Ядовитые рыбы (Сионисты и масоны в Японии)

Именно тогда, по данным исследовательницы Н. Якименко, в отношении Японии активизировались и масоны: „Каменщиками“ были многие американские генералы, которые не жалели усилий для распространения и упрочения тайных союзов в мире. Когда, например, генерал Дуглас Макартур во время американо-корейской войны начала 50-х годов прибыл в Японию, он и там посеял семена масонства. Первым, кого он приобщил к „вольным каменщикам“, стал будущий премьер-министр Хатояма».[36] Я отнюдь не уверен, что это было первым проявлением масонства в Японии; факты, которые приводились выше, говорят о другом. Несомненно, этот вопрос требует дальнейшего исследования.

Даже такие традиционные японские учения, как дзэн-буддизм, начинают сливаться с буржуазной, в том числе сионистской культурой. Благодаря работам философа С.Н. Лебедева[37] выяснилось, что Д. Судзуки и Р. Сасаки, сыгравшие наибольшую роль в приобщении Запада к дзэн-буддизму, были связаны семейными и духовными узами с американскими сионистами, а в другие страны дзэн-буддизм, как известно, проникает не столько в японском, сколько в западном обличье. «Молчаливое сосредоточение, в процессе которого возбуждается интуиция»,[38] характерное для дзэн-буддизма, стало великолепным средством для отвлечения людей от реальных жизненных конфликтов, от общества — словом, тем, что так выгодно западным идеологам.

Симптоматично, что лучший из современных японских писателей, отдавший дань дзэн-буддизму, — Кавабата Ясунари «растворен в своих героях, он их никогда не осуждает, даже тогда, когда они вызывают в нем антипатию, как Куримото из „Тысячи журавлей“.[39] Так пишет Т. П. Григорьева в своей книге „Японская литература XX века“, считая это вполне естественным, чуть ли не похвальным. Но есть ли здесь что-нибудь достойное похвалы? Т. П. Григорьева сама же показывает, что это вело литераторов Японии к нравственному релятивизму и личным трагедиям: „Иллюзия относительности добра и зла в мире противоречий стоила японским писателям немалых мучений, а порою и жизни как в случае с Акутагава, а может быть и Кавабата. Не в этом ли, если подумать, одна из причин большого числа самоубийств среди японских писателей последнего десятилетия?“.[40]

Тот же „тихий“ дзэн-буддизм причудливым (а на самом деле закономерным) образом стал философской основой каратэ и других жестоких видов японской борьбы, которые, пройдя западное переосмысление, вылились в обыкновенную апологию насилия, приносящую столько хлопот во всем мире.

Упомянутый выше Акутагава — точнее, Акутагава Рюноскэ, покончивший с собой в 1927 г., был, по-видимому, первым японским модернистом, хотя и выдается некоторыми, особенно его исследователем В.С. Гривниным, за реалиста. Еще совсем молодым Акутагава написал рассказ „Ад одиночества“ (1916), как бы предвосхищая свою судьбу, но по существу не пытаясь спастись от „ада“. В другом произведении он заявляет, что „надо чувствовать муки попавшего в ад“ даже при созерцании прекрасной природы. Все это приводит Акутагава Рюноскэ к еще более глубокому нравственному релятивизму, чем Кавабата Ясунари: „Честно говоря, добро и зло я рассматриваю как однородные понятия“.[41]

По словам писательницы Юрико Миямото, японские модернисты (а они здесь полностью следуют за своими западными учителями) „возвышенным начали считать такое состояние духа, при котором тревога является самоцелью“.[42] Этой мысли вторят многие другие, например, известный писатель и критик Абэ Томодзи: „Два мира противостоят друг другу не только в литературе, но и в сердцах людей. Стало очевидно, что индивидуализм, господствующий на Западе, порождает упадничество, ложь, одиночество, безысходность“.[43]

Апологетам модернизма прекрасно известно отношение здоровой части общества к модернистской культуре, но это не мешает им рекомендовать нам все новые и новые „гениальные“ фигуры. Тот же В. С. Гривнин буквально засыпал советских читателей произведениями Абэ Кобо и Оэ Кэндзабуро, в которых превалируют идеи пессимизма, отчаяния, абсурдности бытия, к тому же облеченные, как правило, в нарочито запутанную форму. „Каждый из романов Абэ, сколь бы ни отличались их сюжетные линии, поднимает одну и ту же тему: оставленность, заброшенность, одиночество человека“; „Идея лабиринта, абсурдности, безысходности существования пронизывает романы Абэ“; „У писателя — предчувствие „всеобщей депрессии“, и последующие романы Оэ подтверждают, что его предчувствие имело основание. Линия, начатая в „Опоздавшей молодежи“, развивается в „Футболе“.[44]

Я сейчас цитирую Т. П. Григорьеву, но с тем же успехом мог бы цитировать В. С. Гривнина, Е. В. Маевского или К. Рехо. Самое интересное, что эти исследователи, отмечая у Абэ и Оэ названные выше черты, уверены, что без них читателям никак не прожить. Лишь в книге В.В. Логуновой, вышедшей три десятка лет назад, да в нескольких статьях мы встречаем по настоящему критическое отношение к японскому модернизму5. Это выглядит явным желанием навязать нашим читателям лишь одну, якобы бесспорную точку зрения, еще более активно навязываемую в наши дни.

Откровенные публикации

Какую же связь все это имеет с главной темой данной работы — сионизмом? Самую прямую. Например, Абэ Кобо в ответ на „социальный заказ“, возникший после агрессивной израильской войны 1967 г., опубликовал эссе „Окраина в центре“, утверждая особую роль евреев в мировой истории и культуре. Этой мыслью и продиктовано нарочито парадоксальное название эссе. В 1971 г. „Окраина“ была выпущена отдельным изданием, а в 1975 и 1979 гг. переиздана массовыми тиражами в серии „Тюо бунко“ („Центральная сокровищница литературы“). Что это за „сокровищница“, увидим из дальнейшего изложения эссе. Многие критики знали о нем, однако словно бы не учитывали его при неумеренной популяризации Абэ Кобо — литератора-миллионера, поддерживающего тесные и постоянные связи с определенными кругами США.

Начинает автор с размышлений о любимце всех модернистов и сионистов Франце Кафке, который повлиял и на самого Абэ. Главным сразу же оказывается еврейский вопрос. Отсюда Абэ переходит к силлогизму о том, „еврейское ли начало является типично городским или, наоборот, городское начало является типично европейским“. Под этим соусом читателю и преподносится целый букет сионистских концепций.

Абэ нигде не говорит прямо, что причисляет себя к сионистам. Напротив, он раза два даже спорит с ними, но только для видимости, поскольку спор явно не планировался. У автора совсем другая цель: создать представление о сионисте как о чересчур пылком человеке, который по наивности и из-за приверженности традиции слишком буквально воспринимает ветхозаветные легенды. Такая трактовка только на руку сионистам, а автору помогает изобразить себя либералом.

Поскольку в Японии, как утверждает Абэ, евреев нет, то отправной его точкой становится информация с чужих слов. И, как ни странно, со слов… Гитлера! Впрочем, скоро становится ясным, что цитирование Гитлера — совсем не дань экстравагантности. Автору это необходимо для рассуждений об особой жертвенности евреев на протяжении веков и о неизбывности мирового антисемитизма — тезисы, вполне совпадающие с догматами сионистской идеологии.

Более того, у Абэ получается так, что если на западе антисемитизм — только одно из частных негативных явлений, то в восточноевропейских странах — это государственная политика. На каких же фактах строит автор подобное утверждение? Да ни на каких, если не считать нескольких выдумок относительно нашей культуры. По словам Абэ, в России „многих писателей-евреев критикуют, зажимают им рты, подвергают их чистке“, а уж о „сталинском“ периоде нечего и говорить.[45]

Не ограничиваясь СССР, Абэ норовит сделать обобщение обо всех восточноевропейских странах: „чрезвычайно большая часть так называемых контрреволюционных элементов, приносимых к кровавую жертву, в конечном счете оказываются евреями-горожанами.[46] В своем рвении услужить Сиону, он оплакивает известного сиониста Гольдштюккера, с которым познакомился, когда тот был председателем Союза писателей Чехословакии. Автор эссе очень сожалеет, что этому „исследователю Кафки“ не удалось продолжить свою деятельность.

Не раз в эссе возникает аналогия между социализмом и фашизмом. Этот прием тоже очень давно используется сионистами. Они никак не могут смириться с тем, что во многих странах граждане еврейской национальности являются полноправными членами общества и не всегда прислушиваются к сказкам о „земле обетованной“. Досадно, что к этим сказкам присоединился известный японский писатель, но это, к сожалению, закономерно для него.

Абэ Кобо даже опередил другую аналогичную крупную публикацию — книгу Исайи Бендансона „Японцы и евреи“ (1970), написанную одним из членов еврейской общины в Японии. Бендансон родился в 1918 г. в г. Осака. Его отец вел торговлю с Китаем, а Исайя выбрал себе еще более выгодные объекты. В 1941 г., понимая, что японцы не способны выиграть войну на Тихом океане, Бендансон эмигрировал в США, в 1945 г. вернулся в Японию, в 1947 г., незадолго до образования государства Израиль, переехал в Палестину, жил в Тель-Авиве, в 1950 г. снова вернулся в Японию, в 1955 опять переехал в США, но продолжал часто посещать Японию „по торговым и другим делам“, как сказано в издательской аннотации. Словом, это типичная космополитическая фигура, столь характерная для международного сионизма. Книга Бендансона, выпущенная такими же идеологами-предпринимателями, стала бестселлером не только в Японии, но и в ряде других стран — например, была переведена на китайский язык и издана на Тайване.

Исходный пункт этого опуса — некая общность судеб японцев и евреев. Заключается она якобы в том, что и те, и другие принадлежат к избранным этническим группам, высшим по сравнению с другими народами земли. При этом Бендансон без конца повторяет, что „японцам есть чему поучиться у иудеев“, хотя, как он говорит, „японцы обладают особым политическим талантом“.[47]

Уроки 2-й мировой войны Бендансон учел только в одном отношении: если императорская милитаристская доктрина причисляла к избранным, кроме японцев, „тевтонскую расу“, то Бендансон рядом с Японией ставит Израиль и ведет мировую историю от иудейских пророков и Торы. Он восторгается той ловкостью, с какой сионисты, одурачив весь мир, захватили Палестину, уничтожили или изгнали ее коренное население, а теперь непрерывно расширяют границы своей империи на Ближнем Востоке. Его восхищает высокомерие, с которым Израиль и сионизм относятся к мировому общественному мнению, к международному праву и решениям ООН.

Увы, сетует Бендансон, „Япония — мирная страна, даже слишком мирная“.[48] Выход из этого только один: пренебречь статьей 9 послевоенной конституции, запрещающей Японии иметь армию, и наращивать пресловутые „силы самообороны“.

В ряде случаев книга Бендансона претендует на философичность, по фактически пронизана обыкновенным шовинизмом, причем даже двойным. Автор Не без успеха пытается связать сионистские концепции с реакционными идеями пресловутого „духа Ямато“ — идеологического оружия японских правых сил.

Есть в книге Бендансона и то, без чего ни один милитарист или сионист просто не может обойтись, — злостные нападки на Россию и русских. Палестинскую проблему он ставит с ног на голову и без обиняков заявляет, что в политике Израиля нет ни агрессии, ни территориальных притязаний. Автор высказывает крайнее сожаление по поводу того, что в японских газетах иногда появляются „весьма ошибочные“ статьи о Ближнем Востоке, которые основаны на сведениях, „полученных из рук европейцев и арабов“.[49] Бендансону и иже с ним, конечно, очень хотелось бы, чтобы в Японии, да и во всем мире, освещение ближневосточных событий сводилось к перепечатке материалов из израильских газет, арабов бы никто не слушал, а европейцы, что называется, не лезли бы не в свои дела.

Написанная прежде всего для японских читателей, книга Бендансона является еще одним свидетельством того, что сионизм усиленно ищет себе союзников, причем ищет их в первую очередь там, где процветают шовинизм и расизм. Недаром, например, сионисты нашли общий язык с южноафриканскими расистами. Правые силы Японии, японский национализм, стремящийся к возрождению „духа Ямато“, тоже представляют для мирового сионизма большой интерес.

К сожалению, многие читатели воспринимают книгу Бендансона с наивным доверием. Даже в специальной рецензии на нее, опубликованной журналом „Тюо корон“, содержится единственный (кроме некоторых частных наблюдений типа: „Евреи никогда не сообщали о том, где у них спрятаны деньги, даже членам своей семьи — ведь под пыткой те могут разболтать это“) более или менее вразумительный вывод: „Книга предостерегает, что если японцы допустят промах, они могут в будущем повторить судьбу евреев и подвергнуться преследованиям в мировом масштабе“.[50]

Последняя проблема, по-видимому, волнует японцев. Об этом свидетельствует и напечатанная тем же журналом статья эксперта Бангкокского банка Танета Компрасута „Новые евреи Дальнего Востока“, где говорится, что раньше в Таиланде „евреями Дальнего Востока“ называли китайских иммигрантов, а затем к ним присоединились японцы. Замыслив подчинить Азию силой, они потерпели неудачу, но не пали духом и снова начали агрессию — на сей раз мирными способами, которые можно заметить лишь тогда, когда противостоять им уже трудно.

„За последнее время, — пишет автор, — многие народы Азии чувствуют, что их страны подвергаются тихому экономическому нападению. Куда ни кинь взор, всюду реклама японских товаров и изделий, японское влияние проникает в различные сферы повседневной жизни… Японцы сейчас строят металлургический завод в Малайзии, добывают нефть в Индонезии, делают автомобили на Филиппинах, собирают телевизоры на Тайване, продают часы и автомобили на Ближнем Востоке, а лыжи и фотоаппараты — в Австрии и Германии, ищут медную руду в Замбии, строят площадки для сооружения отелей на Аляске и металлургического завода в ЮАР. Каждый день предприниматели, инженеры, техники, брокеры и пр. ездят по свету, всюду смотрят, изучают, проектируют, советуют, закупают сырье, продают японскую промышленную продукцию… Такое резкое экономическое расширение превратило победителей в эгоистов, безжалостно выжимающих прибыль из слабых и несчастливых.

Подобные действия японцев очень похожи на еврейские. Раньше говорили: „Евреи заслуживают похвалы за их настойчивость в торговле“. Да, но при этом они всецело предаются погоне за прибылью. В своем фанатизме они готовы сносить всевозможные лишения, покорно терпят ругань, даже зверства и, тем более, закрывают глаза на мучения, причиняемые другим. В то же время японское законодательство и обычаи не приветствуют импорт иностранных изделий“,[51] так что обмен с Японией оказывается далеко не равноправным.

Помимо названных работ, буржуазная печать щедро снабжает японцев переводными сочинениями американских или израильских сионистов: Дж. Яфе „Евреи Америки“ (Токио, 1972), „Евреи и арабы — вчера, сегодня, завтра“ (Токио, 1980), Л. Давидович „Почему убивали евреев?“ (Токио, 1981) и т. п.

Рецензия профессора Кунитака Тюдзи на первую из этих книг опять-таки пронизана наивностью, если не сказать: злонамеренностью. „Можно считать уже общеизвестным фактом, — заявляет профессор, — что в новейшее время во всех сферах американского общества — финансов, дипломатии, науке, искусстве, журналистике и пр. — чрезвычайно много лиц еврейского происхождения, добивающихся прямо-таки блестящих успехов… На чем же американские евреи построили свою деятельность? Что они собой представляют, т. е. что такое еврейский характер? Противоречил ли процесс их ассимиляции их стремлению сохранить свое лицо? Как изменялся в США иудаизм, который можно назвать их основой“?.[52] Кунитака считает, что исследование Джеймса Яфе ответило на все эти вопросы, и подчеркивает, что „в Японии это первая переводная просветительская книга, знакомящая с еврейством“.[53] Действительно, Бендансона не надо было переводить: он мог писать прямо по-японски. А все остальное в рецензии, мягко говоря, неверно. Даже своекорыстное нежелание большинства сионистов США уезжать в свой любимый Израиль и автор книги, и ее рецензент трактуют лирически: „Американские сионисты обнаружили в своем сердце трещину. Они боролись за создание родины, но не тянутся к ней. Они хотят быть сионистами и одновременно — американцами“.[54]

В таком апологетическом духе написана вся рецензия. Лишь однажды Кунитака осмеливается сделать замечание, но и его предваряет позитивным вступлением: „Уже общепризнанно, что либерализм характерен для большинства евреев, так что тут точка зрения автора вполне понятна. Но когда автор защищает эту положительную сторону либерализма, абстрагируясь от „преодоления расового сознания классовым сознанием“, его слова звучат неубедительно“.[55] Ясно, что подобная робкая, лжеакадемическая критика не способна привить японцам иммунитет к сионизму.

Купленный глава государства

Все разобранные публикации и даже существование секты макуя бледнеют перед тем, что американской авиакомпании „Локхид“ удалось подкупить за 500 млн. иен самого премьер-министра Какуэя Танаку. А ведь „Локхид“ — она из многочисленных сионистских компаний! Именно по этой линии — связей с американскими и прочими транснациональными корпорациями — идет главный путь вовлечения Японии в орбиту международного сионизма.

Финансовые махинации Танаки (жалованья премьер-министра и законных доходов ему было недостаточно) всплыли еще в 1974 г., и ему пришлось уйти в отставку. В 1976 г. разразилось „дело Локхид“, Танака оказался под судом, вышел из правящей Либерально-демократической партии, но парадоксальным образом продолжал возглавлять ее наиболее влиятельную фракцию.[56]

Дальнейшие события еще больше похожи на фарс: Сентябрь 1979 г. „Вот уже три года длится суд, а конца ему не видно. Танака не только остается на свободе, но и активно участвует в предвыборной кампании“; „Токийский суд отменил назначенное на 12 сентября очередное слушание по делу Танаки и его сообщников. Мотивировано это тем, что бывший премьер занят подготовкой к своему переизбранию в депутаты нижней палаты“.[57]

Ноябрь 1979 г. „М. Охира вновь избран премьер-министром Японии… Успех ему обеспечила тесная поддержка фракции бывшего премьер-министра Танаки“.[58]

Почему же обнаглевший взяточник сам не попытался снова возглавить государство? Очевидно потому, что все-таки побоялся провала, не хотел привлекать к себе чрезмерное внимание, а также потому, что „руководители фракций обычно не опускаются до того, чтобы войти в состав правительств“,[59] и предпочитают действовать через своих вассалов.

Ноябрь 1983 г. Японская оппозиция в который раз выступила „с требованием лишить депутатского мандата бывшего премьера Танаку, недавно приговоренного к 4 годам тюрьмы за взяточничество“,[60] но руководство ЛДП даже не вынесло этот проект на голосование.

Октябрь 1984 г. „Сказать, что преступник все еще разгуливает на свободе, — значит не сказать ничего. Он не только свободен, но и продолжает оставаться членом парламента, не только участвует в политической жизни, но и оказывает решающее влияние на нее… Пообещав год назад нейтрализовать влияние взяточника на политику, Я. Накасонэ фактически ничего не сделал для этого. Танака по достоинству оценил это. Его фракция заявила, что на предстоящих в ноябре выборах… она поддержит кандидатуру Я. Накасонэ“.[61]

Просто „непотопляемый авианосец“, каким некоторые американцы хотят видеть всю Японию!

Помимо Танаки, по „делу Локхид“ проходил министр транспорта Томисабуро Хасимото, видный представитель консерваторов К. Хамада и другие.[62] Их защищали все те же явные или тайные силы. Но отношение японского народа к подобным лицам вполне определенно, оно выразилось в конфузе, который испытала ЛДП на парламентских выборах 1983 г., когда за нее проголосовало лишь 46 % избирателей.[63] Как писала американская газета „Трибюн“, это поражение было „вызвано, прежде всего, проамериканской политикой, проводимой кабинетом Накасонэ“.[64]

Система японских выборов такова, что посрамленный премьер не лишился своего места, однако упорная борьба общественности против политики правительства, в том числе против коррупции, подогреваемой международным империализмом и сионизмом, все же привела к некоторым результатам, например, заставила членов нового кабинета публично рассказать о своих доходах. При этом оказалось, как сообщает западногерманская газета „Зюддойче цайтунг“, что „из 21 министра 19 располагают многомиллионными состояниями… Самый богатый человек в кабинете Накасонэ — государственный министр, начальник управления экономического планирования Комото… Он оценил свое состояние в сумму, равную 56 миллионам марок, но в действительности владеет капиталом и недвижимостью стоимостью 95 миллионов. Несколько „беднее“ министр внешней торговли и промышленности Оконоги… Его состояние оценивается в 31 миллион марок. Имуществом, стоимость которого превышает 16 миллионов марок, владеет министр труда Сакамото… Министр иностранных дел Абэ располагает капиталом в 7,8 миллиона марок. Сам премьер-министр Накасонэ заявил, что его состояние не превышает в пересчете 1 миллиона 200 тысяч марок. Но журналисты из Си-би-эс представили свои данные: по ним премьер-министр в несколько раз богаче… Его капитал равен 7 миллионам марок“.[65]

Короче говоря, экономика, внешние связи и другие важнейшие сферы жизни Японии находятся в руках самых крупных богатеев, которые вряд ли будут печься о ком-либо, кроме себе подобных. Японское правительство все больше превращается в „правительство миллионеров“ — по образцу своих американских покровителей и подкупателей.

Треугольники и многоугольники

Одним из важнейших средств подчинения разных стран всемирной финансовой олигархии являются так называемые частные клубы, типа Бильдербергского клуба, названного по отелю Бильдерберг в Голландии, где в 1954 г. произошло его первое заседание. В это невинное, на первый взгляд, объединение входили американские президенты Г. Трумэн и Дж. Форд, бывший руководитель Управления стратегических служб США (впоследствии — ЦРУ) У. Донновэн, его преемники А. Даллес и Б. Смит, генеральные секретари НАТО М. Брозио и И. Луне, крупные немецкие, английские и французские политики и финансисты, в том числе связанные с нацизмом. Но главные их связи, как показывают В. Пигалев, В. Бегун, Н. Якименко и другие исследователи,[66] идут по масонской линии.

Если Бильдербергский клуб включал в основном представителей стран Запада, то созданная в 1973 г. ему в помощь Трехсторонняя комиссия была призвана расширить сферу деятельности масонов. Официальная цель этой комиссии состояла в том, чтобы „объединить или хотя бы согласовать усилия Северной Америки, Западной Европы и Японии в преодолении экономических невзгод и политической нестабильности“,[67] а фактически — распространить западную диктатуру не только на эти районы, но и на весь мир. Имена многих членов комиссии „стоят и в списках масонских лож: Д. Рокфеллер, 3. Бжезинский, Д. Картер, С. Вэнс, М. Блюменталь…“.[68] После ухода Вэнса и Бжезинского в американскую администрацию их место в Трехсторонней комиссии занял Г. Киссинджер.[69] Его фамилия, вместе с фамилиями бывшего министра финансов США М. Блюменталя и некоторых других, четко свидетельствует и о сионистских связях комиссии.

Ставя перед собой как экономические, так и политические задачи, Трехсторонняя комиссия чаще всего действует без шума, с помощью „заинтересованных стран“. Например, в 1979 г. газеты вдруг сообщили: „В Японии обрела хождение новая идея. С благословения правящих кругов в Токио заговорили о планах создания „Тихоокеанского сообщества“. В числе его участников наряду с Японией называют Соединенные Штаты, Канаду, Австралию, Новую Зеландию, а также пять стран АСЕАН (Индонезию, Филиппины, Таиланд, Малайзию, Сингапур). „Тихоокеанское сообщество“, утверждают авторы этого проекта, способствовало бы переходу от торговых связей к разносторонним формам сотрудничеств стран западного региона“.[70]

Роль Японии в создании „Тихоокеанского сообщества“ была настолько раздута, что в печати эту идею называли инициативой, „предложенной Токио при поддержке Вашингтона“.[71] Но обозреватель В. Овчинников резонно обратил внимание на следующее обстоятельство: „Идея создания сообщества пущена в ход как раз в ту пору, когда в столицах ведущих капиталистических держав заговорили о военном сотрудничестве на базе так называемой Трехсторонней комиссии…“.[72] Вот кто на деле скрывался за „японской“ инициативой!

Одним из звеньев этой политики стали в 1983 г. поездка Рейгана в Токио и Сеул, призванная „создать азиатско-тихоокеанский вариант Североатлантического блока — трехсторонний военный союз США, Японии, Южной Кореи“.[73] После переизбрания Рейгана президентом сколачивание „Тихоокеанского сообщества“ продолжает оставаться одной из насущных задач вашингтонской администрации.[74] Свою выгоду надеется извлечь и японское правительство. По словам пхеньянской газеты „Нодон синмун“, „идя навстречу требованиям Рейгана укрепить „оборонную“ мощь Японии… Накасонэ преследует, в конечном счете, цель осуществить былую мечту о создании „сферы процветания Великой Восточной Азии“.[75] Этими же целями продиктовано сближение Японии с КНР, весьма угодное Соединенным Штатам, японское участие в различных экономических предприятиях Китая, посредничество в снабжении третьих стран китайскими рабочими,[76] и т. д.

Как собственные аппетиты, так и американский нажим влекут Японию даже на Ближний и Средний Восток, и тут она вновь сталкивается с сионистами — в их наиболее откровенном и примитивном обличье. Именно сталкивается, потому что зависимость от арабской нефти и другие причины мешают японским капиталистам полностью сблизиться с Израилем. Но это опять-таки компенсируется союзом с его американскими покровителями.

Рассмотрим еще одну небольшую хронику событий:

1979 г. Японский еженедельник „Экономисте“ признал, что американская военная база на острове Окинава все больше „становится важным опорным пунктом по… переброске в случае необходимости седьмого флота США из западной части Тихого в Индийский океан, на Ближний Восток“.[77]

Январь 1980 г. Премьер-министр Охира и министр иностранных дел Окита дали понять, что „активность Японии на международной арене выразится в подключении к экономическим санкциям против Ирана, в увеличении помощи Пакистану, ставшему базой агрессии… против Афганистана, в поддержке… развязанной Соединенными Штатами антисоветской кампании“.[78]

Июнь 1981 г. „Японское правительство… заняло откровенно двуличную позицию в отношении бандитского налета авиации Израиля на иракский центр атомных исследований“. Подобными акциями вызвано естественное „недоверие арабских стран к… Японии, которая, объявляя себя другом арабов, на деле поддерживает ближневосточную политику США, вооружающих Израиль“.[79]

Август 1981 г. Позицию правительства Японии доводят до логического конца японские фашисты, выступающие под лозунгами: „Укрепим союз с США“, „Поможем Израилю“, „Отомстим СССР“ и др..[80]

Май 1984 г. „После обострения обстановки вокруг Афганистана Япония удвоила свою экономическую помощь Пакистану… Накасонэ посетил лагерь афганских басмачей под Пешаваром и пообещал выделить им еще 15 миллионов долларов. В общей же сложности Япония с 1979 года предоставила афганским контрреволюционерам 62 миллиона долларов“.[81]

Разумеется, часть японского общества ведет борьбу с империализмом и сионизмом. Например, в 1982 г. журналист Р. Хирокава издал в Токио документ большой обличительной силы — фотоальбом „От израильского вторжения до убийств в палестинских лагерях Сабра и Шатила“.[82] Но такие работы, к сожалению, тонут среди гораздо более многочисленных сионистских и просионистских публикаций.

Итак, в истории связей сионизма с Японией можно выделить два главных периода. Первый — с начала века до 2-й мировой войны. Он характеризуется тем, что международный сионистский комплекс контактировал в основном с императорским правительством, а для контактов с японским обществом серьезных возможностей еще не имел. Второй период — военный и послевоенный, когда сионизм проторил дорогу и к японскому обществу (в первую очередь к его промышленным и банковским кругам), нашел себе союзников и прислужников.

В структуре сионистского воздействия на японское общество можно выделить несколько слоев или уровней. Первый уровень — религиозно-сектантский, требующий низкопоклонного иудофильства и фанатичного служения Сиону, что нашло свое выражение в создании секты макуя. Но этот уровень не главный, он является скорее катализатором для следующих ступеней. Второй уровень — сионистская пропаганда и заигрывание с японским национализмом, искажение исторической и политической правды, борьба против реальной жизни под видом различных рекомендаций японцам. Ярким примером этого может служить книга Бендансона. Третий уровень — утонченная проповедь сионистских и созвучных им идеологических, политических, эстетических и прочих концепций деятелями культуры, искусства, общественными деятелями. Воплощениями этого уровня являются апология модернизма, эссе Абэ Кобо, массовая культура. Он для мирового сионизма особенно важен, поскольку в этом случае сионистские идеи проходят без клейма „сделано в Сионе“ и становятся своего рода идеологической пятой колонной. Четвертый уровень — военно-политический, втягивание Японии в конкретные акции международного империализма и сионизма, в том числе на Ближнем Востоке. Пятый уровень — экономический, попытки подчинить весьма развитую японскую экономику всемирной финансовой олигархии.

Поскольку Япония является капиталистической страной, прочно связанной с мировой империалистической системой, в сионистской пропаганде на Японию почти отсутствуют призывы бороться с существующим режимом „за свободу“ — как рекомендуют те же сионисты в отношении восточноевропейских стран. Но и там, и здесь влияние сионистского комплекса на местное общество носит глубоко провокационный характер. Оно призвано отвлечь людей от других, гораздо более важных проблем, содействует милитаризации Японии, уже не раз сослужившей дурную услугу всему миру. И международный сионизм, и масонство, и японский милитаризм в равной мере оказываются „ядовитыми рыбами“, которые тщетно пытаться использовать, какими бы вкусными они кое-кому ни представлялись.

При всем относительном благополучии их современной жизни японцам не мешало бы более бдительно оценить те задачи, которые ставит перед собой Запад и в 1991 г. были выражены одним американским сенатором: „В прошлом году мы победили в „холодной войне“. В нынешнем году мы победили в войне в Персидском заливе. Теперь настало время победить в войне, которая является самой важной для будущего Америки, — в торговой войне“.[83] Ясно, что в первом случае речь идет о победе над СССР, во втором — над Ираком и вообще Ближним Востоком (разумеется, кроме Израиля), а в третьем — прежде всего над Японией.

Что же касается японского милитаризма, то в послевоенный период он внешне облагородился, однако не изменил своей сущности. Ему уже мало двух войн с Россией. Видя, что сейчас она тяжко больна, он готов играть как на проблеме финансовой помощи, так и на давних территориальных претензиях, беспринципно связывая эти вопросы воедино. И ему, к сожалению, вторят многие „российские“ политики. В этом свете особенно актуален призыв к истинным патриотам: „Мы должны запомнить политических деятелей, пренебрежительно и враждебно третирующих утесняемых русских в Молдавии и Прибалтике, легко предлагающих отдать Курилы или часть Псковщины, пристегивающих нас к американской коляске и ссорящих с исламским миром. Запомнить их имена и сделать их широко известными“.[84]