Помоги проекту - поделись книгой:
Станет ли она снова прекрасной? Я припомнил истории о волшебных превращениях: о Белом Медведе, о свадьбе Гавейна, о Психее и Амуре… Я наклонился и поцеловал ее в губы долгим, мягким, нежным, свободным от страсти поцелуем.
Ее веки затрепетали и закрылись. Легкая улыбка играла на ее губах; она спала, словно и не просыпалась. Я оставил ее там, простую женщину, спящую среди роз.
Семь полных лет прослужил я в Эльфийской Стране. Я играл на эльфийских пирах и спал с королевой эльфов.
Она послала за мной вскоре после той игры. Она сама открыла мне дверь, не произнося ни слова. Она молчала всю эту ночь, отказывая себе в том, в чем было отказано мне. Она умела быть доброй, когда хотела. За все оставшиеся годы здесь я не произнес ни звука.
Эльфы с тех пор относились ко мне уважительно, обращаясь ласково как умели, а кое-кто даже почтительно. И вместе с тем они разговаривали между собой, никогда не стесняясь моего присутствия, словно я был кем-то вроде любимой гончей. Молча, все время молча, слушал я слова эльфов, их загадки и поэмы, их ссоры и споры, их игры и кокетство. Теперь я знал загадку Чаши Короля; я вообще знал теперь о них куда больше, чем они предполагали. Я знал тайны их мира и их труды; но это знание совсем ни к чему человеку Земли. Теперь я знаю, кто тот Король в лесу, и знаю о его последней битве; но если я вплету это знание в свои песни, кто поверит мне?
Я научился в присутствии королевы терпению и сдержанности. Когда исчезла иллюзия, что слова — мое оружие против нее, я узнал, что значит брать ответственность за чужой выбор и не иметь собственного. Это она выбирала темы будущих историй; это она рассказала, что моя служанка на самом деле была подменышем, что ее вырастил Охотник, а после его ухода о ней «заботились», но кто и как, я так и не узнал, а спрашивать знаками мне не позволяла гордость. Я узнал, что голубь справился со своей задачей, что душа рыцаря теперь свободна вплоть до Страшного Суда, что Охотник не солгал мне, поведав окончание истории Элеанор. Но в какой земле и когда жил этот король, узнать мне так и не довелось.
Тело королевы служило мне великим утешением, но вся сладость ее плоти не могла заменить былых бесед с ней.
Я гладил ее лицо, ее волосы, ее шею, позволяя рукам говорить за меня. Ночами, касаясь ее, мои руки ощущали глубже и полнее, чем днем, когда прикосновение только сообщает, горячий предмет или холодный, гладкий или шершавый. Ее тело говорило со мной языками самых разных, удивительных ощущений.
— Томас, — она поймала мои руки и расцеловала их — и ладони, и пальцы, и мозоли от струн. Я скользил сквозь нее, как форель сквозь горный поток, прокладывая путь сквозь свет и тьму в тихую мирную заводь.
Чуть погодя она ускользнула, а я лежал и чувствовал, как прохлада овевает разгоряченную кожу.
— Пора, — сказала она. — Вставай, Томас. Я смахнул пот с груди шелковой простыней и надел свои зеленые одежды. Она взяла меня за руку, подвела к двери комнаты и распахнула ее. Я увидел прекрасный сад, в котором времена года на моих глазах быстро-быстро сменяли друг друга…
— Ох, — прохрипел я. — Нет.
— Путешествие окончено, — проговорила королева, держа меня за руки и неотрывно глядя в глаза. — Дорога вернулась к своему началу.
— Госпожа, — сказал я, — ты навеки останешься, моей музыкой. Только горестно улыбнулась Королева Эльфов.
— Это сейчас ты говоришь так, мой Томас. Но скоро тебя увлечет подлинная жизнь, а эти семь лет окажутся лишь сном, пригрезившимся тебе на Эйлдонском Холме; ты не из тех, кто, вернувшись домой, тоскует и сохнет по прекрасной Эльфийской Стране. Но прежде чем ты уйдешь, мне хотелось бы наградить тебя, Томас.
Я не раз представлял себе этот момент и теперь точно знал, чего просить.
— О прекрасная королева, — сказал я, — лишь об одном прошу, позволь мне взять с собой эльфийского подменыша, ту женщину, которая прислуживала мне.
Но королева только покачала головой.
— Нет, Томас, не бывать этому.
— Госпожа, я готов заботиться о ней, — горячо заговорил я. — Готов смотреть, чтобы она не осталась одна, чтобы не знала нужды и голода…
— Томас, Томас Рифмач… — ответила она мне с неприкрытой болью, — эта женщина не может покинуть Волшебную Страну, как бы ни просил ты об этом. Она с самого детства ела пищу эльфов. Она не сможет вернуться на Землю. — Я молчал растерянно и только горестно смотрел на нее, и она добавила: — Я сама, как сумела, наградила ее за службу. Все оставшиеся годы ей будут сниться только добрые сны. А пробуждение будет встречать ее только заботой и лаской.
— Спасибо, — выдавил я. — О большем я не смею просить.
— Тем не менее ты получишь мой прощальный Дар.
С удивлением смотрел я, как королева срывает яблоко с ближайшего дерева.
— Все в порядке, — успокоила она, — ты его заслужил. Семь лет молчания подготовили твой язык к правде, к великой Правде. Прими этот плод, съешь его и обрети уста, не знающие лжи. А за твой дар убитому рыцарю сила моего нынешнего подарка возросла десятикратно.
Я подержал плод в руке. От него шел крепкий запах вина, гвоздики и свежей зелени летнего утра. Да, с земным яблоком его ни за что не спутаешь.
— Неужели ты думал вернуться домой таким же, как ушел?
— Нет, — сказал я. — Я, конечно, не тот, что был.
— А вот я — все та же. — Она небрежным жестом отбросила волосы со лба, словно не хотела мне этого говорить. Но ты будешь меняться, даже когда узнаешь будущее, как знаю его я. Это — твоя природа, так же как неизменность — моя.
Я отступил на шаг от этой печальной красоты и сказал то, на что никогда раньше не осмеливался:
— Вот почему ты не можешь любить меня? Потому что это значит — измениться?
Королева серьезно и печально смотрела на меня.
— Для этого мне незачем меняться, Томас. Я смотрел на нее во все глаза, не в силах поверить услышанному.
— А теперь делай, что ведено, — приказала королева, — бери и ешь.
Я вонзил зубы в сочную белую мякоть. Я не помню, как жевал или глотал, помню только аромат и вкус плода и то, как в руках у меня осталась крошечная сердцевина.
— Ничего не произошло, — сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать.
— Хочешь — считай так, — усмехнулась она, — пока у тебя не появится повод убедиться, — и пошла меж деревьев. Я отправился следом и скоро увидел ее белого коня и мою Молли, мирно щиплющих травку на поляне.
Мы скакали бок о бок. Мы вместе миновали голую пустыню и вместе спустились в пещеру, по дну которой течет река, разделяющая миры. На берегу стоял человек. Он смотрел на воду и повернулся к нам, только когда мы приблизились почти вплотную.
Я узнал его.
— Приветствую тебя, Королева Эльфов, — голос его раскатисто прозвучал под сводами пещеры.
— Приветствую тебя. Король Грядущих Лет, — отозвалась она.
— Человек с Земли, — молвил Король, — я рад, что ты возвращаешься. Поклонись от меня солнцу и луне, и зеленому листу, когда снова ступишь в Срединные Земли. Не забывай меня. Рифмач, ибо мы еще встретимся.
— Я не забуду тебя, брат, — ответил я.
Мы оставили его на берегу реки, пересечь которую ему не суждено пока, смертной реки, шептавшей о тепле, старых битвах и старых ранах. Теперь и я слышал их — все песни, что когда-либо пели мужчины и женщины моей родины — слышал и понимал, и забывал их за время этого пути сквозь дни, годы, удары сердца.
Мы пересекли реку, а когда начали подъем, навстречу нам пахнуло холодным воздухом. Я задохнулся от неожиданности, едва узнал его.
То был запах Земли.
Часть третья
МЭГ
Не люблю я, когда замечают, что слух у меня уже не тот, но куда же денешься, правда, она правда и есть. Хотя старый человек и по-другому может узнать, что да как. Пес у огня напрягся, уши навострил, но не встревожился и к двери пошел спокойно, так я поняла, что не чужой пришел, еще раньше, чем гость в дверь колотить начал.
Распахиваю я дверь и вижу, на что уж и надеяться перестала: стоит мой Том, Томас Рифмач, жив-здоров и разодет в зеленое, ровно князь какой. И я, дура старая, стою перед ним и плачу.
— Том, — говорю, — Том, а мы уж думали, ты мертвый!
А он молчит, только объятия мне навстречу раскрыл. Я и забыть успела, какой он высокий, щекой к нему прижалась, и пахнет от него травами, каких я за всю жизнь не встречала. Теплый. А сердце стучит часто-часто.
Наконец я из объятий его высвободилась. Но он, все одно, не отпускает меня, за руки держит и рассматривает то так, то эдак. А я на него смотрю, а вид-то у него странный, нездешний, и от роскоши прямо глаза слепит.
— Мэг, — говорит, — какая ж ты красивая!
— А ты все такой же! В холмах сгинул, и ни словечка от тебя за все годы, а теперь подлизываешься, чтоб я тебя, значит, так вот и простила.
Я болтаю себе без умолку, а сама думаю: странный явился, тихий, то ли ошарашенный, то ли изголодавшийся какой. Страшновато: а ну как дух,
Врагом насланный. Где был — неведомо, да и вообще ничего не сказал толком. Ну в свое время сам все расскажет. И я решила говорить с ним, как со всяким гостем. Когда б и откуда ни шел — с холмов или из замка — пришел он ко мне, и я уж буду такой, какая есть.
— У нас только овес и остался, вот, если хочешь, можешь помочь месить, тут ты как раз вовремя. Только одежду смени, а то больно хороша она у тебя. Вещи твои старые я сберегла, не все, правда, вон, в дубовом сундуке лежат. Смейся, коли хочешь, только не смогла я с ними расстаться.
— Над чем же смеяться? — это он мне. — Я ведь не сказал, когда вернусь. И не было меня, наверное… довольно долго?
Я прямо похолодела, заслышав такие речи.
— Полных семь лет прошло, сердечко мое, — отвечаю, — семь лет, до денечка, с той поры, как ты ушел в Эйлдонские Холмы и не возвратился больше.
— Полных семь лет, — повторяет он. — А не семь дней, часом? И не семь недель? Она сказала, что выполнит обещание, но она плохо понимает, что такое время… Я все надеялся, что она ошибется.
«Она сказала»! Очень мне не хотелось спрашивать, но куда денешься.
— Том, — говорю, — милый мой, где ж это тебя носило?
Он сжал мои ладони в своих.
— Она сказала, все тамошнее покажется мне сном, а я не мог понять, почему, раз я прожил там столько времени. А как только вернулся, вдохнул запах палых листьев на склонах холмов, увидел тебя и твои руки в морщинах, и стол этот, а в трещины мука набилась… и тамошнее стало ненастоящим, словно его и не было никогда — нет, словно его и быть не могло.
— Может, так оно и есть, — осторожно говорю я. Он всегда был скор на выдумки; а после этих приключений, гляжу, у моего Рифмача мудрость прорезалась, как у настоящего поэта. — Ну, сделанного не воротишь. Иди-ка, садись. По-моему, поесть чего-нибудь тебе не помешает.
Не знаю, что тут смешного, только он расхохотался. Сел, а потом опять как вскочит.
— Дай-ка я сначала сниму эту нелепую одежду.
— Очень даже красивая одежда, — одернула я его, — и на диво тебе к лицу. Погоди, пусть Гэвин на тебя поглядит — то-то глаза вытаращит.
— Ох, слава Богу, — Том мой вздыхает облегченно, — значит, он жив. А я спрашивать боюсь —. ты ведь ничего про него не сказала — вдруг, думаю…
— Или ты смотреть разучился? — говорю, а сама подаю ему сыр, овсяные лепешки и яблоки. — Вот же его палка, на виду стоит, и корзинка, значит, он плетет, я-то не умею.
Если бы Гэвина не было, все стало бы по-другому. Томас мог бы вообще вернуться к пустому дому…
— Мэг, — говорит он, — прости меня. Конечно, все было бы по-другому.
— За что простить-то? — отвечаю я сердито. Я не то, что Гэвин, зря ворчать не буду, только кому же понравится, коли его мысли читают. — Чем по пустякам прощения просить, ешь-ка лучше.
Он послушно начал резать яблоко. Изрезал тоненькими ломтиками, а есть не торопится.
Он, наверное, раньше меня услышал, что Гэвин идет. Плечи расправил, крошки с колен смахнул и вообще жевать перестал.
Гэвин идет себе, насвистывает «Не опоздай на свадьбу», это из старых песенок Тома, открывает дверь и мне кричит. А Тома он, значит, пока не видит, глаза у него со света еще не привыкли.
— Мэгги, ты же сама сколько раз говорила, что если одна дома, так запираться будешь.
— Так не одна я сегодня, — отвечаю, а Томас на нас обоих глазами так и зыркает.
— Кто у нас? — Гэвин поворачивается и замирает, как громом пораженный, а потом говорит тихо-тихо, словно какую зверушку в холмах выслеживает:
— Томас, это ты, паренек?
— Кому же еще быть, — Томас стоит, не шелохнется. Гэвина он всегда побаивался. Муженек мой меж тем поближе подбирается.
— Долгонько же тебя не было — набралось, поди, чего нам порассказать. Знаешь, что мы-то думали…
— Да, — голос у Тома напрягся, — знаю. Мэг мне рассказала. И за это тоже прошу прощения. Я непременно послал бы вам весточку, если б мог.
— Ну годы не слишком плохо с тобой обошлись,
— Гэвин ворчит немножко, сердится, что Томас от рассказа увернулся. Не каждый день воскресают из мертвых; каждому интересно узнать, как это делается. Гэвин повесил плащ сушиться и сел к огню руки отогреть.
— Спасибо, — только и сказал Том и опять принялся за яблоко.
— Женщина, поди? — вроде как между прочим спрашивает Гэвин.
— Да. Женщина.
— Красивая, надо полагать?
— Очень.
— И богатая.
— Точно.
— Чего ж тогда ты от нее ушел?
— Мне домой хотелось, — тихо говорит Том.
— Домой, — повторил Гэвин и вроде помягчал малость. — Она, что же, чужая была?
— Гэвин, — перебила я его, — оставь мальчика в покое. Том, ты вроде хотел переодеться. Пойдем-ка. — Я вынула его вещи из сундука, сунула их ему и выпроводила за дверь.
Гэвин сидит, ему вслед смотрит.
Поделиться книгой: