тут, именно тут, на ее колене, и должна была лежать маленькая книжка в светло-зеленом матерчатом переплете. Потом она схватила книжку, подняла ее и прижала к себе решительно и быстро. И, спрятав ее в сумку, встала и вышла из кабинки. Вымыв лицо холодной водой, она взяла с полки чистое полотенце, вытерла лицо, подкрасила губы, причесалась и вышла из дамской комнаты.

Она была прелестна, когда шла по залу ресторана к своему столику, очень оживленная, как и полагалось, в предвкушении веселого университетского праздника. Улыбаясь на ходу, она подошла к своему месту, и Лейн медленно встал, не выпуская салфетку из рук.

- Ты уж прости, пожалуйста, - сказала Фрэнни. - Наверно, решил, что я умерла?

- Как это я мог подумать? У_м_е_р_л_а... - сказал Лейн. Он отодвинул для нее стул. - Просто не понял, что случилось, - Он вернулся на место. Кстати, времени у нас в обрез. - Он сел. - Ты в порядке? Почему глаза красные? - Он присмотрелся поближе: - Нездоровится, что ли?

Фрэнни закурила.

- Нет, сейчас все чудесно. Но меня никогда в жизни так не шатало. Ты заказал завтрак?

- Тебя ждал, - сказал Лейн, не сводя с нее глаз. - Все-таки что с тобой было? Животик?

- Нет. То есть и да и нет. Сама не знаю, - Она взглянула на меню у себя на тарелке и прочла, не беря листок в руки. - Мне только сандвич с цыпленком и стакан молока... А себе заказывай что хочешь. Ну, всяких там улиток и осьминожек. Прости, осьминогов. А я совсем не голодна.

Лейн посмотрел на нее, потом выпустил себе в тарелку очень тоненькую и весьма выразительную струйку дыма.

- Ну и праздничек у нас, просто прелесть! - сказал он. - Сандвич с цыпленком, матерь божья!

- Прости, Лейн, но я совсем не голодна, - с досадой сказала Фрэнни. Ах, боже мой... Ты закажи себе, что хочешь, непременно, и я с тобой немножко поем. Но не могу же я ради тебя вдруг развить бешеный аппетит.

- Ладно, ладно! - И Лейн, вытянув шею, кивнул официанту. Он тут же заказал сандвич и стакан молока для Фрэнни, а для себя улиток, лягушачьи ножки и салат. Когда официант отошел, Лейн взглянул на часы: - Нам надо попасть в Тенбридж в час пятнадцать, в крайнем - в половине второго. Не позже. Я сказал Уолли, что мы зайдем что-нибудь выпить, а потом все вместе отправимся на стадион в его машине. Согласна? Тебе ведь нравится Уолли?

- Понятия не имею, кто он такой.

- Фу, черт, да ты его видела раз двадцать. Уолли Кэмбл, ну? Да ты его сто раз видела...

- А-а, вспомнила. Ради бога, не злись ты, если я сразу не могу кого-то вспомнить. Ведь они же и с виду все одинаковые, и одеваются одинаково, и разговаривают, и делают все одинаково.

Фрэнни оборвала себя: собственный голос показался ей придирчивым и ехидным, и на нее накатила такая ненависть к себе, что ее опять буквально вогнало в пот. Но помимо воли ее голос продолжал:

- Я вовсе не говорю, что он противный и вообще... Но четыре года подряд, куда ни пойдешь, везде эти уолли кэмблы. И я заранее знаю - сейчас они начнут меня очаровывать, заранее знаю - сейчас начнут рассказывать самые подлые сплетни про мою соседку по общежитию. Знаю, когда спросят, что я делала летом, когда возьмут стул, сядут на него верхом, лицом к спинке, и начнут хвастать этаким ужасно, ужасно равнодушным голосом или называть знаменитостей - тоже так спокойно, так небрежно. У них неписаный закон: если принадлежишь к определенному кругу - по богатству или рождению, - значит, можешь сколько угодно хвастать знакомством со знаменитостями, лишь бы ты при этом непременно говорил про них какие-нибудь гадости - что он сволочь, или эротоман, или всегда под наркотиками, - словом, что-нибудь м_е_р_з_к_о_е. Она опять замолчала. Повертев в руках пепельницу и стараясь не смотреть в лицо Лейну, она вдруг сказала:

- Прости меня. Уолли Кэмбл тут ни при чем. Я напала на него, потому что ты о нем заговорил. И потому что по нему сразу видно, что он проводит лето где-нибудь в Италии или вроде того.

- Кстати, для твоего сведения, он лето провел во Франции, - сказал Лейн. - Нет, нет, я тебя понимаю, - торопливо добавил он, - но ты дьявольски несправедли...

- Пусть, - устало сказала Фрэнни, - пусть во Франции. - Она взяла сигарету из пачки на столе. - Дело тут не в Уолли. Господи, да взять любую девочку. Понимаешь, если б он был девчонкой, из моего общежития например, то он все лето писал бы пейзажики с какой-нибудь бродячей компанией. Или объезжал на велосипеде Уэльс. Или снял бы квартирку в Нью-Йорке и работал на журнал или на рекламное бюро. Понимаешь, все они такие. И все, что они делают, все это до того - не знаю, как сказать - не то чтобы н_е_п_р_а_в_и_л_ь_н_о, или даже скверно, или глупо - вовсе нет. Но все до того м_е_л_к_о, бессмысленно и так уныло. А хуже всего то, что, если стать богемой или еще чем-нибудь вроде этого, все равно это будет конформизм, только шиворот-навыворот. - Она замолчала. И вдруг тряхнула головой, опять побледнела, на секунду приложила ладонь ко лбу - не для того, чтобы стереть пот со лба, а словно для того, чтобы пощупать, нет ли у нее жара, как делают все мамы маленьким детям.

- Странное чувство, - сказала она, - кажется, что схожу с ума. А может быть, я уже свихнулась.

Лейн смотрел на нее по-настоящему встревоженно - не с любопытством, а именно с тревогой.

- Да ты бледная как полотно, - сказал он. - До того побледнела... Слышишь?

Фрэнни тряхнула головой:

- Пустяки, я прекрасно себя чувствую. Сейчас пройдет. - Она взглянула на официанта - тот принес заказ. - Ух, какие красивые улитки! - Она поднесла сигарету к губам, но сигарета потухла. - Куда ты девал спички? - спросила она.

Когда официант отошел, Лейн дал ей прикурить.

- Слишком много куришь, - заметил он. Он взял маленькую вилочку, положенную у тарелки с улитками, но, прежде чем начать есть, взглянул на Фрэнни. - Ты меня беспокоишь. Нет, я серьезно. Что с тобой стряслось за последние недели?

Фрэнни посмотрела на него и, тряхнув головой, пожала плечами.

- Ничего. Абсолютно ничего. Ты ешь. Ешь своих улит. Если остынут, их в рот не возьмешь.

- И ты поешь.

Фрэнни кивнула и посмотрела на свой сандвич. К горлу волной подкатила тошнота, и она, отвернувшись, крепко затянулась сигаретой.

- Как ваша пьеса? - спросил Лейн, расправляясь с улитками.

- Не знаю. Я не играю. Бросила.

- Бросила? - Лейн посмотрел на нее. - Я думал, ты в восторге от своей роли. Что случилось? Отдали кому-нибудь твою роль?

- Нет, не отдали. Осталась за мной. Это-то и противно. Ах, все противно.

- Так в чем же дело? Уж не бросила ли ты театральный факультет?

Фрэнни кивнула и отпила немного молока.

Лейн прожевал кусок, проглотил его, потом сказал:

- Но почему же, что за чертовщина? Я думал, ты в этот треклятый театр влюблена, как не знаю что... Я от тебя больше ни о чем и не слыхал весь этот...

- Бросила - и все, - сказала Фрэнни. - Вдруг стало ужасно неловко. Чувствую, что становлюсь противной, самовлюбленной, какой-то пуп земли. Она задумалась. - Сама не знаю. Показалось, что это ужасно дурной вкус играть на сцене. Я хочу сказать, какой-то эгоцентризм. Ох, до чего я себя ненавидела после спектакля, за кулисами. И все эти эгоцентрички бегают вокруг тебя, и уж до того они сами себе кажутся душевными, до того теплыми. Всех целуют, на них самих живого места нет от грима, а когда кто-нибудь из друзей зайдет к тебе за кулисы, уж они стараются быть до того естественными, до того приветливыми, ужас! Я просто себя возненавидела... А хуже всего, что мне как-то стыдно было играть во всех этих пьесах. Особенно на летних гастролях. - Она взглянула на Лейна. - Нет, роли мне давали самые лучшие, так что нечего на меня смотреть такими глазами. Не в том дело. Просто мне было бы стыдно, если бы кто-нибудь, ну, например, кто-то, кого я уважаю, например мои братья, вдруг услыхали бы, как я говорю некоторые фразы из роли. Я даже иногда писала некоторым людям, просила их не приезжать на спектакли. - Она опять задумалась. - Кроме Пэгин в "Повесе", я ее летом играла. Понимаешь, было бы очень неплохо, если б не этот сапог - он играл Повесу - испортил все на свете. Такую лирику развел - о господи, до чего он все рассусолил!

Лейн доел своих улиток. Он сидел, нарочно- согнав всякое выражение с лица.

- Однако рецензии о нем писали потрясающие, - сказал он. - Ты же сама мне их послала, если помнишь. Фрэнни вздохнула:

- Ну, послала. Перестань, Лейн.

- Нет, я только хочу сказать, ты тут полчаса разглагольствуешь, будто ты одна на свете все понимаешь как черт, все можешь критиковать. Я только хочу сказать, если самые знаменитые критики считали, что он играл потрясающе, так, может, это верно, может быть, ты ошибаешься? Ты об этом подумала? Знаешь, ты еще не совсем доросла...

- Да, он играл потрясающе для человека просто т_а_л_а_н_т_л_и_в_о_г_о. А для этой роли нужен г_е_н_и_й. Да, гений - и все, тут ничего не поделаешь, - сказала Фрэнни. Она вдруг выгнула спину и, приоткрыв губы, приложила ладонь к макушке. - Странно, я как пьяная, - сказала она. - Не понимаю, что со мной.

- По-твоему, ты гений? Фрэнни сняла руку с головы.

- Ну, Лейн. Не надо. Прошу тебя. Не надо так со мной.

- Ничего я не...

- Одно я знаю: я схожу с ума, - сказала Фрэнни. - Надоело мне это вечное "я, я, я". И свое "я", и чужое. Надоело мне, что все чего-то добиваются, что-то хотят сделать выдающееся, стать кем-то интересным. Противно - да, да, противно! И все равно, что там говорят...

Лейн высоко поднял брови и откинулся на спинку стула, чтобы лучше дошли его слова.

- А ты не думаешь, что ты просто боишься соперничества? - спросил он нарочито спокойно. - Я в таких делах плохо разбираюсь, но уверен, что хороший психоаналитик- понимаешь, действительно знающий, - наверно, истолковал бы твои слова...

- Никакого соперничества я не боюсь. Наоборот. Неужели ты не понимаешь? Я боюсь, что я с_а_м_а начну соперничать, - вот что меня пугает. Из-за этого я и ушла с театрального факультета. И тут никаких оправданий быть не может ни в том, что я по своему характеру до ужаса интересуюсь чужими оценками, ни в том, что люблю аплодисменты, люблю, чтобы мной восхищались. Мне за себя стыдно. Мне все надоело. Надоело, что у меня не хватает мужества стать просто никем. Я сама себе надоела, мне все надоели, кто пытается сделать большой бум.

Она остановилась и вдруг взяла стакан молока и поднесла к губам.

- Так я и 'знала, - сказала она, ставя стакан на место. - Этого еще не было. У меня что-то с зубами. Так и стучат. Позавчера я чуть не прокусила стакан. Может, я уже сошла с ума и сама не понимаю.

Подошел официант с лягушачьими ножками и салатом для Лейна, и Фрэнни подняла на него глаза. А он взглянул на ее тарелку, на нетронутый сандвич с цыпленком. Он спросил, не хочет ли барышня заказать что-нибудь другое. Фрэнни поблагодарила его, нет, не надо.

- Я просто очень медленно ем, - сказала она. Официант, человек пожилой, посмотрел на ее бледное лицо, на мокрый лоб, поклонился и отошел.

- Хочешь, возьми платок? - отрывисто сказал Лейн. Он протягивал ей белый сложенный платок. Голос у него был добрый, жалостливый, несмотря на упрямую попытку заставить себя говорить равнодушно.

- Зачем? Разве надо?

- Ты вспотела. То есть не вспотела, но лоб у тебя в испарине.

- Да? Какой ужас! Извини, пожалуйста! - Фрэнни подняла сумочку и стала в ней рыться. - Где-то у меня был "клинекс".

- Да возьми ты мой платок, бога ради. Какая разница, господи боже ты мой!

- Нет, такой чудный платок, зачем я его буду портить, - сказала Фрэнни. Сумочка была битком набита. Чтобы разобраться, она стала выкладывать на стол всякую всячину рядом с нетронутым сандвичем, - Ага, вот оно! - Она открыла пудреницу с зеркальцем и быстрым легким движением промакнула лоб бумажной салфеточкой. - Бог мой, я похожа на привидение. Как ты терпишь меня?

- Это что за книга? - спросил Лейн. Фрэнни буквально вздрогнула. Она посмотрела на кучку вещей, выложенную из сумки на скатерть.

- Какая книга? - сказала она. - Ты про эту? - Она взяла книжечку в светло-зеленом переплете и сунула в сумку. - Просто захватила почитать в вагоне.

- Ну-ка дай взглянуть. Что за книжка? Фрэнни как будто ничего не слышала. Она открыла пудреницу и еще раз взглянула в зеркало.

- Господи! - сказала она. Потом собрала все со стола: пудреницу, кошелек, квитанцию из прачечной, зубную щетку, коробочку аспирина и золоченую мешалку для

пунша. Все это она спрятала в сумочку. - Сама не знаю, зачем я таскаю с собой эту золоченую идиотскую штуку, - сказала она. - Мне ее подарил в день рождения один мальчишка, ужасный пошляк, я еще была на первом курсе. Решил, что это красивый и оригинальный подарок, смотрел на меня во все глаза, пока я разворачивала пакетик. Все хочу выбросить ее и никак не могу. Наверно, так и умру с этой дрянью. - Она подумала. - Он все хихикал мне в лицо и говорил, что мне всегда будет везти, если я не расстанусь с этой штукой.

Лейн уже взялся за одну из лягушачьих ножек.

- А все-таки что это за книжка? - спросил он. - Или это тайна, какая-нибудь чертовщина? - спросил он.

- Ты про книжку в сумке? - сказала Фрэнни. Она смотрела, как он разрезает лягушачью ножку. Потом вынула сигарету из пачки, закурила. - Как тебе сказать, - проговорила она. - Называется "Путь странника". - Она опять посмотрела, как Лейн ест лягушку. - Взяла в библиотеке. Наш преподаватель истории религии, я у него прохожу курс в этом семестре, нам про нее сказал. - Она крепко затянулась. - Она у меня уже давно. Все забываю отдать.

- А кто написал?

- Не знаю, - небрежно бросила Фрэнни. - Очевидно, какой-то русский крестьянин. - Она все еще внимательно смотрела, как Лейн ест. - Он себя не назвал. Он ни разу за весь рассказ не сказал, как его зовут. Только говорит, что он крестьянин, что ему тридцать три года и что он сухорукий. И что жена у него умерла. Все это было в тысяча восемьсот каких-то годах.

Лейн уже занялся салатом.

- И что же, книжка хорошая? О чем она?

- Сама не знаю. Она необычная. Понимаешь, это ведь прежде всего книжка религиозная. Даже можно было бы сказать - книжка фанатика, только это к ней как-то не подходит. Понимаешь, она начинается с того, что этот крестьянин, этот странник, хочет понять, что это значит, когда в Евангелии сказано, что надо молиться неустанно. Ну, ты знаешь - не переставая. В Послании к Фессалоникийцам или еще где-то. И вот он начинает странствовать по всей России, ищет кого-нибудь, кто ему объяснит - как это "молиться неустанно". И что при этом говорить. - Фрэнни снова посмотрела, как Лейн расправляется с лягушачьей ножкой. Она заговорила, не сводя глаз с его тарелки. - А с собой у него только торба с хлебом и солью. И тут он встречает человека - он называет его "старец" - это такие очень-очень просвещенные в религии люди, и старец ему рассказывает про такую книгу - называется "Филокалия". И как будто эту книгу написали очень-очень образованные монахи, которые как-то распространяли этот невероятный способ молиться!

- Не прыгай! - сказал Лейн лягушачьей ножке.

- Словом, этот странник научается молиться, как требуют эти таинственные монахи, - понимаешь, он молится и достигает в своей молитве совершенства, и всякое такое. А потом он странствует по России и встречает всяких замечательных людей и учит их, как молиться этим невероятным способом. Ну вот, понимаешь, вся книжка об этом.

- Не хочется говорить, но от меня будет нести чесноком, - сказал Лейн.

- А во время своих странствий он встречает ту пару - мужа с женой, и я их люблю больше всех людей на свете, никогда в жизни я еще про таких не читала, - сказала Фрэнни. - Он шел по дороге, где-то мимо деревни, с мешком за плечами и вдруг видит - за ним бегут двое малюсеньких ребятишек и кричат: "Нищий странничек, нищий странничек, пойдем к нашей маме, пойдем к нам домой! Она нищих любит!" И вот он идет домой к этим ребятишкам, и эта чудная женщина, их мать, выходит из дома, хлопочет, усаживает его, непременно хочет сама снять с него грязные сапоги, поит его чаем. А тут и отец приходит, и он, видно, тоже любит нищих и странников, и все садятся обедать. А странник спрашивает, кто эти женщины, которые сидят с ними за столом, и отец говорит - это наши работницы, но они всегда едят с нами, потому что они наши сестры во Христе. - Фрэнни вдруг смутилась, села прямее. - Понимаешь, мне так понравилось, что странник спросил, кто эти женщины. - Она посмотрела, как Лейн мажет хлеб маслом. - Словом, после обеда странник остается ночевать, и они с хозяином дома допоздна обсуждают, как надо молиться не переставая. И странник ему все объясняет. А утром он уходит и опять идет странствовать. И встречает разных-разных людей - понимаешь, книга про это и написана, - и он им объясняет, как надо по-настоящему молиться.

Лейн кивнул головой, ткнул вилкой в салат.

- Хоть бы у нас в эти дни время осталось, чтобы ты заглянула в мое треклятое сочинение, я тебе уже говорил про него, - сказал он. - Сам не знаю. Может, я с ним ни черта и не сделаю - там напечатать его и вообще, но хочется, чтобы ты хоть просмотрела, пока ты тут.

- С удовольствием, - сказала Фрэнни. Она смотрела, как он намазывает второй ломтик хлеба. - Может, тебе эта книжка и понравилась бы, - вдруг сказала она. - Она такая простая, понимаешь?

- Наверно, интересно. Ты масла есть не будешь?

- Нет, нет, бери все. Я не могу тебе дать ее, потому что все сроки давным-давно прошли, но ты можешь достать ее тут, в библиотеке. Уверена, что сможешь.

- Слушай, да ты ни черта не ела, даже не дотронулась! - сказал Лейн. Ты это знаешь?

Фрэнни посмотрела на свою тарелку, как будто ее только что поставили перед ней.

- Сейчас, погоди, - сказала она. Она замолчала, держа сигарету в левой руке, но не затягиваясь и крепко обхватив правой рукой стакан с молоком. Хочешь послушать, какой особой молитве старец научил этого странника? спросила она. - Нет, правда, это очень интересно, очень.

Лейн разрезал последнюю лягушачью ножку. Он кивнул.

- Конечно, - сказал он, - конечно.