Помоги проекту - поделись книгой:
Зима в тот год выдалась тяжелой. Столько снега мы уж давно не видели, все ручьи позамерзали. Но осень была добрая, еды и дров запасли в избытке. Только и оставалось сидеть дома и ждать, пока холода пройдут.
Где-то в марте кончились они в одночасье и мы, по словам Мэг, превратились в водяных — нас окружала топь. Ни овцам, ни собакам такое не по нраву. Чего хорошего бродить по брюхо в грязи? Только и знай ноги вытаскивай. Вот однажды мы все вместе именно этим и занимались, как вдруг я услышал звуки, которых ну просто никак не ожидал. Где-то недалеко смеялась девушка.
Я покрутил головой и вижу: идет по сухому взгорку рыжая Элсбет, сестра Яана из Хантслийской усадьбы. Они — соседи наши. Зимой-то мы ее не видели, а до того она частенько к нам заходила. Брат у нее взрослый, родители померли, вот Элсбет и жила в Хантсли, помогая брату по хозяйству, а жене его — с детишками заниматься. Но вся округа знала, что ей больше по душе бродить в холмах или слушать рассказы моей старушки Мэг, а то еще отправиться на базар в Ленгшоу или в Эрсилдаун, продать для брата сыр или масло. Неплохая девушка, только диковатая немножко. Но Мэг уверяет, что это дух бродяжий ей покоя не дает, а вот найдет парня по сердцу и враз станет доброй женой.
Глядя на нее, я подумал, что пора бы уже ей и найти. Кожа светится розовым светом, глаза яркие, пышные волосы, словно нимб красного золота, обрамляют лицо. Меня увидела и остановилась как раз на краю моря грязи, никак отдышаться не может, бежала, видно. Я стоял и разглядывал ее ладную фигуру.
— Ой, Гэвин! — крикнула она, и в голосе ее звучал смех. — Тут какой-то нездешний парень в холмах бродит. Обещал погулять со мной в воскресенье. Божится, что вы с Мэг ему обрадуетесь, он, дескать, вроде как ваш приемный сын!
— Это не по моей части, — говорю. — Там на ручье Мэг белье стирает, сходи-ка лучше к ней.
Элсбет помчалась вниз по склону, поскальзываясь в грязи и давясь от смеха.
Нас в этих местах знают. Давали нам, бывало, и детей на воспитание, и много родов моя Мэг приняла, но насчет сына нашего, хоть приемного, хоть какого, это я в первый раз слышу. Но только из-за холма появилась высокая фигура в Плаще и с горбом на плече, как мне вроде понятней стало.
— Привет, Гэвин! — вежливо окликает меня Томас еще издали. — Рад видеть тебя в добром здравии.
Я пригляделся. На этот раз он шел не с пустыми руками. Арфа-то в чехле — это само собой, а еще сумка большая на плече висит.
— Привет! — говорю. — Речи свои гладкие побереги, нечего их на меня тратить. Знаю, знаю, мы для тебя — только приманка, чтобы девушкам голову морочить.
Глаза его под длинной прядью, упавшей на лоб, сверкнули.
— Значит, она уже побывала здесь? Томас на своих длинных ногах враз до меня добрался и хвать за руки.
— Гэвин! Как я рад тебя видеть. У меня для вас столько новостей! А как Мэг? С ней все в порядке?
Тут я его получше рассмотрел. Глаза усталые. Плащ опять весь в грязи, и сам Томас насквозь дорогой пропах.
— Небось, голодный с дороги-то? Пойдем в дом, Мэг тебе обрадуется.
У Мэг нашлись и сыр, и ячменный хлеб, и Элсбет впридачу. Сидит себе тихонько в уголке и чешет шерсть.
— Благословение этому дому, — сказал Томас, шагнув под притолоку.
Мэг вскочила, просияла вся и обняла его.
А он, словно и не устал вовсе, глянул этаким петухом в угол. Однако Элсбет сидит тише воды, ниже травы (по-моему, впервые в жизни) и чешет шерсть с таким видом, словно скромней и домовитей хозяйки от сотворения мира не видывали.
Менестрель снял плащ, а арфу бережно пристроил в углу, подальше от очага. Сам подсел к огню и ну уписывать то, что Мэг подала.
— Ох и вкусно! — говорит. — Неужто это овечий сыр?
— Козий, — отвечает Мэг. — У нас теперь две козы.
— Значит, я не ошибся, — говорит Томас, — вы тут ковчег задумали строить. Золотце мое, ты нам соткешь паруса из серебра, из того, что у тебя на коленях?
Элсбет эту песню знала.
— Чтобы к солнцу унести нас? — живо подхватила она. — Ну уж ты точно не местный, коли простую серую шерсть за серебро принял.
— Я понимаю, — обращается Томас к Мэг. — Вы решили начать со всяких зверушек. Ну и правильно. Только стоило ли огород городить, если пары не подбираются? Надо же, как я вовремя подоспел! Могу на борту присматривать за юной леди.
Мэг улыбнулась мне, а ему говорит:
— Вижу, браслет-то твой золотой исчез. Значит, там, в углу, новая арфа?
— Госпожа моя, — отвечает Томас, — глаз у тебя такой острый, что еще немножко и можно будет на ярмарке вместо ножниц продавать. Да, ты не ошиблась, там и правда новая арфа, и вы такой прекрасной дамы в жизни не видывали.
— А арфы только дамы бывают? — пискнула из своего угла Элсбет.
— Нет, не всегда, — говорит Томас. — Иногда такая старая карга попадется!
— Вот, поди, обидно, если такая оседлает, — не унималась Элсбет, — особенно после того, как за нее золотом заплатили.
— Так ведь если хозяин не попробует ее сначала, значит, уж совсем дурак, — отозвался Томас.
— Когда б дураки пореже попадались, может, и арфы послаще пели бы, — вздыхает Элсбет. Томас улыбнулся, но отвечать не стал.
— После ужина найдем и для арфы время, — говорит Мэг. — Сейчас у нас пока других дел хватает. Элсбет, я тебе советую: из ковчега ни ногой, пока не услышишь, как Томас играет.
— Ой, прямо не знаю, — морщит лобик Элсбет, — будет ли у меня время? Я же дома нужна.
— Сударыня, — этак по секрету сообщает ей Томас, — однажды одна особа королевской крови, имеющая касательство ко французскому двору, сказала мне точь-в-точь то же самое. Дело под Новый год было, и она со своими камеристками вышивала, как проклятая, чтобы закончить в срок рубашки в подарок королю и его братьям. «Томас, — говорит она мне, — спасибо тебе, конечно, за любезность (именно так обыкновенно разговаривают особы королевской крови), только убери, ради Бога, свою проклятущую арфу, да и сам заткнись, видишь ведь, у нас работы невпроворот, а в последний раз, как ты нам пел, мы просто обрыдались и залили слезами весь шелк, пришлось потом переделывать». А я ей говорю: «Давайте, мол, сыграю что-нибудь веселенькое». Она опять не соглашается. «Нет уж, — говорит, — мы же начнем притопывать, и кто-нибудь опять уколется», — и глазами этак царственно на меня сверкнуть изволила. Кстати, глаза у нее точно такого же цвета, как у тебя.
Элсбет вспыхнула.
— Вот уж неправда!
— Ну, может, и не совсем такого же, — хитрый парень тут же сдал назад, удовольствовавшись тем, что сумел-таки расшевелить ее. — Да только ведь это я их видел, а не ты.
— Да? — лукаво улыбается Элсбет. — Ну и какие же они?
— Разных, знаешь ли, оттенков, — мгновенно отвечает Рифмач. — От настроения зависит. Когда она довольна, глаза у нее синие, как горное озеро. Когда печалится — серые, как морские валы в непогоду. А когда злится, — хоть и нечасто, но бывает, — глаза у нее отливают зеленью, словно эльфийский плащ, мелькнувший на полянке майским утром.
Элсбет уставилась в пол. Томас совершенно верно описал ее собственные глаза, вот только откуда узнал?
— Интересно, чем это ты разозлил свою королеву?
— А почему ты решила, что это я?
— Да кому же еще?
— Ладно. Это опять с вышиванием связано. Меня позвали играть, чтобы им работалось веселее, ну я и играл, а в песню вплел заботу о королеве и ее дамах, о том, как устали их бедные глазки, как болят исколотые иголкой пальчики… Знаешь, что случилось потом?
— Они все уснули.
Пораженный менестрель уставился на нее.
— Верно. Именно так. Уснули. Все, кроме одной. Ее звали Лилиас. Когда королева проснулась, она была просто в ярости.
— А-а, — равнодушно протянула Элсбет. — А что же с рубашками-то? Сделали они их?
— Наверное.
Кажется, наш Томас слегка растерялся. Вряд ли от своих придворных дам ему случалось получать такой окорот. Если, конечно, он их вообще не выдумал.
— Во всяком случае, король на Новый год выглядел довольным.
— Как это они тебя не заставили переделывать работу, которую по твоей вине испортили? Говорят, пальцы у арфистов гибкие, вышивать вполне годятся.
На ужин Элсбет все-таки осталась. А потом, когда Томас вынул из чехла блестящую арфу, и музыка поплыла в воздухе, как туман, девчонка сидела, уткнув подбородок в ладони, и не сводила с менестреля глаз. У него хватило ума ни разу не взглянуть на нее, пока он играл, нет, не играл, а извлекал из струн дивную музыку. Взгляд Томаса незряче обегал дальние холмы, он пел о странниках и о разлуке. Песня его проникала в душу, плакать не хотелось, но все мы испытали радость от того, что у нас есть крыша над головой и живой человек рядом.
Лицо Томаса разгладилось, теперь оно выражало только покой.
Кончив играть, Томас украдкой взглянул на девушку. Она все еще была во власти музыки. Он улыбнулся, как будто рассказывал долгую историю о самом себе и теперь благодарил за то, что его выслушали. И она улыбнулась в ответ.
— Поздно уже, — наконец сказала Мэг. — Тебе пора бы идти, Элсбет, если хочешь вернуться до темноты.
— Я провожу тебя, — предложил Томас. Она вскинула голову.
— Мне не нужны провожатые. Уж наверное я знаю дорогу получше тебя.
— И все-таки, — сказал он мягко, — я пойду с тобой.
Неуловимая улыбка скользнула по ее лицу.
— Ты не находился сегодня, арфист? А не побоишься возвращаться в темноте через холмы, когда выходят пикси[1] и призраки, и Белая Кобыла Трэнвайра?
— Страшно испугаюсь. Но мысль о золоте твоих волос придаст мне мужества. Может, я получу твой локон и буду его лелеять…
— Уж не собираешься ли ты откупиться им от Доброго Народа, если придется спасать свою шкуру? Хорошенькое дело!
— Да ничего подобного! Будь у меня локон твоих прекрасных волос, я не расстался бы с ним ни за какое золото.
Она вдруг встала, набросила плащ, словно вихрь пронесся, и резко надвинула капюшон.
— Гэвин, Мэг, доброй ночи. Храни тебя Бог, арфист.
Но он оказался у двери одновременно с ней.
— Только до вершины холма, — говорит, — а там нам будет нечего бояться. — И вышел вслед за ней в промозглый вечер.
Я поднялся, нашел свою палку.
— Пойду-ка, проверю загоны на ночь.
— Их и отсюда хорошо видно, — говорит Мэг.
— Ну, все-таки…
Нечего мне стесняться. Я выбрал место, с которого хорошо видать вершину холма. Элсбет я знаю с вот таких пор, когда ее чуть не затоптала толстопузая овца. Я видел, как они стоят и разговаривают, но Рифмач даже поцеловать ее не пытался, а потом она метнулась на фоне закатного неба по гребню, как ласточка, а Томас повернул назад к усадьбе.
— Помочь чем? — чинно спросил он меня возле ограды.
— Ничего не надо. Пойдем в дом.
Было уже поздно, но Томасу не терпелось рассказать нам все свои новости. Я делал из рога крюк для одежды, а Мэг принялась за пряжу.
— Я не забыл, — говорит он, — как вы были добры ко мне, когда я шел в Далкейт, а сейчас вижу: мне здесь по-прежнему рады. Я вспоминал о вас там, в мире, когда темень людская слишком уж давила на меня. Но я не забывал о вас и в лучшие времена, — он пошарил в своем узле. — Гэвин, вот тебе чашка, какие делают на западе, я для тебя самую лучшую выбрал.
Это и вправду была замечательная чашка из обожженной глины, такого красивого синего цвета я отродясь не видывал, не какая-нибудь простая поделка, у нее была еще и хорошая, крепкая ручка на случай, если питье горячее.
— Мэг, а теперь смотри! — и он начал вытаскивать из сумки что-то вроде птичьих гнезд. — Самый лучший шелк всех цветов радуги!
Томас положил их Мэг на колени, и она перебирала их, цепляясь за эти паутинки шершавыми ладонями. А уж как она была довольна! Пыталась не подать виду, а сама все приговаривала:
— Ой, они слишком хороши для меня! И откуда ты их только взял? У королевы выпросил?
Видно, она оказалась недалека от истины, потому что Томас вдруг перестал суетиться и пробормотал:
— Именно так. Я сказал ей, что знаю даму, почти равную ей в изяществе, мастерстве и доброте, чьей игле недостает лишь хороших ниток, чтобы работа ее достигла совершенства. А она…
— Том, — серьезно прервала его Мэг, — никогда не говори таких вещей. Совершенство не для человеческого рода. Кое-кто и услышать может.
Да, удивительные подарки он принес и порассказал много чего. Я все гадал, сколько в этих историях правды, во всех этих дамах, королевах, Франциях… Звучали они как баллады, и не все ли равно, правда в них или нет… хорошая история — она и есть хорошая история, откуда бы ни взялась. Только дураком тоже не хочется сидеть. И я никак не мог отделаться от мысли, что парню, который спит у твоего очага, ест твою еду и целует руки твоей жене, пристало бы говорить попроще, без экивоков.
Когда мы погасили огонь и легли, я так и сказал:
— Вот же человек, никогда прямо не пойдет, если есть кружной путь…
Кроме Мэг слышать меня было некому.
— Так или иначе, но он идет, — сказала она мне. — По-моему, расположение королевы подходит ему больше, чем золотые браслеты.
Ну, раз моя Мэг говорит, так оно и есть.
— Но он все-таки к нам вернулся, — добавила она.
— За очередным твоим нагоняем?
— Может, и так.
— Ну и ладно. Чашка, право слово, хороша, — согласился я.
Поделиться книгой: