Статьи из книги ' Цивилизация перед судом истории'

Однако греко-римский мир ни в какой момент своей истории не охватывал всего человечества в целом. Всегда рядом с ним бок о бок существовали другие общества, и некоторые из этих обществ рассматривали книгу с совершенно противоположной стороны. В сирийском обществе, к которому принадлежали и иудеи, книга определенно не считалась простой памяткой для разговора или дискуссии. Ее почитали как откровение Бо-жис: священный предмет, в котором каждый знак и каждая буква написанного текста имели магическую силу и от этого неизмеримую ценность.

Одна из странностей истории заключается в том, что наш традиционный путь изучения греческой и латинской классики унаследован от иудейского мсгюда изучения Закона и Пророков. Другими словами, мы общаемся с греческими и латинскими книгами абсолютно не так, как они использовались и как были задуманы их авторами и чтецами в те времена, когда были созданы,

Наш талмудический1 способ изучения книг имеет свои преимущества, столь очевидные, что нет смысла здесь о них говорить. Если однажды вас вымуштровали в таком духе, вы до конца жизни будете читать все тщательно и подробно, а это, без сомнения, лучше, нежели читать на ходу, как газету по дороге на работу. Это урок, который не следует забывать никогда, по это не последний урок, который преподаст нам греко-римская цивилизация. Нельзя ограничивать себя этой узкой и обманчивой перспективой, которая составляет отрицательную черту столь детального, тщательного талмудического изучения священных книг или классиков. Талмудический подход несет в себе два порока. Он склоняет к тому, чтобы воспринимать книгу как вещь в себе - нечто статичное и мертвое, вместо того чтобы видеть в ней то, что есть в действительности, - материальный след или эхо, отголоски человеческой деятельности (ибо интеллектуальные действия есть столь же аутентичная форма деятельности, как волевые усилия иди физическая энергия). Второй порок есть практически то же самое, но выраженное более общими или философскими понятиями. Талмудический метод изучения предрасполагает к тому, чтобы рассматривать жизнь в категориях книг, а не наоборот. Противоположный метод - греческий под

* См М ч г г е у С. С. Сгеек 51и(Пе5 (Оксфорд. "Кдарендоп пресс", 1946) "Введение в курс греческой литературы". Эта работа проф. Мэрроя изначально была прочитана студентам Оксфордского университета как лекция и я подготовительном" курсе перед курсом *1д1егае Нитап1огея", Лекция, лежащая в основе данной статьи, была следующей за лекцией проф. Мэррея.

42

ход - заключается в том, чтобы изучать книги не только ради изложенного в них, но и как ключ к жизни тех, кто их написал.

Если бы кто-то попытался, избрав талмудический, а не эллинский подход, сконцентрировать свое внимание на каком-либо конкретном периоде греческой или римской истории ради одного из знаменитых литературных трудов, дошедших до нас, его видение истории было бы сильно искажено, ибо сохранность одних памятников греческой и латинской литературы и утрата других была обусловлена известными историческими причинами; и эти причины не имеют ничего общего с вопросом о том, насколько эпоха, литература которой дошла до нас, более значима, нежели эпоха утраченной литературы.

Чтобы показать, чтб я имею в виду, отвлечемся на минуту от латинских книг, дошедших до нас, и обратим внимание на сохранившиеся греческие, Если посмотреть список сохранившихся греческих книг, будет видно, что большинство из них написано в один из двух периодов, разделенных между собой примерно тремя веками. Наиболее известные - в основном "классики" - написаны за период, охватывающий не более пяти-шести поколений и заканчивающийся поколением Демосфена (то есть примерно между 480 и 320 годами до н.э.)2. Но есть и другая группа, дошедшая до нас, которая начинается с I века до н.э. трудами таких писателей, как Ди-одор Сицилийский и Страбон. Эта более поздняя группа греческих авторов, пожалуй, обширнее, нежели более ранняя, и включает такие известнейшие имена, как Плутарх, Лукиан, Арриан, Эпиктет и Марк Аврелий3. По существу, вся дошедшая до нас греческая литература берет начало либо в "классической", либо в "имперской" эпохе. От промежуточной "эллинистической эры"4 сохранились либо очень краткие, либо отрывочные, фрагментарные работы.

Почему это так? Подбор на первый взгляд кажется случайным, но нам, к счастью, известна его причина. Причина в том, что при поколении Августа греко-римский мир. к тому времени уже разваливавшийся в течение четырех веков, до 31 года до н.э.5, сделал отчаянную попытку, имевшую временный успех, собраться воедино. Психологически эта попытка приняла форму ностальгии по прошлому, которое уже казалось золотым веком, когда жизнь была счастливее и роскошнее, чем в последние века дохристианской эры. Люди, жившие тогда и ощущавшие эту ностальгию, искали утешения в архаизме, в преднамеренных попытках искусственно восстановить прошлое счастье, красоту и величие. Это архаистическое движение "имперского века" нашло свое отражение в религии и литературе, В литературе оно привело к отказу от современного "эллинистического" стиля ради изучения и воспроизведения более древнего классического, аттического6 стиля и к абсолютному безразличию к тем книгам, которые не были либо классическими оригиналами, либо, напротив, ультрасовременными неоаттическими подражаниями.

Именно этим можно объяснить, почему сохранившаяся греческая литература почти исключительно представляет либо "имперский век", либо "классический век" и почему промежуточный "эллинистический век" по большей части выпадает из этого ряда. Однако для историка это не означает, что "эллинистический век", мол, не стоит того, чтобы его изучать. Как раз напротив, историк думает про себя: такая разница в ощущении счастья, удачи и цивилизации между греко-римским обществом последнего дохристианского века и греческим обществом V века до н.э. есть нечто поразительное и - жуткое, ибо люди последнего дохристианского века

43

были явно правы. Действительно, в промежуточный период имел место чудовищный регресс, невероятный спад. Каким образом и почему этот спад произошел? Историк видит, что греко-римское общество достигло временного подъема во времена Августа после битвы при Акции. Он видит также, что предшествовавший этому надлом начался с развязывания Пело" поинесской войны четырьмя веками ранее. Для пего, историка, насущным становится вопрос: что же именно сбилось в общественном механизме в V веке до н.э., продолжаясь до I века до н.э.? Так вот, решение этого вопроса может быть найдено лишь в том случае, если греческая и римская история будет подвергнута исследованию как единое, неделимое целое. Таким образом, с точки зрения историка, дефект нашей традиционной программы в том, что она предусматривает обязательное изучение трудов Фукидида как первой главы этой истории и трудов Цицерона как последней главы7, но нимало не побуждает к изучению промежуточных "глав", ибо они не отражены в каких-либо освященных, канонических, "классических" трудах греческой или латинской литературы. А между тем, если эти промежуточные "главы" опущены, труды Фукидида и Цицерона превращаются в отдельные бесформенные обрывки истории крушения, из которых невозможно ни сложить целостную картину краха, ни воссоздать истинный вид корабля-общества.

Представим себе гипотетическую параллель в истории нашего собственного общества. Нарисуем картину последствий войны', где и Великобритания. и конгинентальная Европа разрушены до основания, так что в колыбели Западной цивилизации - ее европейском доме, пришедшем в упадок, - уже ничего никогда происходить не будет. Эта гипотетическая картина Европы перед концом XX века соответствует реальной картине истории Греции, последнего века до нашей эры. Теперь предположим, что "англосаксонской" ветви Западной цивилизации удалось каким-то образом выжить - искалеченной, чахлой, одичавшей - в заморских англоязычных странах. Далее, нарисуем мысленно картину того, как американцы и австралийцы пытаются спасти остатки европейского культурного наследия, в особенности сохранить чистоту английской речи и английского литературного стиля. Что они сделают в такой ситуации? Они декретируют, что единственный "классический" вариант английского языка - это язык Шекспира и Милтона8; они будут преподавать лишь этот вариант языка в своих школах и писать только на нем - или, вернее, на том, что они СЧИТАЮТ языком Шекспира и Милтона, - в своих газетах и журналах. И поскольку жизнь станет достаточно тяжелой и жестокой, а книжный рынок сильно сузится, они позволят всей английской литературе промежуточного периода - от Драйдена до Мэнсфилда9 включительно просто исчезнуть* .

Такова, мне кажется, точная аналогия, в известных нам понятиях, того, что на самом деле произошло с греческой литературой. Но представим себе, что то же случилось и в наше время; предположим, что по той или иной причине вся английская литература, от Реставрации до поствикторианской10 эпохи включительно, была бы дискредитирована и забыта, - разве логично было бы предположить, что XVIII и XIX века, когда была

Локция, на которой основана эта статья, б1^ла прочитана в пе-риод между войнами (1918-19:19"

В тот момент, когда писались эти строки, автор не миг предположить, что доживет до премени, когда его умозрительная фантазия частично сбудется

44

создана ббльшая часть этой литературы, не имели никакого значения в истории Западного мира?

Вернемся теперь к латинским книгам. Я попрошу моих читателей рассматривать латинских "классиков" -' хотя концепция, кигорую я хочу предложить в отношении этой литературы, может на первый взгляд удивить - как дополнение к дошедшим до нас греческим трудам "имперского века", кгэк вариант греческой литературы в латинском одеянии. Наиболее ранние из существующих полных трудов на латыни, сохранившиеся пьесы Плавта и Теренция, представляют собой явные переводы "эллинистических" греческих оригиналов11. И я должен сказать, что в более тонком смысле вся латинская литература, включая даже такие шедевры, как поэмы Вергилия, является вариантом греческих оригиналов, переведенных на латынь. В конце концов, я мог бы подкрепить свой ДйвйД цитатой из одного из самых известных латинских поэтов. Правда, цитата настолько избитая, что я с трудом заставляю себя ее привести: "Покоренная Греция пленила своего дикого покорителя и познакомила неотесанного латана с искусством" ("Сгеес1а сар1а Гешт у1с1огет сар11 е1 аг1ев 1п1аЫ адгеаН Ьа1ю")12.

Мы все зияем эти строки и знаем, что это верно. Чисто лингвистические различия между латынью и греческим языком нисколько не разрушают литературного стиля и не образуют разрыва в истории литературы. В конце концов, наша собственная современная западная литература создается на десятках различных национальных языков - итальянском, французском, испанском, английском, немецком и др., - и тем не менее никому не придет в голову сказать, что это совершенно различные отдельные литературы и ччо каждая из них стала бы тем, что она есть, если бы не было постоянного - столетиями - взаимообмена между этими современными друг другу западными разговорными языками. Данте, Шекспир, Г?те и другие гиганты - все они являются выразителями литературы единой и неделимой. Различия между лингвистическими средствами не имеют решающего значения. Латинская литература так относится к греческой, как, я бы сказал, английская к итальянской или французской.

Давайте посмотрим на соотношение между латинской и греческой литературой в другом ракурсе. Воспользуемся сравнением с волновым движением и представим греко-римскую цивилизацию как движение в духовной среде - выделение духовной энергии, которая излучается из источника первичного вдохновения в Греции и распространяет свое влияние но-вне, действуя во всех направлениях, концентрическими волнами; природа волнового движения такова, что, проходя череч сопротивляющуюся среду, волна слабеет, и тем меньше ее энергия, чем дальше она распространяется от источника излучения, пока в конечном итоге, пройдя определенное расстояние, волна не затухает совсем. А теперь попробуем проследит!" направление волны греческой литературы на ее пути за пределами Греции.

В самом начале, вблизи от дома, мощь волны столь велика, что она несет с собой и сам греческий язык. Когда Ксанф Лидийский в V веке до н.э. принялся за написание истории в греческом стиле, он позаимствовал не только стиль, но и греческий язык13, и даже совсем вдали от источника. Однако в том же направлении в Каппадокии в IV веке христианской эры влияние греческой литературы столь сильно, что она по-прежнему влечет за собой и греческий язык. Каппадокийцы - Григорий Назианзин и др. - воспользовались этим чужим для них языком, пробудившись к литературной деятельности, в IV веке н.э., ибо волна греческого влияния к

45

тому времени только докатилась до них14. Но уже примерно веком позже, когда та же волна, странствуя дальше, достигла Сирии и Армении, она ослабла настолько, что 1речсский язык остался где-ю позади, и литература. созданная здесь в греческом стиле сирищ^мн и армянами, пишется уже не на греческом, а на аосточноарамейском и армянском языках15.

Теперь проследим движение волны в противоположном направлении, не на восток^ а на запад. В этой стороне, достигнув Сицилии, волна еще так сильна, что она просто сметает негреческий язык аборигенов. Насколько нам известно, никаких литературных трудов, написанных на языке сикулов, в Сицилии вовсе не было, как не было и в Малой Азии ничего написано на лиднйском наречии. Греческий язык на столь близком расстоянии пересилил местные языки. Я уже упоминал о труде, написанном по-гречески историком, жившим, в I веке до н.э., - Диодором Сицилийским. Сам Днодор происходил из древних сикулов, а не поздних сицилийцев или греческих колонистов. Его родной город Агириум в самой глубине острова был исконным городом сикулов. там никогда нс было греческих колоний16. Однако же. Диодор, абсолютно естественно, пишет на греческом языке. Правда, в его время существовал вариант греческой литературы на родном языке сикулов и на нем уже начинали создаваться великие произведения искусства. Однако это происходило уже значительно дальше, в центре Апеннинского полуострова в Лации, где волна греческого влияния была слабее. Этот континентальный итальянский вариант греческой литературы создавался в Лации на живом местном латинском языке, который, по-видимому, был почти идентичен вымершему языку сикулов, обитавших в Сицилии17. Когда волна греческого литературного влияния достигла Ла-цин в своем движении на запад, греческий язык остался позади, уступив место жиному местному разговорному языку, точно так же как это было с арамейским и армянским языками при движении на восток - примерно на то жо расстояние.

Концепцию греческой цивилизации как излучения из Греции - четырехмерного излучения в пространстве-времени - можно проиллюстрировать и примерами из истории монетной системы. В IV веке до н.э. при македонском царе Филиппе в покоренной им Фракии, близ горы Пангей, началась разработка золотых и серебряных месторождений10 Из добытого металла чеканилось большое количество монет. Эти деньги служили не только для подкупа политиков и чиновников греческих городов-государств полуострова; они распространились также на северо-запад, в глубь континентальной Европы. Монеты Филиппа переходили из рук в руки, их копировали один за другим монетные дворы варваров, и. наконец, эта монетная волна пересекла Ла-Манш, разлившись по Британским островам. Нумизма-тан удалось собрать почти полные серии этих монет, от оригинальных выпусков Филиппа IV века до н.э. до британских копий, отчеканенных двумя-тремя неками позже. (Такое расстояние волна смогла пройти за несколько веков.) В наших музеях есть несколько таких серий, и те черты, которые мы отметили в движении литературной волны, проступают еще ярче в волне монетной. Пока она движется, все дальше удаляясь в про-С1ра[[ствс от первоначального места эмиссии и все дальше отстоя во времени от первоначальной даты выпуска, она все более и более слабеет. Ла-ти|]скнй вариант греческой литературы ощутимо ниже уровнем, нежели оригинал; и точно так же, только в еще более гротескной форме, британские имитации монет царя Филиппа хуже оригинальной чеканки. В самых поздних по времени и дальних по месту изготовления копиях профиль ма

46

кедонского царя и греческая надпись дегенерировали настолько, что превратились в бессмысленный узор. Если бы у нас не было возможности сравнить их с промежуточными выпусками, мы так никогда бы и не узнали, что существует некая художественная связь между этими поздними британскими монетами и их македонским оригиналом. Никто бы просто не догадался, что узор на британских монетах когда-то представлял собой надпись на греческом языке, окружающую человеческий профиль.

Прежде чем мы оставим сравнение с волновым излучением, стоило бы вспомнить еще об одной волне греческой цивилизации, имевшей нескадь-ко иное и более неожиданное - а по моему мнению, и значительно более интересное - последствие. Если посмотреть на современный японский шрифт или средневековую китайскую живопись, восходящую, скаэкен, к периоду династии Сун19 то не сразу возникает ассоциация с греческим стилем в искусстве. Действительно, первое впечатление таково, что мы сталкиваемся с искусством, отстоящим от греческого еще дальше" чем от нашего сегодняшнего. И тем не менее если взять какое-либо произведение искусства золотого века Дальнего Востока, скажем, между V и XV веками н.э., то можно провести параллель с движением британских монет последнего века дохристианской эры. То есть мы проследим непрерывную цепь произведений искусства, растянувшуюся назад во времени от П тыс. н.э. и на запад в пространстве от Китая через бассейны Тарима и Окса-Як-сарта, Афганистан и Персию, Ирак, Сирию и Малую Азию, пока не достигнем того же пункта в пространстве и времени, к которому нас привели серии монет, а именно к искусству "классического периода" Греции во времена, предшествовавшие поколению Александра Македонского. И по мере этого движения в кильватере волны японские изображения Будды постепенно, через неощутимые стадии, превращаются в греческие изображения Аполлона20.

Но здесь, разумеется, существует очевидной различие между волной, которая начинается в классической Греции и закапчивается британскими монетами, и той другой, что также начинается в Греции того же периода, но заканчивается японским пейзажем и статуей Бодхисатвы21. В обоих случаях историческая связь между конечным продуктом и его прототипом неузнаваема до тех пор, пока не встанут на свои места промежуточные стадии; правда, эти две кривые, если воспользоваться математическим термином, совершенно различны по своим свойствам.

В сериях монет мы наблюдаем простой случай вырождения. Искусство становится все беднее, постепенно ухудшаясь по мере удаления в пространстве и во времени от Греции IV века до н.э. Другая кривая, направленная нс в Галлию и Британию, а в Китай и Японию, начало имеет сходное. Но по мере того, как греческое искусство "эллинистического" и раннего "имперского" периодов распространяется на восток через пространство исчезнувшей империи персов, достигая Афганистана, оно становится вес более условным, серийным и безжизненным. А затем происходит нечто, похожее на чудо. В Афганистане это дсгенерирующее греческое искусство сталкивается с другой духовной силой, излучаемой из Индии; это одна из форм буддизма - махаяна. И выродившееся греческое искусство, соединившись с искусством махаяны, рождает совершенно новую и ь высшей степени творческую цивилизацию - цивилизацию махамнистского буддизма, которая распространилась к северо-востоку через всю АЗИЮ, став в конечном итоге цивилизацией Дальнего Востока,

47

Тут мы сталкиваемся с одним удивительным свойством этих духовных волн. Хотя их естественная тенденция - ослабевать по мере распространения, тенденция эта может быть нейтрализована и преодолена, если сталкиваются и сливаются две волны, излучаемые из различных центров. Слияние греческой и индийской волн способствовало рождению буддийской цивилизации Дальнего Востока. Но существует еще один пример такого чуда, значительно более близкий нам. Та же греческая волна слилась с сирийской, и именно этот союз дал жизнь христианской цивилизации нашего Западного мира.

Итак, покончим с нашими сравнениями. Это образный метод, позволяющий несколько ярче представить себе историю различных цивилизаций, но он эффективен только до определенной степени. Если отнестись к этому методу слишком серьезно и не отставить его своевременно в сторону, он может стать препятствием к более глубокому проникновению в историю. Метафорическое приложение законов и процессов мира неживой природы к описанию жизненных процессов, в особенности человеческой жизни, сейчас, видимо, особенно опасно, хотя бы из-за того, что стало чересчур модным. Не так давно опасность грозила совсем с другого конца. Мы привыкли думать о процессах неживой природы антропоморфически, что серьезно мешало прогрессу физической науки, до тех пор пока наконец не был отброшен этот привычный антропоморфический, мифологический подход к явлениям неживой природы. Мне кажется, мы отказались от него окончательно. В физической науке мы тщательно оберегаемся от так называемого патетического заблуждения. Хотя, возможно, в попытках избавиться от "патетического заблуждения" мы непроизвольно и неосознанно впадаем в противоположное, "апатетическое заблуждение", ничуть не менее ошибочное22. Поскольку это выглядит и звучит "научно", а все научное сегодня престижно, мы склонны рассматривать людей как бревна или камни, а жизнь в целом - как излучение иди поток протонов и электронов. Сравнение может быть удобным, но я уверен, что этот путь ошибочен. Давайте выберемся из привычной колеи и будем говорить о человеческих цивилизациях в человеческих понятиях.

Итак, как можно в человеческих понятиях описать греческую, или нашу Западную цивилизацию, или любую другую из десяти или двадцати цивилизаций, которые можно пересчитать по пальцам? Я должен сказать, что каждая из этих цивилизаций есть своеобразная попытка единого, великого, общечеловеческого творчества или, если смотреть на нее ретроспективно, после ее завершения, это своеобразный пример единого, великого общечеловеческого опыта. Это творчество, или опыт, есть попытка совершить акт созидания. В каждой из этих цивилизаций человечество, я думаю, пытается подняться над собственной природой - над примитивной человеческой природой, я хотел бы сказать, - к более высокому уровню духовной жизни. Эту цель описать невозможно, ибо никому еще не удалось ее достичь, или, я бы сказал, ни одному обществу нс удалось ее достичь. Возможно, отдельным людям это удавалось. По крайней мере я мог бы назвать некоторых святых или мудрецов, сумевших, мне кажется, в своей личной жизни достичь этой цели; во всяком случае, того, что мне представляется духовной целью. Однако если и существовали отдельные личности, достигшие преображения, то такого явления, как цивилизованное общество, никогда не было. Цивилизация, как мы ее понимаем, - это движение, а нс состояние, странствие, а не убежище. Ни одна из известных нам цивилизаций не достигла своей конечной цели. Никогда на этой

48

земле не существовало Сообщества Святых" В самом цивилизованном обществе, в самые цивилизованные его переходы подавляющее большинство его членов оставались очень близки к примитивному уровню человеческого существования. И ни одному обществу не удавалось удержаться на том гребне духовного развития, которого ему удавалось достичь. Все цивилизации, о которых мы знаем, включая и греческую, уже распались и исчезли, за исключением, пожалуй, нашей нынешней Западной цивилизации, но никто из сынов этой цивилизации, рожденных в нашем поколении, даже не вообразит, что наше собственное общество защищено от опасности разделить общую участь.

Я полагаю, что цивилизации рождаются и развиваются, успешно отвечая на последовательные Вызовы. Они надламываются и распадаются тогда, когда встречают Вызов, на который им не удается ответить. Вполне естественно, что в истории существуют Вызовы, с которыми сталкивалась не одна цивилизация. И греко-римская история именно потому представляет для нас особый интерес, что греческая цивилизация надломилась в V веке до н.э., не сумев найти достойного Ответа на тот самый Вызов, который сегодня стоит перед нашей собственной цивилизацией.

Если мы развернем свиток греческой истории, то увидим, что исследуем и сам этот судьбоносный Вызов, и катастрофическую неспособность найти Ответ на пего. Чтобы представить, в чем же состояло существо Вызова, я должен напомнить выдающиеся события греческой истории до начала Пелопоннесской войны 431 года до н.э. Первое из таких событий - создание городов-государств вдоль берегов Эгейского морд, принесших закон и порядок на место социального междуцарствия, последовавшего за падением прибрежной Минойской империи23. Следующим событием можно считать пресс роста народонаселения в колыбели новой цивилизации - на Ионических островах и в континентальной части Греции - и его несоответствие средствам существования. Третье событие - ослабление этого пресса благодаря колониальной экспансии по всему Средиземноморью:

основание колониальных греческих полисов ни землях варваров24. Четвертое событие - прекращение греческой колониальной экспансии в течение VI века до нл? частично из-за успешного сопротивления жертв экспансии, частично благодаря политической консолидации соперников Греции по колонизации западной части Средиземноморья со стороны Левапта: Карфагенской и Этрусской держав на западе и Лидийгкой империи25, которую сменила значительно более мощная Персидская империя, на востоке. (С точки зрения греков, Персидская империя сама по себе не так была страшна, как финикийцы на своей родине, в Сирии, чей напор усиливался благодаря персидской поддержке26.)

В тот период, который мы считаем наиболее выдающимся веком греческой цивилизации, - конец VI и начало V века до н.э. - сами греки ощущали себя окруженными и стесненными со вге\ сторон. По мнению фу-кидида, со времен Кира и Дария "Элладу теснили со всех сторон в течение долгого времени, вследствие чего в этот период она не добилась каких-либо выдающихся достижений, более -гого, жизнь в городах-государстнах захирела" (Ф у к и д и д. Книга I, гл. 1 7).

А на взгляд Геродота, "три последующих поколения - в годы правления Дария, сына Гистаспа, и Ксеркса, сына Дария, и Артаксеркса, сына Ксеркса27. - были свидетелями того, что Эллада преодолевала больше трудностей, чем выпало на ее долго за все двадцать поколений, предшествовавших вступлению Дария па трон" (Геродот, Книга VI, гл. 98).

49

Но, между прочим, это был тот период, когда греческому обществу удалось решить новую экономическую проблему, вставшую перед ним вследствие прекращения географической экспансии. Следовало решить, как поддерживать жизненный уровень все растущего населения в условиях, когда географический ареал стал неизменным, перестав расширяться. В истории Греции эта проблема была решена путем успешного перехода от чисто экстенсивной к более или менее интенсивной экономической системе: от смешанного хозяйства, предназначенного лишь для местного пропитания, к специализированному хозяйству на экспорт. Эта революция в сельском хозяйстве вызвала общую революцию в экономической жизни Греции, поскольку новое, специализированное сельское хозяйство потребовало дополнительного развития торговли и производства. Исследовать греческую экономическую революцию можно, изучая историю Афин времен Солона и Писистрата28. Эта аттическая экономическая революция исторически соответствует английской промышленной революции на рубеже XVIII и XIX веков н.э., и она действительно разрешила экономическую проблему Греции VI века до н.э. Однако решение экономической проблемы в свою очередь вызвало к жизни политическую проблему, с которой греческой цивилизации справиться не удалось; именно политическая несостоятельность и стала причиной ее распада.

Новую политическую задачу можно представить следующим образом. До тех пор пока экономика каждого из городов-государств была замкнута на ограниченное, локальное потребление, эти полисы могли позволить себе оставаться замкнутыми и в политическом отношении. Локальная суверенность каждого полиса могла вызвать, и вызывала, постоянные малые войны, однако в тех экономических условиях эти войны не несли с собой социальных катастроф. Однако новая экономическая система, рожденная аттической экономической революцией под прессом прекращения греческой колониальной экспансии, была основана на местном производстве для международного обмена. Она могла действовать успешно лишь в том случае, если полисы отказывались от своего экономического местничества и становились взаимозависимыми. А система международной экономической взаимозависимости могла функционировать только в условиях международной политической взаимозависимости; некоей международной системы политического законодательства и порядка, которые ограничивали бы анархическую местническую суверенность отдельных полисов.

Такой международный политический порядок в готовом виде преподносили греческим полисам VI и V веков до н.э. Лидийская, Персидская и Карфагенская империи29. Персидская империя систематически навязывала упорядоченные политические отношения тем греческим полисам, которые она покоряла; а Кссркс попытался завершить этот процесс завоеванием остатков независимых регионов греческого мира. Эти все еще не покоренные греческие полисы отчаянно - и успешно - сопротивлялись Ксерксу, поскольку они справедливо полагали, что персидское господство погубит их цивилизацию. Они не только сохранили свою независимость, но и освободили завоенанные прежде полисы Архипелага и Азиатского материка. Однако, отвергнув персидский способ решения греческой политической проблема, греки-победители встали перед задачей найти какое-то другое решение. Здесь-то они и потерпели фиаско. Одержав победу над Ксерк-сом в 480-479 годах до н.э., они потерпели поражение от самих себя между 478-431 годами до н.э.

50

Греческой попыткой установить международный политический порядок был так называемый Делосский союз, основанный в 478 году до н.э. Афинами и их союзниками под афинским лидерством. Следует мимоходом заметить, что Делосский союз был смоделирован по персидскому образцу30. Это очевидно, если сравнить описание системы, принять которую побуждал полисы афинский государственный муж Аристид в 478 году до н.э., г описанием Геродотом (в книге VI, гл. 42) системы, насаждавшейся в этих же самых полисах персидскими властями после подавления так называемого Ионийского восстания31, лет за пятнадцать до того. Однако Дедос-ский союз не смог достичь своей цели. И прежняя политическая анархия в отношениях между суверенными, независимыми греческими полисами разгорелась с новой силой уже в новых экономических условиях, что сделало эту анархию не просто пагубной, но смертельной.

Период распада греко-римской цивилизации в результате неспособности заменить международную анархию некоей международной законностью и порядком составляет историю четырех веков - с 431 по 31 год до н.э. После четырех столетий невзгод и экспериментов наступил период частичного временного расцвета во время правления Августа. Римскую империю, которая на самом деле была международной лигой греческих и других, связанных с ними в культурном отношении, полисов32, можно рассматривать как запоздалое решение той проблемы, с которой нс справился Делосский союз. Но эпитафией Римской империи будет фраза "слишком поздно". Греко-римское общество почувствовало раскаяние лишь после того, как нанесло себе смертельные раны своими собственными руками. Римский мир был миром от изнеможения, миром I ^созидательным и уже поэтому непостоянным. Это был мир и порядок, опоздавший на четыре столетия. Чтобы понять, чем была Римская империя и почему она распалась, следует внимательно исследовать историю тех унылых четырех веков.

Я пришел к заключению, что мы должны рассматривать историю тех времен в целом. Только в этом случае она проливает свет на нашу собственную ситуацию в нашем собственном мире, в наши дни. И если удается в лучах этого света что-то разглядеть, то увиденное, поверьте опыту (ехрег1а сгеае), оказывается на удивление поучительным.

УНИФИКАЦИЯ МИРА И ИЗМЕНЕНИЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЫ

Осведомленность - это наркотик для воображения: оттого лишь, что каждый школьник на Западе знает, что заокеанские открытия, сделанные западными мореплавателями около четырех с половиной веков назад, есть эпохальное историческое событие, взрослые умы склонны принимать все последствия этого как нечто само собой разумеющееся. Поэтому, адресуясь к западной публике, я не буду просить извинения за то, что скажу, сколь драматичны и революционны были последствия этого подвига наших отважных предков, пересекших океан. Этот подвиг вызвал не что иное, как полную трансформацию мировой карты разумеется, не в физическом смысле, но в смысле "расклада" человечества на том отрезке земной поверхности, на котором оно обитает и который обычно называли ойкуменой,

Это изменение всей среды обитания человека будет моей первой темой, которая, однако, приведет нас к двум другим. Внешние изменения какой-либо величины обычно вызывают соответствующую перестройку человеческих 01 ношении; и в самом деле, оглядевшись внимательно вокруг, мы увидим, что у большей части человечества последствия тех путешествий-открытий, какими бы недавними они ни были даже в саном мелком историческом масштабе, уже вызвали решительные изменения в перспективном взгляде на историю. Это и будет моей второй темой, но она вновь потянет за собой новую, обнажив один парадокс. То большинство человечества, о котором я упоминаю, находится, разумеется, вне Западного мира, и парадокс состоит в том, что мы здесь, на Западе, остались единственными во всем мире, чей взгляд на историю все еще находится на "до-Васко-да-Гамовском" уровне1. Лично я не считаю, что этому допотопному западному взгляду на историю суждено долго оставаться неизменным. Не сомневаюсь, что и нам в свою очередь предстоит переориентироваться, и в нашем случае это состоится в прямом смысле этого слова. Но зачем же ждать, пока Исгория, подобно какому-нибудь прусскому солдафону позапрошлою вгка, схватит нас за шиворот и повернет нам голову прямо? И хотя наши соседи были недавно научены именно таким способом, неприятным и унизительным, мы должны справться успешнее, ибо нам не удастся сослаться на то, что нас захватили врасплох, как их. Факты смот-ряг нам в лицо, и, если чуть напрячь историческое воображение, можно предвосхитить то принудительное обучение, что нам предстоит. Греческий философ сюик Клеанф2 обращается к Зевсу и фортуне с мольбой даровать ему способность следовать за ними по собственной воле не отступая;

"ибо, - добавляет он, - если я упаду духом или восстану, мне все равно придется пройти этот путь".

Итак, у1лубимся в предмет нашего разговора, напомнив себе о революционном изменении карты мира.

Извес-пю, чго человечество по своей природе склонно - всегда и везде - к опасному преувеличению исторического значения современных ему собыгий вследствие того, что они важны лично для того поколения, которое охвачено этими событиями. И все-таки я рискну предположить,

52

что когда век, в котором мы сейчас живем, останется достаточно далеко позади, чтобы будущие историки могли его рассмотреть в более широкой перспективе, то конкретное, современное нам событие, о котором мы ведем речь, встанет над горизонтом прошлого, как горный пик над равниной. Под выражением "век, в котором мы живем" я подразумеваю последние пять-шесть тысяч лет, за которые человечество, существовавшее до того уже по крайней мере 600 тысяч лет, добилось того скромного уровня социальных и нравственных достижений, которые мы называем "цивилизацией". Я называю недавнее изменение карты мира "современным", ибо те четыре или пять столетий, в течение которых оно совершается, являются лишь мгновением на временнбй шкале, что раскрыли перед нами геологи и астрономы нашего времени. А когда я пытаюсь представить себе перспективу, которая откроет события последних пяти-шести тысяч лет будущим историкам, я думаю о тех, кто будет жить на 20 или ] 00 тысяч лет позже нас, принимая на веру утверждения современных западных ученых о том, что жизнь на этой планете существует уже около 800 миллионов лет и что планета будет обитаема по крайней мере столь же долго (если, конечно, чрезмерное развитие западного технологического "ноу-хау" не оборвет историю на полуслове)3.

Если мое притязание на историческое значение рассматриваемого события покажется слишком нескромным, то давайте вспомним, каким экстраординарным было это изменение карты мира. Оно имеет, я бы сказал, два аспекта, причем второй из них особенно сенсационен. Во-первых, начиная с 1500 года (будем считать в привычных понятиях нашей эпохи) человечество объединилось в единое всемирное общество. От зарождения истории до примерно этого времени земной дом человечества был разделен на множество изолированных жилищ' начиная с 1500-х годов человеческий род стал жить под одной крышей. Это было совершено велением Божиим с помощью человеческой деятельности, и вот здесь-то мы подходим к поистине сенсационному заключению. Исполнителем этого революционного шага в жизни человечества могло быть любое из различных обществ, представленных на карте мира в тот момент, когда сей шаг совершился, но конкретное общество, которое его реально сделало, как раз наименее соответствовало цели*

Пытаясь вырваться из привычной западной мыслительной установки и посмотреть на эту проблему с менее эксцентричной точки зрения, я стал спрашивать себя, кто из незападных известных деятелей, живших во время, когда несколько групп западных мореплавателей пустились в рискованное предприятие по объединению мира, был в самом центре мира и был самым осведомленным наблюдателем; и я нашел такого человека в лице императора Бабура4. Бабур был потомком Тамерлана в пятом поколении, то есть потомком того самого трансокеанского завоевателя, который предпринял последнюю попытку объединить мир путем сухопутных вылазок из континентального центра5. Во время жизни Бабура (1483-1530) Колумб достиг Америки, следуя морем из Испании, а Васко да Гама - Индии, следуя из Португалии. Бабур начал свой жизненный путь как правитель Ферганы в долине Яксарта: маленькой страны, которая была центром ойкумены со II века н.э.6 Бабур завоевал Индию 22 года спустя после того, как Васко да Гама прибыл туда морем. Наконец, что не менее важно, Бабур был писателем, его великолепная автобиография на родном для него тюркском языке отражает недюжинный ум и проницательность.

53

Каков же был кругозор Бабура? К востоку от Ферганы он включал в себя и Индию и Китай, а на западе простирался до отдаленных родственников Бабура османских турок7. Бабур учился у турок военному искусству и восхищался их преданностью исламу и доблестью в распространении ислама. Он называет их "Гази Рума"8: счастливыми воинами, которым удалось то, в чем с треском провалились примитивные мусульмане-арабы, то есть ему удалось отвоевать для ислама родину восточноправославного христианства. Мне не удалось найти ни одного упоминания о западном христианстве ни в мемуарах Бабура, ни в исчерпывающем географическом указателе при великолепном переводе г-жи Беверидж9. Разумеется. Бабу-ру было известно о существовании франков10, поскольку он был образованным человеком и хорошо знал свою исламскую историю. Если бы у него был случай упомянуть о них, он, вероятнее всего, описал бы их как жестоких, но не стойких неверных, живущих в отдаленном уголке мира, на самой западной оконечности одного из многих полуостровов Азиатского континента" Примерно за четыреста лет до его времени, продолжил бы автор, эти нарвары предприняли дьявольскую попытку вырваться из своего тесного и неприютного уголка на широкие и богатые просторы Рума и Дар-уль-Ислама11. Это был критический момент для судеб цивилизации, но неотесанные агрессоры были остановлены гением Саладина12, а к их военным неудачам прибавилось сокрушительное моральное поражение, когда христиане Рума, столкнувшись с необходимостью выбора между двумя возможными будущими повелителями, избрали традиционный путь, предпочтя "тюрбан Пророка" "Папской тиаре" и приняв благо османского мира13.

Создается впечатление, что прибытие кораблей франков в Индию в 1498 году, за двадцать один год до первого набега самого Бабура в Индию в 1519 году, ускользнуло от внимания Бабура, если только его молчание не объясняется не столько незнанием, сколько ощущением, что блуждания по свету этих морских цыган недостойны упоминания историка. Так что же, этот, как будто образованный трансокеанский ученый и человек дела не заметил предостережения в плавании португальцев вокруг Африки? Неужто он не сознавал, что покорители океана, франки, обошли ислам с фланга и зашли ему в тыл? Да, я думаю, что Бабур был бы страшно удивлен, если бы ему сказали, что та империя, которую он основал в Индии, вскоре перейдет от его потомков к франкским преемникам. Он не имел даже отдаленного представления о тех изменениях, что произойдут в мире между его поколением и нашим сегодняшним. Но все сказанное не ставит под сомнение ученость Бабура; это еще один пример странности в определении приоритетного события в истории нашего времени.

С 1500 года карта ойкумены действительно преобразилась до неузнаваемости. До тех пор она представляла собой полосу цивилизаций, охватывающую Старый Свет от Японских островов на северо-востоке до Британских островов на северо-западе: Япония, Индокитай, Индонезия, Индия, Дар-уль-Ислам, Православный Христианский мир Восточной Римской империи (Рум) и другой Христианский мир на Западе. Хотя эта полоса как бы провисала в середине от северной умеренной зоны к экватору и поэтому проходила через довольно широкое разнообразие климатических зон и природных особенностей, социальная структура и культурный характер этих обществ были на удивление единообразны. Каждое из них состояло из массы крестьян, живших и работавших почти в тех же условиях, что и их предки на заре агрокультуры где-то за шесть - восемь тысячелетий до

54

того, и ничтожного меньшинства правителей, обладавших монополией на власть, избыточное богатство, праздность, знания и мастерство, которые в свою очередь умножали их могущество. В Старом Свете существовали одно или два еще более ранних поколения цивилизации того же типа14. В 1500 году некоторые из былых цивилизаций еще хранились в памяти, в то время как другие были забыты (и вынесены снова на свет современными западными археологами). В тот же период в Новом Свете существовали две цивилизации такого же типа, неизвестные в Старом Свете и едва знакомые между собой15. Живые цивилизации Старого Света контактировали друг с другом, однако не настолько близко, чтобы почувствовать себя членами единого общества.

Их контакт в том виде, в каком он существовал до 1500 года, осуществлялся и поддерживался по двум различным линиям коммуникации. Существовал морской путь, который более поздним поколениям западных людей будет известен как маршрут пароходной компании "Пенинсулар энд ориснтал стимшип Ко." из Тилбери в Коуби. С 1500 года и практически до недавнего времени, что сказалось и на жизни моего прадеда, командовавшего одним из пассажирских парусников компании "Онорабл Ист-Индиа Ко." (яркое воспоминание детства), ушедшего в отставку до открытия Суэцкого канала и никогда не служившего на паровом судне, этот морской путь по цепи внутренних морей пересекался перешейком между Средиземным и Красным морями или - по-другому - между Средиземным морем и Персидским заливом. В средиземноморской и японской частях этого морского пути движение было зачастую очень оживленным, а примерно со 120 года до н.э. понеслась заразительная волна морских экспедиций, начатая греческими мореплавателями из Александрии, проторившими путь на Цейлон; волна прокатилась на восток до Индонезии и дальше, пока не привела полинезийские каноэ к острову Пасхи16. Тем не менее, при всем риске и романтике этих дозападных первооткрывателей, морской путь, открытый ими, так и не получил первостепенного значения как способ коммуникаций между цивилизациями. Основная линия контактов проходила по степям и пустыням, прорезавшим полосу цивилизаций от Сахары до Монголии.

Для человека Степь была практически морем, только сухопутным, что до самого конца XV века христианской эры делало ее более удобной для общения, нежели соленое безбрежное море. Это безводное море имело свои сухопутные корабли и порты без гаваней. Галеоны степей - это верблюды, степные галеры лошади, степные порты - караван-сараи, промежуточные порты - в оазисах, конечные пункты приписки - на берегах, где песчаные волны "Пустыни" разбивались о "Засеянное": Петра и Пальмира17. Дамаск и Ур18, тамерлановский Самарканд и китайские торговые ряды у ворот Великой Китайской стены. Лошади, бороздящие степь, вместо парусников, бороздивших океаны, были основным средством передвижения, которое связывало отдельные цивилизации, существовавшие в мире до 1500 года, причем связывало в той степени, непрочной и слабой, в какой они действительно поддерживали контакт друг с другом.

В этом мире, как видите, Фергана Бабура была центром мира, а тюрки во времена Бабура были центральным родом в семействе наций. Тгорко-центричная история мира была опубликована уже в наше время последним из великих прозападных османских турок, президентом Мустафой Кема-лем Ататюрком19. Это был блестящий прием для поднятия морального духа своих соотечественников и еще более блестящий пример подлинной

55

исторической интуиции, ибо начиная с IV века христианской эры, когда из степей были ичгнаны последние из индоевропейских народов20, и вплоть до XVII века, увидевшего падение тюркских династий Османов, Сефеви-дов и ТИмуридов, соответственно в Малой Азии, Иране и Индии21, тюрко-язычные народы действительно были краеугольным камнем азиатской дуги, державшей на себе пояс цивилизаций "др-Васко да-Гамовского" периода Все эти двенадцать столетий сухопутные связи между отдельными цивилизациями были под контролем тюркской степной мощи, и из своей центральной позиции в этом "до-Васко-да Гамовском мире" тюрки совершали свои завоевательные нашествия на восток и на запад, на север и на юг, в Маньчжурию и Алжир, на Украину и в Декан22.

Теперь мы подходим к великой революции' технической революции, благодаря которой Запад составил свое состояние, одержал верх над всеми остальными живыми цивилизациями и насильно объединил их в единое общество всемирного характера в буквальном смысле этих слов. Революционное изобретение Запада это использование Океана вместо Степи в качестве основного средства всемирной коммуникации. Передвижение по океану, вначале на парусниках, затем на пароходах, позволило Западу объединить весь обитаемый мир, включая обе Америки Фергана времен Бабура была центром мира, объединенного конным сообщением через пространство степей, но в течение жизни Бабура ценгр мира вдруг сделал неожиданный огромный прыжок Из глубин континента он прыгнул на его крайнюю западную оконечность и, покружив вокруг Севильи и Лиссабо на, устроился на время в елизаветинской Англии23 В наши дни мы наблюдаем, как 31 от ветреный центр мира перепорхнул вновь, на этот раз из Лондона в Нью-Йорк, хотя это перемещение в еще более эксцентричное положение на другом берегу "селедочной лужи" (Атлантического океана) - всего лишь событие местного масштаба, несравнимое по значимости с прыжком времен Бабура из степных портов Центральной Азии к океаническим портам Атлантики. Тот огромный прыжок был вызван внезапной революцией в средствах передвижения. Степные порты были выведены из строя, поскольку океанские парусники вытеснили верблюда и лошадь; а сейчас, когда на наших глазах океанские пароходы выгесняются самолетами, мы можем задать вопрос, не собирается ли центр мира вновь совершить прыжок - и на этот раз столь же сенсационный, как и в XVI веке, - побуждаемый технической революцией, не менее радикальной, чем замена типчака24 Бабура в XVI веке каравеллами Васко да Гамы Я вернусь к этой В01МОЖНОСТИ к концу нашего разговора А пока, перед тем как мы свернем сухопутную карту мира от Бабура и развернем морскую карту, державшую позиции со времен Бабура до наших дней, попробуем сделать перекличку среди отдельных цивилизаций, на которые была разделена человеческая раса до поколения Бабура, и кратко поинтересоваться их историческим мировоззрением,

Однородность, которую эти отдельные цивилизации демонстрируют в сфере культурного развития и социальной структуры, распространяется и на их историческое мировоззрение* Каждое из этих обществ было убеждено в том, что оно единственное цивилизованное общество в мире, а остальное человечество варвары, неприкасаемые или неверные При такой точке зрения очевидно, что по крайней мере пять иди шесть цивилизаций до Васко да Гамы должны были пребывать в заблуждении, а продолжение истории показало, что на самом деле ни одна из них не была права Все варианты заблуждения, без сомнения, в равной мере ошибочны, но

56

они могут не быть в равной мере абсурдны? так что весьма поучительно посмотреть па полдюжины соперничающих и взаимно исключающих версий всеобщего мифа "простого народа" в порядке возрастания пренебрежения здравым смыслом.

Для китайцев их сектор земного шара обозначался как "Поднебесная", иначе все поднебесье, а территория под непосредственным правлением имперского правительства называлась "Срединным царством". Эта точка зрения с невозмутимой уверенностью изложена в знаменитом ответе великого императора Цзяньлуня (правил в 1735-1795 годах) на письмо короля Великобритании Георга III, предложившего установить между монархами дипломатические и торговые отношения.

"Что же до твоей просьбы о том, чтобы аккредитовать одного из твоих подданных при моем Небесном Дворе и доверить ему контроль над торговлей с Китаем, то она противоречит всем традициям моей династии и не может никак быть исполнена... Церемонии и законы наши настолько отличаются от ваших, что если даже твой посланник и усвоит что-либо из них, то и тогда 1 ы не сможешь привить их на твоей чужой для нас почве... Управляя всем миром, я преследую одну цель, а именно; сохранить благое правление и исполнить предназначение Государства... Чужие и дорогостоящие цели меня не интересуют. Я не придаю особого значения вещам экзотическим или примитивным, и в товарах твоей страны мы не нуждаемся"*.

Если бы посланец варваров лорд Макартни разгласил деликатный секрет, что его правитель периодически терял рассудок^, император ничуть бы не удивился. Ни одному варварскому князьку в здравом уме не пришло бы в голову обращаться к "Сыну Неба", как если бы он был ему ровней;

а уж тон составителя британского послания, даже принимая во внимание его невежество, должен был показаться поистине наглым в свете всей истории, как ее понимали Цзяньлунь и его окружение.

Цзяньлунь самостоятельно творил историю, покорив последние из диких кочевых племен Евразийских степей26 и прекратив таким образом дуэль между "Пустыней" и "Засеянным", когорая была одной из основных нитей в ткани истории последних трех тысячелетий. "Сын Неба" достиг этого исторического свершения практически в одиночку. Единственный, кто мог бы претендовать на свою долю учапия в этом процессе, был царь Московский. "Варвары Южного моря" (как китайцы называли западных морских цыган, которых прибило к южному берегу Китая с той стороны) не принимали абсолютно никакого участия в д^гижении этой великой победы во славу оседлой цивилизации. Однако личные достижения государственного мужа и воина Цчяньлуня мало что добавляли к сиянию, исходившему от "Сына Неба" ех оГйсю (по должности). Империя, которой он правил, была самой древней, самой преуспевающей и самой милосердной из всех существовавших политических институтов. Основание ее в III веке до н.э. дало цивилизованному миру цивилизованное правительство, составленное из отобранных на конкурсной основе и в высшей степени культурных гражданских служащих, вместо международной анархии, в которую ввергли человечество отдельные суверенные государства, руководимые по наследству феодальным нобилитетом и развязывавшие постоянные между-усобные войны27. В течение предыдущих двадцати веков этот тщательно

Полный текст см Ф У а и т. Китай и другие державы Оксфорд. Юнивсрсити пресс, Лондон, 1927, приложение.

57

обустроенный мир время от времени давал сбои, но эти сбои всегда оказывались кратковременными, и к концу правления Цзяньлуня последнее из возрождений "Срединного царства" было в своем апогее. В этой политической оболочке сохранилось интеллектуальное сокровище: наследие философских школ, искавших ответы на фундаментальные вопросы метафизики и этики. И сыны "Срединного царства" показали, что их врожденная интеллигентность и искусство управления государством были под стать широте взглядов, которую они проявили, восприняв великую иноземную религию, рожденную в Индии, - махаяну, - для удовлетворения духовных запросов, которым их собственная оседлая цивилизация нс смогла предложить адекватных решений.

Исходя из этих исторических предпосылок, спросим себя, был ли Цзяньлунь не прав, отвечая таким образом Георгу III. Несомненно, многие из моих западных читателей улыбнутся, читая его ответ. Разумеется, они улыбаются оттого, что знают последствия, но что эти последствия доказывают? Только то, без сомнения, что император Цзянтэлунь и его советники не подозревали о том, какую безграничную мощь обрели "варвары Южного моря" благодаря практическому применению новых открытий физической науки. Во время миссии лорда Макартни в Китае было немало образованных людей, причем многим из них, находившихся тогда в цветущем возрасте и при ответственных постах на императорской службе, довелось дожить до того времени, когда Великобритания развязала войну с Китаем и диктовала свои условия под дулам пушек28. Но не доказывает ли такое продолжение истории, что Цзяньлунь был столь же мулр в своей политике необщения, сколь и нс информирован относительно военной мощи "варваров Южного моря"? Его интуиция предостерегла его от приобретения "экзотических и примитивных" британских товаров, а одним из самых экзотических товаров, предложенных британскими купцами императорским подданным, был опиум. Когда власти запретили эту торговлю, как и должно было сделать уважающее себя правительство, варвары воспользовались своим военным преимуществом, чтобы пушечным огнем с моря ввести в Китае британскую торговлю на британских же условиях. Я понимаю, что это весьма упрощенное описание "опиумной войны", но по существу это правда, и единственное, что можно сказать в пользу виновников данного международного преступления, - это то, что с тех самых пор они стыдились своей акции. Я хорошо помню это, надеюсь, искупающее ощущение стыда, переданное мне еще в детстве моей матерью, когда я спросил ее об "опиумной войне" и она рассказывала мне о ней.

Голос Истории, который, как сирена, внушил пекинскому "Сыну Неба" иллюзию, будто он является уникальным представителем Цивилизации с большой буквы, сыграл ту же злую шутку в 1500 году с его "двойником" - царем Московским29. Он также был правителем последнего воплощения мировой империи, которая временами переживала упадок, однако каждый раз неизменно возрождалась вновь. Универсальный мир, установленный Августом в Первом Риме, на берегах Тибра, был вновь установлен Константином при Втором Риме, по сторонам Босфора; а когда Константинопольская империя после троекратного падения и возрождения - в VII, XI и ХП1 веках христианской эры30 - покорилась неверным туркам в 1453 году, скипетр перешел к Третьему Риму - Москве, чье царство, как предполагалось, будет вечным (так должны были думать все благочестивые московиты). Московский наследник Римской державы унаследовал к тому же культурные достижения греческих предшественников Рима; и как буд

58

то этого недостаточно, он был еще и Богоизбранным защитником великой иноземной религии - христианства, принятого языческим греко-римским миром в надежде на духовное возвышение. Наследник Греции, Рима и Христа, а через Христа - Богоизбранного народа Израиля! Призвание Московии выглядело в глазах московитов столь же убедительным, сколь и уникальным.

Если бы притязания царя дошли до внимания "Сына Неба", он, вероятнее всего, воспринял бы их с некоторой долей снисходительности" Когда, за пятнадцать столетий до революционного переворота Васко да Гамы, изменившего карту мира, первая империя Цинь предприняла дерзкий бросок через сухопутное степное море и чуть-чуть задела "кончиками усиков" окраины первой Римской империи, китайские покорители пустынь высокопарно озаглавили свое необычное открытие "Да Цинь" - "Великий Китай" на Дальнем Западе3!. Но Цинь и Да Цинь всегда были разъединены между собой соседями, заявлявшими свои претензии и на ту и на другую стороны. В глазах индусов, например, буддизм, который Китай столь ревностно воспринял от Индии, был не чем иным, как некоей аберрацией индуистской ортодоксии (благополучно забытой у себя дома)32. Только брахманы33 держали монополию на истинные обряды, священные книги и верную теологию. Большая часть населения даже в Индии и, разумеется, каждый человек - мужчина, женщина или ребенок - за пределами Священной земли арьев34 были в положении неприкасаемых изгоев. Мусульманские покорители Индии хотя и обладали сильнейшей материальной мощью, но, в глазах индуса, им не под силу было очиститься от их ритуальной нечистогы.

Мусульмане со своей стороны были так же строги к иплуистам, как ин-дуисты - к китайцам и мусульманам. С точки зрения мусульман, Пророки Израиля были вполне приемлемы, и Иисус был последним и величайшим Пророком Господа до его главного Посланника - Мухаммеда. Претензии мусульман были обращены не к Пророку Иисусу, а к христианской Церкви, которая поработила Рим, капитулировав перед языческим греческим политеизмом и идолопоклонством. Из этого постыдно] о предательства Откровений ЕДИНОГО истинного Бога ислам вычленил и восстановил чистую религию Авраама. Между христианским политеизмом, с одной стороны, и индуистским политеизмом - с другой, вновь засиял свет монотеизма: ислам давал надежду миру35.

Традиционная шкала ценностей ислама очень ярко проявляется в заключительной фразе великого египетского историка Аль-Габарти36 его описания собыгий, происшедших в год Хиджры 121337: "Итак, этот год подошел к своему концу. Среди беспрецедентных событий, происшедших в этот год, самым зловещим было прекращение паломничества из Египта ]в священные города Хиджаза|. Они не прислали святых Покровов (к1в^аЬ) для Кааба и не прислали Сумы (виггап)38. Ничего подобного не случалось в нашем времени и никогда во время правления Еапу Османа39, [Поистине] расположение событий подвластно лишь одному Господу"*.

Что же это за удивительный год? По нашим западным понятиям, год, соответствующий году Хиджры 12Х3, - это период с 1798 по июнь 1799 года. Эго был год, когда Наполеон высадился в Египте40, а слова

Шейх Абд-ар-Рахман Аль-Габарти. Ада-а1-А1Ьаг Ы Тага]пп ?а1 АЬЬаг. Каир, г.х. 1322 и 4 томах (т III. с 63 Французский перевод Каир, (шрптепп Ма1юпа1с а Раг1^ Ьегоих, А О, 1888-1890, в 9 томах) т. VI, с. 121.

59

Аль-Габарти, которые я процитировал, венчают его чрезвычайно яркое и проникновенное описание этой поистине драматиче( кой "войны миров". Я, как марсианин, был, помню, ошеломлен, когда впервые прочитал эту фразу. И тем НР менее нельзя, читая Аль-Габарти, не относиться к нему серьезно. Он, несомненно, занял бы одно из первых мест в списке ведущих историков цивилизованного общества на сегодняшний день, Я еще вернусь к этому высказыванию и попытаюсь убедить моих западных коллег, что наше обывательское стремление посмеяться над ним должно превратиться в смех над собственным далеким узкоместническим мышлением.

Ибо сейчас мы подходим к двум действительно достойным смеха поразительным случаям, когда локальная цивилизация воображала себя единственной цивилизацией на земле.

Японцы искренне верили, что их страна - это "Земля богов" и оттого она неприступна для завоевателей (хотя сами японцы незадолго до того сами завоевали эту страну до самого северного побережья, где жили их менее удачливые северные предшественники, "волосатые айны"41). Япония - "Срединное царство"! Да в 1500 году Япония была еще феодальным обществом в состоянии безобразной анархии42, от которой Китай был избавлен императором Цинь Ши-хуанди еще в 221 году до н э. Того, чего Китай добился для себя так давно и без посторонней помощи, Япония не могла достичь и спустя тысячу лет, пользуясь всеми благами заимствованной у Китая мирской цивилизации и высшей индийской религии, также перенесенной на ос почву через Китай43. Могло ли быть большее безрассудство? Кстати, кажется, могло, ибо западный вариа|гг вселенского заблуждения определенно переплюнул японский, франки в 1500 году серьезно утверждали, что истинной наследницей Израиля, Греции и Рима была не носточноправославная Церковь, но их собственная и что именно не западная, а вос'1 очная Церковь была Церковью схизматиков! Послушать франкских теологов, так можно было вообразить, что именно четыре восточных Патриархата, а не римский Патриархат изменил Символ Веры, включив в "[его пИоаие44. А если прислушаться к "римским императорам германской нации"45 в их политической полемике с греческими и русскими последователями Августа и Константина, ю можно представить, будто не в латинских, а в греческих и восточных провинциях погибло римское имперское правительство в V веке после Рождества Христова, чтобы уже никогда не возродиться вновь46. В 1500 году дерзость франкских притязаний на то, чтобы называться Избранным народом, могла ошеломить любого достаточно информированного и беспристрастного третейского судью. Но следует отметить еще один, даже более удивительный, факт. С тех пор протекло четыре столетия - и каких столе гия! - а франки и сегодня поют все ту же старую песню; правда, сегодня поют ее соло, ибо остальные голоса в хоре цивилизаций, тянувшие в унисон этот ложный напев в 1500 году, постепенно, один за другим к нашему времени изменили свою мелодию,

Успешное перевоспитание незападного большинства человечества в то время, пока западные умы все еще вязнут в архаической тине, само по себе не является свидетельством врожденной остроты ума или добродетели. Рождение мудрости - это спасительный шок, а нсзападные общества пережили громадное почрясение, вызванное бурным воздействием Западной цивилизации. И только Запад один избежал такого бесцеремонного обращения; не затронутая - пока - переворотом собственного изготовления. наша цивилизация все еще тешится самодовольной и небрежной ил

60

люзией, которой баловалась ее "противная сторона", пока не почувствовала вразумляющего толчка нацеленных рогов альтруиста поневоле - западного быка. Рано или поздно отголоски этого толчка, без сомнения, докатятся и А? самого Запада, но на данный момент этот двуликий Янус продолжает дремать: атакующий бык где-то за границей, у себя дома - одинокая теперь Спящая Красавица.

Шоковые удары, полученные другими цивилизациями, были действительно столь сильны, что могли бы разбудить Семерых47. Представьте себе психологический эффект британского давления 1842 года48 на некоторых китайских ученых и государственных мужей, достаточно пожилых, чтобы помнить обращение Цзяньлуня с миссией лорда Макартни за сорок девять лет до этого! Почитайте Аль-Габарти! Я смогу привести здесь лишь его описание одного инцидента, последовавшего за внезапным появлением - в пятницу восьмого месяца Мухаррам года Хиджры 1213 двадцати пяти иностранных кораблей на рейде египетского порта Александрия.