Пешком до Луны

– Спросите у него, – указала она глазами на дверь, ведущую в ванную.

Из неё в одном полотенце вышел Барри. Тот самый парень, с которым тогда повздорил Ричи Нэш, и которого он повез домой, потому что у него сломался мотоцикл.

– Барри? – удивленно протянул папа.

Я, Джо и еще несколько полицейских, находившихся в доме, не понимали совершенно ничего.

– Ну здравствуй, отец, – улыбнувшись, сказал парень.

– Отец?! – воскликнула я. – Что…?

В нахальном блондине с растрепанными мокрыми волосами Рон узнал того самого парня, которого вытащил из тюрьмы. Его сына.

– Папа, что всё это значит?

– Ой, так у меня и сестренка есть.

– Заткнись, Барри. Я тебе уже говорил, что еще один проступок, и ты навсегда попадешь за решетку. Где Сэм? Отвечай мне, где моя дочь?

– Черт. Так Сэм твоя дочь?

– Что… Что ты сделал с ней?! – я хотела наброситься на него. Джо сдерживал мои импульсивные порывы.

– Я-то ничего. А вот что с ней сделает он…

В следующие пять минут Барри рассказал, как было дело, и все полицейские во главе с папой отправились искать Сэмми по окрестностям. Мы с Джо побежали в сторону стоянки.

– Что за фигня происходит в моей жизни? – запыхавшись, говорила я. – Что это за Барри? И почему он назвал папу отцом?

В эту секунду я услышала тихий плач.

– Стой, Джо. Я что-то услышала.

Мы поспешили в подворотню с красным кирпичом. Именно здесь всё тогда и произошло.

– Сэм?

– Сэмми, это ты?

Плач затих.

– Мишель? – тихо послышалось из-за груды коробок.

– Сэмми! – я подбежала туда, Джо убрал все коробки. Это была Сэм. Целая и невредимая. Моя Сэм.

– Мишель! – со слезами она бросилась мне на шею. – Прости, пожалуйста, Мишель!

– Это ты меня прости, малышка. Как же мне тебя не хватало! Сэмми, моя милая Сэмми, – и я прижала её крепче.

Джо подозвал отца и весь наряд полиции. Кажется, это была лучшая секунда начавшегося нового года. И самая странная.

Глава 22

Проснувшись на следующее утро, я побрела в ванную. Уставившись в огромное зеркало над раковиной на свое заспанное лицо с размазанной под глазами тушью, я зависла минут на пять. Что происходит в моей жизни? Вот я, маленькая Мишель с испорченным макияжем, грязными волосами и тяжелым взглядом, стою на синем кафеле в своей глупой желтой пижаме с жирафами. Вчера моя младшая сестра вернулась домой из притона, в котором провела бог знает сколько. Мой лучшая подруга больше не моя лучшая подруга. Кстати, я слышала, что со следующей недели она переводится в другую школу. Не знаю почему. Да, впрочем, и не хочу знать. Алекс встречается с Эшли Мориссон. Мама с папой до сих пор в возбужденно-траурном состоянии. Дома царит мрак, тоска и неловкость. Но ведь всё наладится?

Сегодня в школу мы с Сэм поедем вместе. Я приняла душ, надела свои любимые джинсы и мягкий лиловый свитер. Украсив образ массивными фиолетовыми серьгами и розовой помадой, я собрала волосы в хвост, небрежно выпустив несколько прядей, и спустилась на кухню. Все были уже за столом. Сэм молча пила свой чай, мама с папой доедали омлет.

– Ты долго, – заметил папа.

– Сейчас выпью кофе, и можем ехать.

История с Роксаной и Барри была теперь известна всему нашему семейству. Мама долго не верила или просто-напросто не хотела верить, злилась, скандалила, потом смирилась. Она не может его бросить только потому, что двадцать лет назад он оступился и связался с такой ужасной женщиной. Он не может изменить того, что его сын стал преступником. Моя мама очень мудрая. За это я её люблю. Поэтому она так легко справляется с жизненными трудностями. Разве что, кроме побега Сэм. Но сегодня она уже чувствовала себя лучше, хотя и выглядела слегла подавленной.

Барри посадили в тюрьму. Совсем скоро будет суд по нескольким статьям, связанным с наркотиками, и в этот раз папа не будет ему помогать.

После всей этой дурацкой истории папа завел разговор про работу. Конечно, он был зол. Конечно, он был недоволен. Но Сэмми вступилась за меня.

– Пап, не будь тираном!

– Саманта, а не ты ли вчера чуть не умерла из-за своей глупости?

– Пап!

– Ничего не хочу слышать.

– Ты всегда так делаешь. Запрещаешь нам жить. А знаешь ли ты, что чем больше ты будешь ограждать нас от глупостей, тем больше мы будем хотеть их совершать?

– Пап, – вступила в разговор я, – Сэм права. Да, она знатно накосячила…

– Накосячила? – возмутилась мама. – Я не спала несколько ночей, литрами глотала успокоительное. Это, по-твоему, накосячила? Мне кажется, это называется, месяц домашнего ареста и никакого телефона.

Воцарилась тишина. Спустя несколько томительных секунд Сэм смиренно отозвалась.

– Пусть так. Только Мишель не трогайте.

«Кто это и что она сделала с моей сестрой?»

– Я облажалась. Да блин, облажалась! Но Мишель то тут причем? Что плохого в том, что она работает? Ей семнадцать лет. Почему бы за нее просто не порадоваться? Не поддержать? Да ну вас, бесполезно объяснять, – она махнула рукой и начала подниматься по лестнице. – Понимаю, почему Мишель вам не говорила. Вы же кроме себя никого не видите. Спасибо, блин, родители, – и она хлопнула дверью.

– Сэмми, – уже ласково сказала мама.

– Так, – строго сказал папа, – может, я сейчас поступлю очень и очень глупо, но, кажется так нужно. Мишель, – он обратил свой взгляд на меня, – мы с мамой ужасно недовольны тем, что ты с утра и до ночи работаешь, причем неизвестно где.

– Ещё больше мы недовольны тем, что ты нам об этом не сказала раньше, – подхватила стоявшая рядом мама.

– Я всё понимаю, – опустив глаза в пол, ответила я. – Простите, пожалуйста.

– Но несмотря на всё это, – продолжил папа, – ты ведь наша дочь, – улыбнулся он, – и мы не можем заставить тебя бросить всё это, если тебе действительно это важно.

Мама взяла папу под руку, положила голову ему на плечо и тоже улыбнулась.

– Серьезно? Пап, мам! Как же я вас люблю! Спасибо, спасибо! – я кинулась обнимать их.

Вечером того дня я увидела на столе большой коричневый конверт с подписью «Специально для Мишель Брэй». Родители сказали, что это пришло утренней почтой. В нём оказался журнал. А на обложке… Была я!

«Семнадцатилетняя стажерка спасает вечеринку Тони Мильтона – страница 18»

Захлебываясь от восторга, я открыла нужный разворот. Справа красовалась фотография с той самой вечеринки, а около неё – очень много текста.

Праздник в «Кровавой Мэри» мог закончиться провалом, если бы не она. Так кто же эта таинственная незнакомка?

Знакомьтесь, Мишель Брэй. Семнадцатилетняя школьница, но уже героиня большого города. Как утверждает сама Мишель, в «Форджес» она попала благодаря школьному спектаклю. Так или иначе, у этой девочки большой потенциал. Кто знает (не в обиду уважаемой Дебби Уинфлоу, конечно), может быть, совсем скоро фамилия Брэй у нас будет ассоциироваться с креслом начальника «Форджес».

Мы поймали Мишель за барной стойкой, и вот, что получилось…

Далее следовало огромное количество вопросов от той самой девушки, которая подошла ко мне в «Кровавой Мэри», и такое же бесчисленное количество моих ответов, благодарностей Ричи и Деб. Ещё вчера я поверить не могла, что такое реально, но уже сегодня моё лицо красовалось на миллионе экземпляров популярного журнала, и я уже ничего не могла поделать, кроме как смириться с этим фактом и наслаждаться внезапно возникшей славой.

Прошла неделя. Дома всё наладилось. С Алексом мы общались как раньше, у меня даже получалось ладить с Эшли. Когда она не вела себя как идиотка. Работа съедала максимум свободного времени и не отпускала даже в выходные. Что поделать – любишь на обложке красоваться, люби и бумаги в офисе по папкам сортировать. С выхода того журнала и правда всё поменялось. Если раньше ко мне просто относились хорошо, то сейчас к этому самому «хорошо» подключилось ещё и уважение. Дошло даже до того, что мне начали доверять контроль стажеров. В школе было всё отлично. Я словила какой-то дзен, так что могла теперь совмещать работу с учебой без труда. Шучу, конечно. Без труда – это сильно сказано. Спать и есть приходилось где получится и когда получится. А в остальном – да, дзен всё-таки был. Да такой, что даже в театральном кружке меня видели чаще, чем раз в месяц.

Однажды после уроков я забежала к мисс Уоррен на репетицию.

– Мишель, ты как раз вовремя. У меня есть отличная новость!

– Новость? Неужели декорации готовы?

– Мишель, – засмеялась она, – ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь, кроме работы?

– Наверное… Бывает, я думаю, о том, чтобы выспаться… – я улыбнулась.

– Ну, здорового сна я тебе не гарантирую, а вот заслуженный отдых стопроцентно! Послезавтра ты едешь в самый лучший в стране режиссерский лагерь. С директором школы я уже поговорила, она только за. Тем более, что с успеваемостью у тебя пока что всё хорошо.

– Мисс Уоррен! Я даже не знаю, что сказать… Это просто… Просто вау! Но только меня, наверное, не отпустят на работе. Ведь это надолго.

– Дорогая моя, я обо всём позаботилась. Ты ведь уже знаешь, что мы хорошо знакомы с Аланом? Так вот. Мы поговорили с Дебби, и она с радостью тебя отпустила, тем более, что сама она тоже улетает. Куда-то на Бали или вроде того.

– Я даже не знаю, как вас благодарить…

– Просто отправляйся туда без лишних разговоров. Это лучшее, что ты можешь для меня сделать. Учителя любят радоваться успехам своих учеников. Когда-нибудь ты это поймешь, – и она улыбнулась своей удивительной, доброй улыбкой.

– Спасибо! – я крепко обняла мисс Уоррен и поспешила домой собирать вещи.

Глава 23

23 января. Новое.

Два дня назад родители привезли меня к большим металлическим воротам. За ними я увидела несколько красивых корпусов из красного кирпича. То была академия режиссуры…

Мы заселились по двое человек в небольшие, но очень уютные комнатки. В моей стояли две кровати, стол, огромный шкаф из темного дерева, и две прикроватные тумбочки. В середине комнаты лежал мягкий бежевый ковер, в котором ноги просто утопали. Совершеннейший ковер на всей планете! Когда мы только въехали, постели были идеально застланы, а шторы раздвинуты так, что свет заливал нашу небольшую спальню, больше похожую на маленький рай с фисташковыми обоями, оригинальными настенными лампами и резным столиком.

Но буквально через час после заселения я и моя новая соседка по имени Ванда превратили маленький рай в рабочий кабинет двух заядлых писак-режиссёров. Познакомилась я с ней, как только вошла в комнату. Задорная толстушка в синих джинсах и красном джемпере энергично разбирала вещи.

– Хай, красотка! – увидев меня, сказала она. – Да ты проходи, располагайся. Меня Вандой звать. А ты кто у нас?

Её простой, деревенский говор меня почему-то очень обрадовал. Наверное, просто хотелось отдохнуть от всей этой городской «элиты», которая даже знать не знает, что существуют слова, кроме «официант», «ещё шампанского», «а когда начнется вечеринка?».

Не сказать, чтобы мы с ней сразу подружились. Характер у неё, конечно, тот ещё. Уж очень жесткая эта Ванда. Почти как Деб. Только Деб то мой начальник, а Ванда… Всего лишь соседка по комнате.

Несмотря на это, что-то в ней всё-таки было… Харизма какая-то. В общем, ругаться я с ней не стала, а, наоборот, решила сблизиться. Мне сейчас нужен кто-то, кто вобьет в меня стержень, который сама я где-то поломала.

Следующие два дня мы бегали как заведенные. В семь утра подъем, в восемь завтрак, а в девять уже начало занятий. Днем – практика и экскурсии. Вечером – выполнение задания на день. Да уж, не так я представляла себе лагерь… Хотя, доля прекрасного в этом была. Я занималась любимым делом, общалась с хохотушкой Вандой и наслаждалась прекрасной природой, которая окружала нас повсюду. Даже из моего окна был виден темно-зеленый, дышащий свежестью лес.

В лагере нас было двадцать. Правда, я почти ни с кем не общалась – не было времени. А вообще, кажется, половина ребят здесь такие ботаники, каких свет не видел. Хотя есть и те, кому эта практика действительно в кайф. С ними то точно можно повеселиться! Что мы и запланировали с Вандой на третий вечер нашего пребывания в режиссерской обители.

Странно, но я немного волновалась перед знакомством с остальными ребятами. Да, мне удалось поладить с Вандой, но что будет с остальными… Пока немного жутковато. Хотя с чего бы?

Взволнованная и пока что семнадцатилетняя

Мишель Д. Брэй

Я захлопнула дневник, убрала его в ящик своей тумбочки и побежала на занятия.

– Работа над сценарием – это вовсе не то развеселое занятие, каким вы его считали в своих школьных театральных кружках, – говорил наш преподаватель по киноискусству, мистер Говард Джонсон. Он показался мне очень злым человеком. Таким, будто бы сама жизнь его обезоружила, прижала к стене и заставила дать показания против самого себя. Обычно у таких людей как мистер Джонсон, своя, не похожая ни на чью история. И обычно она заканчивается не фразой «и жили они долго и счастливо». Мои рассуждения прервал громкий голос. – Юная леди, вы будете молчать или всё-таки ответите на мой вопрос?

Я оглянулась, ища поддержки со стороны новых одноклассников, но все только смотрели на меня непонимающим взглядом.

– А… Можете вопрос повторить? – смущённо ответила я.

Мистер Джонсон раздраженно выдохнул, скрестил руки и продекламировал:

– Как пишут сценарий для ситкомов, юная леди?

– Для ситкомов? Эм… Я думаю, что… Наверное, это…