— Что не сделаем?

— Если мы не уедем куда-нибудь, например, — сказала Марина неуверенно, — Мы с Маленькой Буддой сначала уехать думали. Куда-нибудь в Индию, на Гоа.

Тема помолчал.

— Я уже билеты заказала, — сказала Марина тихо.

— Все будет в порядке, — сказал Тема. Неожиданно для самого себя он произнес эти слова серьезным, рассудительным тоном, совершенно, правда, еще не понимая, что он имеет в виду. Он посмотрел на свое колышущееся в теплой воде беззащитное бледное тело. Оно как будто снисходительно опровергало его слова.

— Что ты имеешь в виду? — осторожно спросила Марина.

— Я разберусь, — ответил Тема с еще более абстрактной уверенностью. Ощущение от новой интонации понравилось ему. Он с удовольствием пошевелился в воде.

— Только ты будь осторожнее, — недоверчиво сказала Марина, — они ведь все-таки самые настоящие преступники, ты даже не представляешь себе какие. Отпетые. Мафиози. Коза ностра.

— Кого ты именно имеешь в виду? — спросил Тема.

Марина подумала.

— Всех, — сказала она после паузы.

— Не беспокойся, — подытожил Тема, окончательно и со вкусом входя в роль и высовывая одновременно там и сям из воды на прохладный воздух мокрые телесные островки. — Все будет в порядке.

— Я тебя так люблю, что у меня просто как будто музыка в голове играет, когда я про тебя думаю, эсид-джаз, классика и хип-хоп одновременно, — радостно сказала Марина, — представь себе. С ума можно сойти. Причем так громко, как, помнишь, когда наши соседи однажды «Паблик Энеми» в два часа ночи включили, когда у нас все магнитики с холодильника попадали. Я все время об этом думаю, между прочим, можешь себе представить? Может, мне композитором стать? Все, их кормить привезли. Они как шоколадные батончики.

— Что тебе принести? — спросил Тема, глядя как пестрая губка-утенок, беззаботно вертясь, проплывает над колышущимися водорослями лобка.

— Принести? — переспросила Марина с сомнением, — Ничего, — сказала она после паузы, — Абсолютно ничего.

Она снова помолчала.

— Представляешь? — произнесла она неожиданно секретным шепотом, — он, — Марина выделила местоимение особенным придыханием, как будто выдув его сквозь прорези телефонной трубки Теме прямо в ухо, — два ящика всяких деликатесов сегодня прислал, две картонные коробки. Одной икры килограммов пять, если не больше.

— Откуда он узнал, интересно, — спросил Тема, — что ты в больнице?

Эту фразу в прежние времена полагалось выкрикнуть во весь голос, но сейчас Тема произнес ее довольно спокойным тоном, сам себе поражаясь, — официальным тоном пожилого и видавшего виды посла, делающего утром, за чашечкой кофе в старинном и уютном кабинете министерства иностранных дел давно и прочно дружественной державы незначительное дипломатическое представление по поводу предполагаемого мелкого шпионажа.

Troublemaker, — одновременно подумал он с тревожным и нежным удовольствием, — неужели Маринка — настоящий troublemaker? Не может быть. Такие девушки только в черном видео бывают, на MTV. В лакированных шортах и спортивных куртках с меховыми воротниками. Если только troublemaker, — это действительно troublemaker, а не что-то другое.

— Понятия не имею, — ответила Марина весело, — Я думаю, он всегда все знает, когда ему нужно.

После ванной Тема побродил по квартире, молча побеседовал с Канарейкой, насыпал ей в мисочку сухого корма, налил воды, посмотрел из окна на детей, беспорядочно суетившихся во дворе, снова попытался почувствовать себя отцом, потерпел очередное фиаско, полистал оставленную на кухонном столе Тибетскую книгу мертвых, вернулся в комнату, снова лег на кровать и включил видеомагнитофон.

На экране появилась просторная комната, освещенная отчетливыми косыми лучами света из трех больших окон. Комната медленно съехала в сторону.

Половину кадра загородил угол стены. За углом, с пистолетом в руке стоял мужчина с решительным лицом.

В комнату вошли три китайца в черных костюмах. Один из них подошел к окну, отодвинул занавески и, решительно прищурившись, выглянул наружу. Его физиономия, исчерченная косыми линиями развертки, распласталась по пыльному экрану. Другой вытащил пистолет, бесстрашно вышел на самый что ни на есть передний план и заглянул в оказавшуюся сразу за рамкой кадра дверь. Он повернулся спиной к серьезному человеку, въехавшему в кадр с противоположной стороны.

Серьезный человек поднял поначалу абстрактно расплывчатый, но сразу же начавший принимать угрожающе отчетливые очертания пистолет и выстрелил.

Он промахнулся с первого раза и выстрелил еще раз и снова промахнулся. Китайцы разом обернулись к нему и принялись стрелять. Он побежал, стреляя на ходу. Они, продолжая стрелять. Он, несмотря. Снова выстрелил. Потом. Они снова, но. Упал, но. Опять. Растерянно оглянулись. Женщина подъехала к бензозаправочной станции и.

В голове у Темы уже начинались поминки по Финнегану и он уже путал детские крики доносившиеся из-за окна с нежными невралгическими уколами в правой ступне, когда телефон зазвонил опять, домашний на сей раз. Тема вынырнул из головокружительного полунебытия и подождал, пока включится автоответчик.

— Маринка, привет! — донесся до него бравурный голос Кореянки Хо. — Слушай. Имей в виду, я подумала как следует и решила: лучше ислам, чем буддизм. Правильнее. Теперь мне почти все можно, кроме, конечно, вина и по-моему свинины. В исламе, кстати, кто неверного убивает, того потом гурии ласкают на небесах по триста миллионов лет. Я, тем более, все уже разузнала: (Вот хорошее слово, кстати, Маринка, — «разузнала»), — он будет завтра утром в кафе «Элегия» в двенадцать часов. Знаешь где? На Выборгской, возле секонд-хэнда голландского. Я все придумала: мы поедем туда вместе, как будто бы я твое доверенное лицо, как в том фильме, где Аль Пачино с Робертом де Ниро в Макдональдсе встречается. Короче, приходи в клуб сегодня ночью, обсудим все, подготовимся как следует, и я тебе заодно, кстати, кокаин отдам, который я у тебя на Рождество для Гренкина занимала.

Тема снова заснул и проснулся уже глубокой ночью, в четыре часа. Было жарко, он забрался под холодный душ, потом повалялся на кровати, листая справочник по римскому искусству, в котором он обнаружил среди скульптурных портретов времен поздней республики, каждый из которых, казалось, неуловимо напоминал какого-то полузабытого знакомого или дальнего, однажды виденного родственника, антикварную открытку, на обороте которой было написано: «Любимый Гриша! Ваше письмо взволновало меня до глубины души. Спешу от», — дальнейшее было непроницаемо залито чернилами.

Тема пошел на кухню, отрыл в раковине, в куче грязной посуды чашку, помыл ее, вскипятил воды и заварил себе кофе. Молока он не нашел, сахара тоже. С отвращением потягивая кофе без молока и без сахара, он слушал требовательно-ласковую популярную музыку по радио. Любимый Гриша, подумал он, ты, надо думать, давно уже знаешь в этом прекрасном и яростном мире все ходы и выходы. Помоги любимому Тимофею, присмотри за ним сверху, сбоку, спереди и сзади, не дай ему в очередной раз сделать очередную непоправимую глупость.

Когда начало светать, он открыл платяной шкаф и бросил на кровать несколько марининых вещей: пару лифчиков, колготки, потом подумал и добавил трусики, — для чистоты эксперимента. Он отыскал снежно-белый парик Кореянки Хо и ее мешковатые джинсы, добавил несколько пестрых футболок, маек, платьев, потом пошел в ванную и побрился как следует. Побрившись, Тема скинул халат, надел тонкие маринины трусики и с трудом натянул поверх колготки. Ноги сразу отчаянно зачесались. Он посмотрел на себя в зеркало: костистые колени и поросшие волосами угловатые выпирающие икры в колготках были отвратительны. Тема с трудом влез в маринины черные туфли и снова посмотрелся в зеркало. Балансируя на каблуках, он прикрыл верхнюю часть туловища платьем. Отражение пришибленно ссутулилось, так, словно внимательный темин взгляд из зазеркалья был ему, отражению, чрезвычайно неприятен. Тема потянулся за париком, каблуки подвернулись, и он со стуком, похожим на стук брошенных игральных костей, повалился на пол около кровати.

Он хотел страшно выругаться, огляделся и промолчал. Сидя на полу, он стянул с себя колготки и трусики, откинул в сторону слетевшие туфли и напялил на голову парик.

Лицо его сразу же преобразилось. Вместо угрюмого молодого человека на него смотрела из зеркала обескураженная побитая шлюха. Тема поправил парик. Его собственные волосы мешали посадить маленького размера парик как следует. Он снял парик, пошел в ванную и побрил голову наголо. Подумав, он намылился по пояс и, поначалу неопределенно шипя, но потом все больше и больше входя во вкус, побрил себе, заодно, и ноги. Под конец, обводя плоским корабликом марининой бритвы последний пенный архипелаг на внутренней стороне правого бедра, Тема, сам того не замечая, начал весело напевать одну из мрачнейших баллад в истории рок-н-ролла, песню Ника Кейва и Кайли Миног про серийного убийцу и его юную жертву. Он срезал себе во время бритья какой-то незаметный пупырышек на коже и потом долго промокал кровь мариниными ватными шариками и прижигал крошечную круглую ранку марининым дезодорантом. Кокетливо изгибаясь, он придирчиво осмотрел ноги и остался доволен. Костистых выпуклостей не убавилось, но они, по крайней мере приобрели некоторую кукольность и известную определенность форм, что, заключил Тема, прополаскивая бритву, нам и нравится больше всего, когда мы женские ноги разглядываем.

Теперь синтетические больнично-белые волосы легли двумя аккуратными прямыми кулисами по бокам его сосредоточившегося лица. Тема одел бюстгальтер, с нечеловеческим трудом, выворачивая руки как мученик на дыбе, застегнул его на спине и запихал в чашки по комку туалетной бумаги. Он посмотрел на часы.

Половина седьмого.

Из разбросанных на кровати вещей он выбрал нейлоновую рубашку старомодного покроя, украшенную бравурными желтыми подсолнухами на синем фоне. Она оказалась на несколько размеров меньше, чем нужно. Он порылся в шкафу и извлек полупрозрачную, мерзкого голубого цвета кофту на молнии и с воротником из перьев. Кофта была просторная, удобная, но с париком сочеталась плохо. Тема бросил кофту на кровать и снова зарылся в шкаф. Через час он сидел перед зеркалом окруженный беспорядочно разбросанной одеждой в собственной, оставшейся еще от института белой рубашке, узлом завязанной на животе (ему пришлось добавить в лифчик еще пол-рулона туалетной бумаги) и накладывал на лицо неяркий утренний грим: перламутровую помаду и легкие дымчатые тени и подводил карандашом и тушью брови и края губ.

В половине десятого Тема снова придирчиво рассматривал себя в зеркале: высокая крупная девушка в белом парике, в белой блестящей футболке, украшенной черными котятами, в мешковатых обтрепанных по низу джинсах и в мужских кроссовках. Он с сожалением снял полиэтиленовую прозрачную куртку, которая как нельзя лучше подходила к наряду и надел другую, джинсовую, с большими внутренними карманами. Он достал пистолеты, вставил в рукоятки новые обоймы и положил пистолеты во внутренние карманы куртки. Он одел темные маринины очки и в этот момент зазвонил телефон. Тема взял трубку; одновременно он накинул на плечо маринин рюкзачок и снова посмотрелся в зеркало.

— Слушаю, — сказал он в трубку кокетливым женским голосом.

— Але, — сказала Кореянка Хо растерянно, — Але. Эй.

— Слушаю, — повторил Тема томно.

— Это кто? — неуверенно спросила Кореянка Хо.

— А кого вам нужно? — спросил Тема.

— Я, наверное, не туда попала, извините, — сказала Кореянка Хо и повесила трубку.

Через минуту она перезвонила. Тема послушал автоответчик.

— Привет! — сказала Кореянка Хо, — Тебя опять нет. Значит, все отменяется. Жаль. Ну, ладно. Я вечером приду, наверное, если ты не против. Ладно? Пока.

Может, взять ее с собой, подумал Тема, но было уже поздно, — Кореянка Хо положила трубку и из автоответчика донеслись отвратительные повторяющиеся гудки.

В качестве генеральной репетиции Тема вывел погулять Канарейку. В ближайшем сквере он спустил ее с поводка и, глядя, как она выкапывает что-то из-под корней отцветшей давно сирени, закурил, не зная как воспринимать случайные взгляды прохожих: видят они на скамейке обыкновенную девушку, неизменную героиню городского стаффажа или бесстрашного провинциального трансвестита, неизвестно каким ветром занесенного с утра пораньше в тихий районный садик. Он заметил, что забыл ногти покрасить. Он недовольно посмотрел на свои руки. Пальцы были неровные, длинные с неухоженными, короткими ногтями.

Дома он покрыл ногти ярко-розовым лаком и надел было на пальцы несколько больших пластиковых колец, но они цеплялись за складки и не давали руке быстро проникать во внутренний карман куртки. Он искренне полюбовался кольцами, снял их и ссыпал одно за другим в коробочку перед зеркалом.

В половине одиннадцатого он последний раз огляделся перед зеркалом, сунул в карман валявшиеся на телевизоре деньги, подмигнул недоуменно взглянувшей на него Канарейке и вышел из дома.

В одиннадцать он взгромоздился на самую неустойчивую табуретку за стойкой кафе «Элегия». Массивное круглое основание табуретки отвратительно проскрежетало по мраморному полу. Табуретка пошатнулась, и Тема схватился за стойку бара.

— Что пить будем? — спросил бармен, отрываясь от телевизора.

— Яблочный сок, — ответил Тема.

Бармен поискал вокруг себя ножницы, нашел, достал из-под прилавка картонный пакет, помял его, отрезал уголок упаковки и налил сок в длинный стакан с толстым дном в плотной сердцевине которого кувыркалось скукожившееся до размеров фасолины исковерканное прихотливой посудной оптикой изображение окружающего пространства.

— Что-нибудь еще?

Не выпуская стойку из рук, Тема отрицательно помотал головой.

— Семь пятьсот, — сказал бармен.

Тема заплатил и бармен вернулся к телевизору, смотреть боксерский матч. Помещение кафе отражалось в зеркалах бара, и Тема рассматривал его: смятые отражением столики, наклонившийся мраморный пол, вздыбившаяся невысокая эстрада, огоньки игральных автоматов, занавешенные красными наклоненными портьерами окна, по краям которых проступал пыльный свет с улицы, — время от времени задумчиво посматривая на пузырьки, поднимавшиеся со дна стакана.

Харин стоял на эстраде.

— И что, просто поешь и все? — спросил он в микрофон.

— Да, — крикнул бармен, не отрываясь от экрана, — включить?

— А оно само играет? — спросил Харин.

— Само. Только слова читай на табло, и все дела.

— Где? — крикнул Харин.

— Справа.

Бармен пошарил под стойкой и щелкнул выключателями. В темноте эстрады вспыхнул узкий луч софита. Он уперся в зеркальный шар, начавший медленно вращаться, разбрасывая по помещению кружащиеся холодные зайчики. Заиграла музыка, — «Падал снег» Шарля Азнавура.

— Томба ла неже, — прочитал Харин в микрофон. — Ту не вьяндра па се суар.

Телохранитель Харина неподвижно сидел перед игральным автоматом и незаметным движением отрывисто постукивал по светящимся клавишам.

Проститутка, нервно побрякивавшая на дальнем конце стойки пластиковой прозрачной палочкой в стакане с коктейлем, встала и подошла к Теме.

— Ты по работе здесь или как? — спросила она независимо.

— По работе, по работе, — послышался у Темы из-за спины голос телохранителя.

— Дайте человеку спокойно соку попить. — сказал бармен, не отрываясь от телевизора.

— Это верно, — мирно отозвался телохранитель, — бабы тоже люди.

Тема допил сок, поставил стакан на стойку и вышел из кафе.

Уличный грохот оглушил его в первую минуту. Не разбирая пути, он прошелся немного по улице и остановился. Он огляделся по сторонам.

Посередине дороги рабочие в оранжевых жилетах укладывали асфальт. Железные колеса асфальтового катка неторопливо уминали только что разровненную почерневшей доской черную массу.

Тема оглянулся. За окном продуктового магазина стояла небольшая очередь к застекленному, освещенному изнутри прилавку, в котором, на эмалированных подносах лежало свеженарубленное мясо, яркий пестрый фарш и темные куски печени. Пожилая женщина в сером плаще показывала пальцем за стекло, выбирая кусок получше. Продавец в белом, слегка забрызганном кровью халате, наклонившись, лениво переворачивал плоские, с ноздреватыми срезами костей, красные с белыми прожилками плашки.

В течение нескольких секунд Тема представил себе: родилась в тридцатом году, во времена выбеленных стадионов, украшенных слабо развевающимися на вечернем теплом ветру спортивными флагами, отгоняла крымскую осу от стакана с газированной водой, на краю которого застыла лакомая капля сиропа — в тот момент, когда деловитая пионервожатая объявила неожиданное политинформационное построение, кутаясь в пальто смотрела в эвакуации черно-белый фильм «Гроза», от зловещих кинематографических теней которого странным образом сопрягавшихся с надрывной хрипловатой музыкой становилось как-то по-особенному тягостно на душе, вернулась в опустевший Ленинград и в школе с довоенными незакрашенными надписями на партах писала, поглядывая на свежую глянцевую листву за окном, сочинение или контрольную на листках с фиолетовыми штампами, работала, поступила в институт, стала бухгалтером, вышла замуж за сослуживца, вышла на пенсию. Умрет. Похоронят под маленькой мраморной плиткой, формат тридцать на тридцать сантиметров, подумал Тема с неожиданным сочувствием.

Женщина поставила с той стороны витрины сумку на мраморный подоконник и стала укладывать мясо, завернутое в палевую бумагу, на которой уже начали проступать водянисто-красные пятна, в застиранный полиэтиленовый пакет. Она мельком посмотрела на Тему. Он увидел на секунду озабоченные глаза, карие, слегка выцветшие по краю, там, где коричневая, пестрая как лягушачья кожа, распахнутая двойным веером, неправдоподобно прозрачная линза нежно растворялось по краям в молоке белка, и вдруг перестал думать. Он отвернулся от витрины, столкнулся с другой женщиной в плаще, извинился на ходу, уже шагая, глядя по сторонам, дыша, стараясь отвлечься от неприятного, растекавшегося по телу едкого жара предчувствий. Он быстро, почти бегом вернулся обратно в кафе и подошел к стойке, круто затормозив в самый последний момент, чтобы не удариться грудью об ее отделанный изящным деревянным бордюрчиком край. Бармен обернулся.

— Пачку сигарет, — сказал Тема хорошим, хотя и слегка срывающимся женским голосом, — и сок.

— Яблочный? — спросил бармен, заинтересованно поглядывая на Тему.

— Яблочный.

Бармен налил ему стакан сока и кинул на прилавок пачку сигарет. Тема расплатился и сел за столик в углу, возле выхода на кухню. Большой бильярдный стол с оббитыми бортами, прилавок бара, обшитый новенькой синтетической фанерой и разрисованная космическими пришельцами и земными девицами в коротких юбках стенка игрового автомата с трех сторон отгораживали столик от остального помещения. Глядя в настенные зеркала, видневшиеся в просвете между автоматом и стойкой, отхлебывая время от времени из старомодного стакана кисло-сладкую жидкость с резким яблочным запахом, Тема произвел рекогносцировку.

Харин, превращенный зеркалом в гидроцефала, сидел за столиком около эстрады, рассеянно слушал монотонную музыку и разглядывал собственные руки.

Ему было невыносимо грустно. Тоска, меланхолия, печаль своевольно вторгались теперь, после позавчерашнего разговора с Мариной в его беззащитное, непривычное к абстрактным чувствам сознание. Он был бесконечно одинок в этот момент, но не знал об этом и думал, что отравился утром в кондитерской. Его даже мутило, по правде сказать.

В который раз он вспоминал, — пытался вспомнить, но воображения не хватало, — маринину расплывчатую внешность. Рассыпающиеся на ходу непрочные фрагменты ее облика приходили ему на ум: глубокий зрачок в тени ресниц, виновато наклоненная голова, неловкий шаг, рука, рассеянно упирающаяся в поясницу. Разрозненные черты выскальзывали из его памяти тем быстрее, чем сильнее, отчаяннее пытался он их удерживать. Но каждый раз, когда он вдруг, — хотя бы и на мгновение, — видел ее, — хотя бы тень ее, абрис, нежный изгиб воротника, обнимающего покатое плечо, — он чувствовал, что утомительная тревога пропадает, и по телу разом, как впрыснутый в кровь медикамент, распространяется упоительная эйфорическая волна. Спустя короткое мгновение картинка с издевательской неторопливостью исчезала, как диапозитив на экране, когда лампочка в проекторе перегорает, и его снова охватывало отчаяние, повторяющееся настойчивое напоминание о том, что Марина никогда по-настоящему принадлежать ему не будет. От этой мысли, главной, отчетливой, в отличие от всех остальных переживаний, как наглядное пособие по гражданской обороне, ему становилось временами так отвратительно плохо, что хотелось немедленно покончить с собой, причем не просто так, застрелиться или повеситься, а каким-нибудь особенным, замысловатым способом, например, харакири себе ножницами сделать, ртути наглотаться из градусников или перочинным ножом сонную артерию себе перерезать. Он ненавидел себя в эти секунды, он казался себе отталкивающим уродом, безмозглым, никчемным, случайно и наспех слепленным гомункулусом, плотоядным приматом. Потом и эта, главная мысль, тоже мало-помалу проходила, пропадала где-то в коре головного мозга, в неразборчивой перекличке слабых сигналов, и ему начинало казаться, что ничего, что цыплят по осени считают, что все еще впереди и что жизнь можно, вообще, всегда по-своему повернуть, стоит только взяться как следует. Что когда-нибудь, — сто, двести, тысячу лет спустя, неважно когда, когда-нибудь потом, — он сможет осторожно, затаив дыхание, прикоснуться ладонью к подростково-продолговатому ослепительному обводу ее предплечья и дружелюбное, доверчивое, податливое тепло будет ему неожиданным ответом.

Его телохранитель сосредоточенно склонился над игровым автоматом. Он почти не шевелился, только время от времени подчеркнуто резко постукивал по светящимся кнопкам, на что автомат отвечал иногда мелодичным механическим мурлыканием. Проститутка испарилась. Второй телохранитель тоже куда-то исчез. Макушка бармена виднелась над краем стойки, — он смотрел свой боксерский матч.

Столик Харина находился от Темы слева, в противоположном углу. Тема примерился: вскочить… Нет, сначала пистолет достать, встать, развернуться и застрелить Харина. На расстоянии пяти метров из хорошего боевого оружия трудно промахнуться. (Эту фразу Тема вычитал накануне в потрепанном спортивном журнале, оставшемся у Антона на антресолях еще от предыдущих хозяев квартиры). И через кухню бегом во двор. Где второй, интересно? — подумал Тема про телохранителя. — Где он шатается? Неплохо было бы его тоже укокошить.

Тема приготовился. Приготовиться было просто: он сунул руку во внутренний карман куртки, обхватил холодную и сразу же сделавшуюся влажной рукоятку пистолета, снял пистолет с предохранителя, предусмотрительно освободил его от складок одежды и замер. Негромко играла музыка, игральный автомат в очередной раз уютно прожурчал свою победную песенку, комментатор что-то хлопотливо лопотал по телевизору время от времени подбадривая самого себя неразборчивыми восторженными восклицаниями. Икроножные мышцы заныли от напряжения. Нужно было вставать и стрелять.

Тема приподнялся еще на полтора сантиметра.

В это время двери торжественно загремели и в кафе, весело толкаясь, вошли, — или, вернее сказать, ввалились — пятеро крупных коротко стриженых молодых парней в кожаных куртках со спортивными сумками. Они жизнерадостно поздоровались с Хариным и телохранителем и, поглядывая на часы, расселись за столиками возле эстрады.

— Много выиграл, Петро? — спросил один из них телохранителя. Телохранитель на ответил.

— Да у Санька здесь все автоматы заряжены, — сказал другой и коротко невыразительно хохотнул. — Верно, Санек? — он подошел поближе к бару и облокотился на стойку. — Ну что? Кто кого барабанит?

— Колумбиец, — сказал бармен, не оборачиваясь. — Колумбиец мексиканца терроризирует. Грамотно, между прочим, долбит, — добавил он после паузы.

— Звери, — сказал бандит равнодушно и отвернулся. Он был в синей спортивной куртке с белыми полосками на рукавах. — А где Дырявый?

Никто не ответил.

Не прошло и полутора минут, как стекла в дверях снова звонко задрожали: в кафе толпой вошли еще восемь человек, все молодые мужчины, тоже в кожаных куртках и плащах, тоже коротко стриженые, но без сумок. Они оккупировали два крайних столика, один из них сел напротив Харина.

— Здорово, батя.

— Здорово, коли не шутишь.

В кафе стало тихо.