Граф Лазарев. Том IV

— Нет, у вас кончился Оренбург. Вы обошли все самые лучшие местные кабаки и решили двинуть в столицу. Домой ты вернулся дней через пять, сразу же завалился спать, о впечатлениях особо не рассказывал. О новых карточных долгах, которые нажил во время этого моциона, кстати, тоже.

— Мне нужно пообщаться с этими, как ты выражаешься, вечными собутыльниками. Они ведь должны были быть на свадьбе, раз мы друзья? — проявил я чудеса логики. — Правда, я таких фамилий не помню, но ведь нас поздравить приехало полно народу.

Игорь покачал головой.

— Нет. Вскоре после той поездки вы разругались. Даже подрались. А после того, как ты умер и вновь воскрес и стал возрождать Род вместо того, чтобы шляться по кабакам…

— Понимаю. Всегда больно, когда друзья, с которыми у вас были общие интересы и с которыми вы провели столько замечательных минут, больше не разделяют твои увлечения и начинают заниматься какой-то ерундой. Что, прямо все разругались?

— Ну, Аммосов и Поздеев точно вряд ли захотят тебя видеть. А Валентин… Видишь ли, он стал очень странным в последнее время.

— Откуда ты знаешь? — удивился. — Я ведь, судя по твоим словам, полгода с ним не общался.

— Он ведет себя настолько странно, что об этом и без общения знает половина княжества. И то потому, что вторая половина просто не в курсе про существование такого дворянина. Я бы не советовал тебе его навещать.

Я фыркнул.

— Тоже мне, напугал. Ты думаешь, пришельца из другого мира, который разговаривает с демоническим голубем, остановит слово «странно»? Сегодня же напишу ему письмо, пусть ждет с визитом.

— Валентин не отвечает на письма.

— Ну тогда приеду лично. Завтра же утром. Поедешь со мной?

— Ладно, так уж и быть. Но я тебя предупреждал, — ответил Игорь.

На следующее утро, позавтракав и обняв жен, я вышел из дома. Подошел к конюшне, намереваясь оседлать своего верного скакуна, и обнаружил у ворот смущенного мальчишку-конюха.

— Инцитат готов? Я просил вчера оседлать его к десяти утра.

— Ваше Сиятельство, я собирался… Но мы их утром погулять вывели, чтобы развеялись. А они и…

— С кобылой? — уточнил я.

Конюх кивнул и стал еще краснее.

Вcе ясно, не у одного меня сейчас медовый месяц. Мне показалось, что с луга, где обыкновенно пасли лошадей, донеслось довольное ржание.

— Тогда оседлай мне кого-нибудь другого.

Валентин Горский жил на отшибе. Небольшой дом никак не тянул на дворянское поместье, пусть и баронское, максимум на летнюю резиденцию.

— У него есть усадьба, но он почти все время проводит здесь, — пояснил Игорь. — Отпустил слуг, отдал поместье на откуп управляющему, сидит и молится.

— Молится?

— Валентин утверждает, что слышит глас Божий.

Этого еще не хватало. Я оглядел деревянный домик с огородом и небольшим курятником, который больше подходил зажиточному крестьянину, но никак не барону. Похоже, глас Божий повелел Валентину замкнуться ото всех и вести натуральное хозяйство. Не то чтобы меня волновали отношения бывшего собутыльника с высшими силами, но добиться от ненормального внятных ответов на вопросы будет затруднительно.

Никто не встречал нас у ворот, когда мы подъехали. Да и ворот-то как таковых не было, так, хиленький заборчик. Хозяин наверняка слышал конский топот и ржание за окном, но не пожелал выйти. Мы привязали лошадей, немного постояли, давая Валентину время подготовиться к нежданному визиту, потом я подошел и громко постучал в дверь.

Ответом мне была настороженная тишина. Я выждал пару минут, постучал снова — ничего не произошло.

— Может быть, его нет дома?

— Говорят, Горский никуда не выходит. Хотя черт его знает, конечно.

— Похоже, именно сегодня он вышел, — решил я, и тут дверь отворилась.

На пороге стоял молодой мужчина, похожий на крестьянина с картинки. Именно с картинки, ни в коем случае не на настоящего. Настоящих крестьян, живущих в глуши, питающихся тем, что удалось вырастить на своем огороде, и берегущих каждую копейку, я встречал не так уж много, но процентов восемьдесят от их облика составлял усталый затравленный взгляд, двадцать — все остальное. Валентин же был чист, румян и всем доволен. Борода лопатой, которую он отпустил, похоже, решив стать ближе к народу, была аккуратно подстрижена, рубаха и штаны самого простого покроя, но на стоимость ткани можно было одеть целую деревню, а овощи на грядках Горский явно выращивал не по необходимости, а для души. Валентин не жил простой жизнью, а играл в нее. Если бы ему предложили действительно заняться тяжким крестьянским трудом для выживания, а не от нечего делать, через пару дней он сбежал бы в ужасе.

— Виктор! Игорь! Проходите! — На лице Валентина расцвела благожелательная глуповатая улыбка. — Сейчас я вам стол накрою.

— Когда вы подрались, он, вроде как, колотил тебя особенно сильно, — шепнул кузен, глядя на суетящегося Валентина.

— Почему ты не предупредил? — возмутился я.

— Хотел посмотреть, как он нас встретит. И признаюсь, я удивлен.

Валентин быстро порезал попавшиеся под руку овощи, придал им подобие салата и разложил по тарелкам. Горский не удивлялся и не спрашивал, зачем мы пожаловали, просто исполнял обязанности радушного хозяина. Как будто его разум был занят значительно более важными мыслями, а такие мелочи, как свалившиеся неизвестно почему на отшельника гости, внимания не заслуживали. Валентин достал из шкафчика стаканы, ополоснул их и плеснул каждому обычной воды.

— Может, выпьем? — Для начала я решил прибегнуть к самому простому способу развязать язык собеседнику.

— Я не пью! — возразил Валентин, как мне показалось, со страхом. — Глас Божий мне запрещает!

Вот черт, Игорь был прав. Похоже, в дополнение ко всем радостям судьба подсунула мне буйнопомешанного. Хотя он скорее тихопомешанный, Валентин выглядел абсолютно безобидно.

— Ты разговариваешь с Богом? — уточнил Игорь.

— Да! Он явился ко мне и изрек волю свою. Повелел оставить неправедный образ жизни, посвятить себя труду и молитвам! — воодушевленно ответил Горский. — С тех пор ни капли в рот не брал.

Да уж, единственный плюс его галлюцинаций. Зато какой.

В принципе, мне и раньше доводилось иметь дело с сумасшедшими, но что-то тут не сходилось. Когда у людей едет крыша и с ними начинают разговаривать высшие силы, они обычно повелевают заниматься более интересными вещами. Резать ближних своих бензопилой, душить котов, ну или хотя бы строить во дворе башню из пустых бутылок, которая должна достать до неба и возвестить эру всеобщего благоденствия. Человека, сошедшего с ума на почве здорового образа жизни и выращивания моркови на грядках, я видел впервые. Такое ощущение, что этот его голос в голове — любимая мамочка, которая решила наставить сына на путь истинный.

Я оглядел домик. Всего-то три комнаты: кухня, гостиная и спальня. Все они сияли чистотой, как будто Валентин посвящал уборке все свое свободное время, но на чердачной лестнице скопилась пыль. Странно.

Я сделал шаг к лестнице. Валентин, до этого момента чистящий картошку и не замечающий ничего вокруг, вдруг встрепенулся.

— Туда нельзя!

— Почему? — удивился я.

— Глас Божий запрещает! На чердак ходить нельзя!

Ну ничего себе заповеди.

— А почему он запрещает?

Валентин нахмурился. Он явно никогда не задавался этим вопросом, как и многие глубоко религиозные люди.

— Игорь, пойдем наверх, — решил я. — Есть у меня такое чувство, что у этого Гласа там святилище.

— Глас Божий говорит, на чердаке чума! — Валентин впал в панику.

— Какая еще чума? — удивился Игорь.

— Наверное, бубонная. Игорь, мы боимся бубонной чумы?

— Думаю, мы рискнем, — храбро ответил мой кузен.

— И черная оспа! И холера! И сифилис!

Игнорируя Валентина, который грозил нам все новыми болезнями, я стал подниматься по лестнице. Уж не знаю, что там за глас, но природу он имеет явно не божественную. Какое-то существо типа моего Каладрия, которое поселилось на чердаке и свело с ума бедного барона. Хотя, надо сказать, свело с ума весьма миролюбиво: Горский не приносил кровавых жертв, не скакал голышом, только малость помешался. Валентин подпрыгивал внизу и отговаривал нас на все лады, но драться не лез. Похоже, он попал под влияние Бога-пацифиста. И трезвенника.

Я откинул тяжелую крышку чердачного люка, которой явно давно не пользовались, и чихнул от пыли. Выбрался наверх, прищурился, и тут что-то тяжелое ударило меня по голове.

Глава 11

Я охнул, чуть было не свалившись обратно. Тяжелая ваза, спикировавшая мне на голову, рухнула на пол и разбилась вдребезги. Да такой убить можно. Что она, собственно, только что попыталась сделать.

Я посмотрел на шкаф, на котором ваза стояла до того, как решила проститься с жизнью. Рядом с ним промелькнула какая-то тень.

Я поднялся на ноги и вышел в центр комнаты, чтобы оказаться подальше от всего, что потенциально может на меня упасть. Огляделся.

На первый взгляд чердак выглядел нежилым, но, присмотревшись, можно было понять, что кто-то тут все-таки обитает. В пыли на полу виднелись следы маленьких босых ног, по углам валялась шелуха от семечек, на старой продавленной кровати кто-то сделал себе подобие гнездышка из одеял и подушек. Весьма маленького гнездышка. Здесь жил кто-то небольшой и явно не слишком хозяйственный.

Игорь, тоже забравшийся на чердак, увидел осколки вазы и вскинул брови.

— Это она только что упала с таким грохотом?

Я кивнул.

— Да, когда я поднялся, ваза вдруг обрела способность к левитации. Причем, как я подозреваю, не сама.

Игорь тут же подобрался.

— Думаешь, здесь живет кто-то опасный?

— Только для гостей, которые совсем не умеют уворачиваться. Выходи! — позвал я неведомого обитателя чердака. Мне показалось, что тень мелькнула в противоположном конце комнаты и спряталась под диван.

— Мы ничего тебе не сделаем, — обнадежил я неизвестное существо, хотя не был так уж в этом уверен. Если оно еще раз попытается что-нибудь на меня скинуть, я, пожалуй, могу и разозлиться. — Кто ты такой?

Под диваном послышался шорох и недовольный голос:

— Убирайтесь отсюда, человеки!

— Сам убирайся, у тебя тут тот еще бардак, — скаламбурил я.

— Ничего не бардак, — ответил голос, чуть притихнув. Он явно обиделся.

Я подошел и заглянул под диван. Оттуда мне навстречу тут же предостерегающе выкатилась стеклянная банка.

— Ты кто такой? Давай, вылезай, ты же не сможешь вечно от нас прятаться.

Голос из-под дивана с минуту обдумывал это утверждение, и наконец оттуда показался человечек, гневно хмурящий брови. Увидев нас, он скрестил руки на груди и уставился на меня так, словно взглядом хотел просверлить дырку. Весь вид его источал неодобрение. Человечек выглядел бы очень грозно, если бы его было чуть больше, но ростом он был от силы сантиметров двадцать, причем половину этого роста занимала борода.

— Ну, чего вам надо? — сварливо осведомился человечек. — Это мой дом, валите отсюда.

— А ты кто? — спросил я уже в третий раз за пять минут.

— А на кого похоже? — рявкнул человечек в ответ. — Домовой я, что, не видно?

Я оглядел коротышку. Вообще говоря, домовых я представлял себе несколько по-другому. Добрее, что ли. И место их обитания в моем понимании должно быть немного чище.

— Ты не говорил, что у вас тут и домовые водятся, — обратился я к Игорю.

— У нас много кто водится. Они предпочитают не показываться людям на глаза.

— Да, я заметил, — заверил я, потирая ушибленную голову.

— Эй, я вообще-то здесь, — напомнил о себе коротышка.

— Первый раз вижу домового. — Я снова повернулся к нему. — А вы во всех домах живете? У меня тоже такой есть?

— Еще чего, — фыркнул домовой. — Только в некоторых, которые приглянутся. И, к твоему сведению, мы прячемся, чтобы всякие разные не затоптали. Хотя, вообще говоря, нас осталось мало. — Голос домового погрустнел. — Человеки нас не любят.

Да уж, интересно, почему.

— И ты, значит, живешь в этом доме вместе с Валентином? Давно?

— Я-то давно, он недавно. — В голос домового вернулась обычная сварливость. — Приперся тут четыре месяца назад. Мать у него умерла, понимаешь ли, хотел побыть один. Явился, шастал везде, никакого спокойствия. Неделю поплакал, потом запил, начал баб водить. Хорошо хоть, я это дело прикрыл.

Домовой запнулся, поняв, что сболтнул лишнее.

— И как же ты его прикрыл? — невзначай осведомился я.

— Никак, сам вдруг остепенился. И вообще, не твоего ума дела. — Домовой попятился обратно к дивану.

— А тот голос якобы с неба, который повелел ему остепениться, случайно не тебе принадлежит?

— Не знаю ни про какой голос, — ответил домовой, затравленно озираясь. Он явно осознавал, что укрытие под диваном в случае чего окажется не слишком-то надёжным.

— А мне почему-то кажется, что знаешь. Воспользовался тем, что человек в горе, и наплел ему всякой ерунды. Заставил поверить, что с ним говорит Бог, делать то, что ты ему прикажешь. Или я не прав?

— Ничего я ему не приказывал, разве что вести себя прилично, — запаниковал домовой. — И вообще, что я плохого делаю? А даже если и делаю, ничего не докажешь. Я спрячусь, ты меня и не найдешь!

— Как — что? — притворно изумился я. — Его Величество Романов всячески поддерживает дружбу между разумными видами, а ты ее разрушаешь. Кто-нибудь узнает, что ты внушил хозяину дома, что ты Бог, начнутся волнения, гонения на домовых по всему княжеству. Так что тут подрыв Имперских устоев, нарушение общественного порядка, провоцирование вражды между людьми и домовыми. И прямое неподчинение приказам Его Величества.