Ребенок, семья и внешний мир

Отбор по указанным направлениям происходит естественным образом при выборе частных школ, потому что существуют все виды школ, все типы директоров, и постепенно, с помощью агентств и слухов, родители более-менее определяются с выбором, и дети оказываются в подходящей школе. Однако там, где речь идет о государственных общеобразовательных школах, дело обстоит совсем иначе. Государству приходится действовать наобум. Дети должны быть обеспечены школьным образованием по месту своего проживания, и трудно понять, каким образом в каждом районе может быть достаточно школ для удовлетворения потребностей различных детей. Государство может понять разницу между умственно отсталым и умным ребенком и принять к сведению антиобщественное поведение, но использование столь тонкой вещи, как отделение детей из хороших семей от детей из неблагополучных, чрезвычайно затруднительно. Если государство попытается заняться таким отбором, то будут допущены грубые ошибки, что обязательно скажется на хороших, но нетипичных родителях, которые не планируют появляться в школе.

Несмотря на эти трудности, крайности иногда полезны для иллюстрации мыслей. Легко сказать, что антисоциальный ребенок, которому по тем или иным причинам не повезло с семьей, нуждается в особом руководстве, и это продемонстрирует нам, что и так называемых «нормальных» детей уже можно разделить на тех, чьи семьи справляются с воспитанием и для кого образование является желанным дополнением, и тех, кто ожидает от школы важных качеств, которых не хватает в их собственной семье.

Эту тему усложняет тот факт, что некоторые дети, которых можно посчитать лишенными хорошей семьи, на самом деле ее имеют, но не могут использовать из-за своих личных трудностей. Во многих семьях с несколькими детьми есть один неуправляемый ребенок. Однако это оправданное упрощение для иллюстрации того, чтобы отделить тех детей, чьи семьи могут с ними справиться, от тех, чьи семьи сделать это не в состоянии. Продолжая развивать данную тему, необходимо провести дальнейшее различие между детьми, чьи семьи подвели их после хорошего жизненного старта, и детьми, вообще не имевшими удовлетворительного, последовательного личного знакомства с миром, даже в раннем детстве. Вместе с детьми из последней группы окажутся те, чьи родители могли бы дать эти необходимые вещи, если бы что-то не прервало процесс, например операция, длительное пребывание в больнице, мать, вынужденная внезапно оставить ребенка из-за болезни, и т. д.

В нескольких словах я попытался показать, что преподавание может, как и в случае хорошей медицинской практики, основываться на постановке диагноза. Для изложения своего мнения я выбрал только один вид классификации. Это не означает, что не существует других, возможно, более важных способов отбора детей. Отбор по возрастному и половому признаку, безусловно, часто обсуждался в педагогической среде. Дальнейший отбор может оказаться полезным осуществлять по психотипам. Как странно учить замкнутых и погруженных в раздумья детей вместе с экстравертами и теми, кто выставляет себя напоказ! Как странно одинаково обучать ребенка в депрессивном состоянии вместе с тем учеником, чья депрессия уступила место более беззаботному настроению! Как странно иметь один способ для обуздания истинного возбуждения и для управления эфемерными и нестабильными качелями депрессии или приподнятым настроением!

Конечно, учителя интуитивно приспосабливают себя и свои методы обучения к разнообразным и разнящимся условиям, с которыми они сталкиваются. В некотором смысле данная идея отбора и диагностики уже устарела. Я высказал свое предложение о том, чтобы преподавание официально основывалось на диагностике так же, как и хорошая медицинская практика, и замечание, что интуитивного понимания со стороны особенно талантливых преподавателей недостаточно для профессии в целом. Это особенно важно в связи с распространением государственного планирования, всегда стремящегося мешать талантам и гнаться за количественными показателями.

Глава 31

Застенчивость и нервные расстройства у детей

Задача врача – заниматься индивидуальными потребностями пациента, который пришел к нему на консультацию. Поэтому врач, возможно, не тот человек, которому нужно разговаривать с учителями, поскольку они практически никогда не имеют возможности сосредоточить свое внимание только на одном ученике. Зачастую они могут испытывать сильное желание сделать то, что кажется им замечательным для одного ребенка, и все же воздержаться от этого из-за страха вызвать нарушение в целом классе.

Однако это не означает, что учитель не заинтересован в изучении отдельных, находящихся под его руководством детей, и сказанное врачом, вероятно, может заставить его более отчетливо увидеть происходящее в случае, если ребенок, например, застенчив или подвержен фобиям. Улучшение понимания может привести к снижению тревоги и лучшему руководству, даже если можно дать лишь немного практических советов.

Существует одна вещь, которой врач занимается чаще учителей. Он получает от родителей как можно более четкую картину прошлого ребенка и его состояния в настоящем и пытается соотнести симптомы, из-за которых его привели, с его личностью, а также с внешним и внутренним опытом. У учителя не всегда есть достаточно времени или реальной возможности для таких занятий, но даже при наличии таковых они не всегда используются. Зачастую учителю может быть известно, что за люди родители ребенка, особенно если они «невозможны», слишком привередливы или неряшливы, ему также может быть известна обстановка в семье. Но есть нечто гораздо большее.

Зачастую многие вещи происходят в связи с такими событиями, как смерть любимого брата или сестры, тети, дедушки или бабушки и, конечно же, потеря одного из родителей. Я могу увидеть ребенка, который был раньше совершенно обычным, пока, скажем, старшего брата не сбила машина. С тех пор он замкнулся, стал страдать от болей в конечностях, бессонницы, считать школу утомительной и с трудом заводить друзей. Я могу легко обнаружить, что никого не интересовало выяснение данных фактов, никто не связал их воедино, а родителям пришлось справляться с собственным горем, поэтому они могли не сознавать связи между изменением состояния ребенка и потерей члена семьи.

Следствием такого незнания биографии ученика является то, что учитель присоединяется к школьному врачу в ряде ошибок в воспитании, которые могут только запутать ребенка, жаждущего найти того, кто бы его понял.

Конечно, этиология нервозности и стеснительности большинства детей не так проста, как эта: чаще всего явно провоцирующий внешний фактор отсутствует, но действия учителя должны быть такими, чтобы при наличии такого фактора его нельзя было выпустить из виду.

Я всегда вспоминаю очень простой случай такого рода – умную двенадцатилетнюю девочку, нервничавшую в школе и страдавшую от недержания мочи по ночам. Никто не понял, что она боролась со своим горем из-за смерти любимого брата. Этот младший брат провел пару недель в больнице из-за инфекционной лихорадки, но, едва успев вернуться домой, начал страдать от болей, вызванных, как оказалось, туберкулезом бедренной кости. Сестра была благодарна остальным членам семьи за то, что его поместили в хорошую туберкулезную больницу. Со временем боль становилась все сильнее, и когда он умер от генерализованного туберкулеза, она снова была довольна. Это было счастливое избавление, как сказали все близкие.

События разворачивались таким образом, что она никогда не испытывала острого горя, и все же оно жило в ней, ожидая своего проявления. Я поймал ее на неожиданной фразе: «Ты же его очень любила, не так ли?», вызвавшую потерю контроля и потоки слез. В результате девочке удалось вернуться к нормальной жизни в школе и избавиться от ночного энуреза.

Такая возможность для непосредственной терапии появляется не каждый день, но этот случай иллюстрирует беспомощность учителя и врача, которым неизвестно, как составить точную историю болезни. Иногда диагноз становится ясным лишь после тщательного изучения. Десятилетняя девочка ходила в школу, где большую часть проблем брали на себя учителя. Я встретился с ее учительницей, заявившей: «Этот ребенок нервный и застенчивый, как и многие другие. Я сама очень стеснялась в детстве и понимаю ее нервозность. Думаю, что я умею руководить нервными детьми, ведь в течение нескольких недель они избавляются от большей части своей застенчивости. Но этот ребенок поразил меня: ее, кажется, совершенно не трогают любые мои попытки, она не становится ни лучше, ни хуже».

Случилось так, что этого ребенка подвергли психоанализу, и застенчивость не покидала ее до тех пор, пока не было выявлено и проанализировано тайное подозрение: тяжелое психотическое заболевание, которое не могло быть распознано никакими средствами, кроме как посредством анализа. Учительница оказалась права, указав на разницу между этой застенчивой девочкой и другими, внешне похожими на нее детьми. Добросердечность учительницы была для этого ребенка западней, а ее попытки – отравленными яблоками. Находясь под влиянием болезни, она не могла ни учиться, ни чувствовать себя в безопасности, а также находилась под воздействием страха выдать свою нужду в помощи, которую не надеялась получить или принять, и старалась казаться похожей на других детей, насколько это возможно. После того как этот ребенок прошел курс лечения в течение года, та же учительница смогла руководить ею, как и другими, и в конце концов девочка стала гордостью школы.

В психологии многих чересчур нервных детей заложено ожидание преследования, и полезно уметь отличать их от других сверстников. Такие дети часто подвергаются преследованиям, они практически просят издевательств – можно даже сказать, что временами они производят тиранов среди своих товарищей. Они нелегко заводят друзей, хотя могут заключать определенного рода союзы против общего врага.

Этих детей приводят к нам с различными болями и нарушением аппетита, но интересно то, что они часто жалуются на побои со стороны учителя.

К счастью, мы знаем, что предметом таких жалоб является не установление истины. Это гораздо более сложное дело, зачастую простое заблуждение, а иногда тонкое введение в заблуждение, но всегда это сигнализирует о гораздо более серьезных подсознательных проблемах, скрытых и тем более страшных для ребенка. Конечно, существуют плохие и даже бьющие детей учителя, но подобные жалобы выводят на них очень редко. Жалоба ребенка почти всегда является признаком психического расстройства по типу бреда преследования.

Многие дети решают свои проблемы, постоянно совершая мелкие проступки, создавая тем самым реального и постоянно наказывающего их учителя. Такой ребенок принуждает педагога к строгости, и наличие одного такого представителя в группе может вызвать строгое руководство всеми, что действительно «хорошо» лишь для одного ученика. Иногда полезно передать такого ребенка ничего не подозревающему коллеге и таким образом сохранить возможность здравого отношения к другим, психически более адекватным ученикам.

Разумеется, стоит помнить, что нервозность и стеснительность имеют и здоровый, нормальный аспект. В моем отделении я могу распознать некоторые виды психических расстройств по отсутствию обычной стеснительности. Пока я осматриваю другого пациента, такой ребенок будет лезть ко мне на глаза, не зная меня, подходить прямо ко мне и забираться на колени. Большинство нормальных детей меня боятся, требуют подбадривания с моей стороны и открыто предпочитают мне собственного отца.

Такая нормальная нервозность более очевидна в случае с ребенком ясельного возраста. Малыш, которого невозможно заставить бояться лондонских улиц или даже грозы, не здоров. Внутри такого ребенка происходят страшные вещи, как и внутри других детей, но он не может рискнуть найти их извне и позволить своему воображению сбежать. Родители и учителя, сами использующие бегство в реальность в качестве главной защиты от непостижимого, гротескного и фантастического, иногда вводят себя в заблуждение, полагая, что ребенок, который ничего не боится, просто благоразумен и храбр. Но на самом деле маленький ребенок должен быть способен бояться, освобождаться от внутреннего зла, видя его в окружающих людях, вещах и ситуациях. Лишь постепенно проверка реальности модифицирует внутреннюю боязнь, и этот процесс ни для кого не является завершенным. Грубо говоря, малыш, который ничего не боится, либо притворяется для собственного ободрения, либо болен. Но если он болен и полон страхов, возможно вернуть ему уверенность, основываясь на его способности видеть доброту в себе и окружающих.

Следовательно, застенчивость и нервозность имеют значение для постановки диагноза и анализа в зависимости от возраста ребенка. Исходя из принципа, что нормальные дети обучаемы, а больные тратят энергию и время учителей, важно оказаться способным сделать вывод о нормальности или ненормальности симптомов в каждом отдельном случае. Я предположил, что правильное использование анамнеза может в этом помочь – в том случае, если оно сочетается со знанием механизма эмоционального развития ребенка.

Глава 32

Половое воспитание в школах

Детей нельзя причислить к одной категории и описать всех разом. Их потребности варьируются в зависимости от влияния семьи, психотипа и здоровья. Однако при кратком изложении вопроса полового воспитания удобно говорить в общем, не пытаясь адаптировать основной тезис к индивидуальным требованиям.

Детям одновременно нужны три вещи:

1) окружающие, которым можно доверять просто потому, что те являются заслуживающими доверия людьми с обычной способностью к человеческой дружбе;

2) преподавание биологии наряду с другими школьными предметами – предполагается, что биология сообщает истину (в границах известного) о жизни, развитии, размножении и отношении живых существ к окружающей среде;

3) постоянное, устойчивое эмоциональное окружение, в котором они, каждый по-своему, могут обнаружить в себе зарождение секса и то, как он изменяет, обогащает, усложняет и инициирует человеческие отношения.

Совсем другое дело – лекция о сексе, прочитанная посторонним человеком, который приходит в школу, читает свою лекцию, а затем уходит. Стремящиеся просветить детей в отношении секса люди могут упасть духом. Однако есть нечто лучшее, чем знание о сексе, и это – его самостоятельное открытие человеком.

В закрытых школах наличие женатых учителей с растущими семьями оказывает на школьников естественное благотворное влияние, стимулирующее и поучающее лучше всяких лекций. Дети, учащиеся в обычных дневных школах, могут поддерживать контакты с растущими семьями родственников и соседей.

Проблема просветительских лекций заключается в том, что они вносят в жизнь детей нечто сложное и интимное в случайные моменты, а не по мере накопления у ребенка потребности в этом.

Еще одним недостатком лекций о сексе является то, что они редко дают правдивую, полную картину. Например, у лектора будет некоторая предвзятость по отношению, например, к феминизму, идее о пассивности женщин и активности мужчин, бегству от сексуальной игры к взрослому генитальному сексу, ложной теории безусловной материнской любви, отбрасывающей жесткие и оставляющей только сентиментальные аспекты жизни, и т. п.

Даже самые откровенные беседы о сексе ограничивают предмет, который, если подойти к нему изнутри путем эксперимента и опыта, обладает бесконечным потенциалом. Но взрослые в силу своей зрелости способны создать атмосферу, где здоровые подростки смогут открыть в себе стремление к единению с телом и душой другого человека. Должны существовать настоящие эксперты в этом вопросе, специально изучающие сексуальную функцию и передающие такого рода знания. Разве не было бы разумно пригласить их поговорить с коллективом учителей и организовать беседы о данном предмете силами самого педагогического коллектива? В таком случае учителя будут иметь свободу действий в соответствии со своими личными отношениями с детьми, но при этом обладать более прочным знанием фактов.

Мастурбация является побочным продуктом секса, имеющим большое значение для всех детей. Никакие беседы о мастурбации не могут охватить данную тему, настолько личную и индивидуальную, что ценность имеет только интимная беседа с другом или доверенным лицом. Не стоит говорить детским коллективам, что мастурбация не вредна, потому что для какой-то группы детей она все-таки может быть вредной, навязчивой и, безусловно, является большой неприятностью, свидетельством психического заболевания. Для других она может быть безвредна и даже не создавать никаких проблем, и тогда не стоит касаться этой темы, предполагая ее вероятную вредность. Однако дети ценят возможность поговорить с кем-то обо всех этих вещах, и таким человеком должна стать мать, способная свободно обсуждать абсолютно все, что может прийти ребенку в голову. Если она на такое не способна, возможно, стоит организовать психиатрическое интервью со специалистом, но половое воспитание не решает трудности. Более того, оно отпугивает романтику и представляет сексуальную функцию и половые органы в виде отставшей от времени, сухой и банальной теории.

Было бы логичнее обратить внимание на уроки рисования, где мысли и творческий полет фантазии сопровождаются ответом тела, которое нужно уважать, а также уделять ему внимание, как и мыслям.

Существует одна очевидная трудность для всех, кто имеет дело с подростками. Нет никакого смысла в беседах о сексуальных отношениях, если не затрагивать вопрос о вероятном возникновении беременности. Это, безусловно, реальная проблема, требующая трезвого взгляда на вещи, потому что внебрачный ребенок находится в ущербном положении, и перед ним стоит гораздо бо́льшая задача, чем перед обычным ребенком, если он хочет добиться успеха и в конечном итоге стать членом общества. Если незаконнорожденный не будет усыновлен в очень раннем возрасте, он вряд ли обойдется без душевных шрамов, возможно, достаточно сильных. Каждый, кто тесно общается с подростками, должен справляться с этой проблемой в соответствии со своими убеждениями, но общественное мнение должно принимать во внимание тот факт, что при наилучшем типе руководства принимаются рискованные решения и случаются проблемы. В общественных школах, где практически нет запретов на секс, внебрачный ребенок на удивление редкое явление, и, если беременность действительно возникла, обычно обнаруживается, что хотя бы один из партнеров имеет психическое заболевание. Например, в случае ребенка, бессознательно боящегося и убегающего от сексуальной игры и перепрыгивающего прямо в мнимую половую зрелость. Многие дети, не имевшие возможность удовлетворить свою инфантильность по отношению к матерям, впервые добираются до межличностных отношений в сексуальном плане, которые из-за этого являются для них чрезвычайно важными. Хотя, с точки зрения наблюдателей, такие отношения выглядят несерьезными, поскольку у них не было возможности постепенно развиться из незрелых. Если в группе доля таких детей значительна, то надзор за сексуальным поведением, очевидно, должен быть строгим, потому что общество может принять не больше определенного количества незаконнорожденных. С другой стороны, подавляющее количество подростков в большей или меньшей степени здоровы, поэтому возникает вопрос: должно ли их воспитание основываться на потребностях здоровых детей или на том, что может случиться с меньшинством антисоциальных или больных его членов?

Взрослые ненавидят мысль о том, что дети обычно обладают очень развитым восприятием общества. Точно так же взрослым не нравится думать, что маленькие дети рано начинают испытывать чувство вины, а родители регулярно навязывают им свою мораль, хотя она могла бы развиться естественным образом, став стабильной силой, действующей в интересах общества.

Нормальные подростки не хотят рожать детей вне брака и стараются предотвратить такую случайность. Постепенно они вырастают в своем понимании сексуальных отношений и осознают, что все это происходит ради рождения детей. Это может занять у них годы. Но обычно происходит именно так, и тогда эти новые члены человеческого общества начинают задумываться о браке и создании условий, в которых могут появиться их дети.

Сексуальное просвещение имеет очень мало общего с таким естественным развитием, которое каждый подросток должен пройти самостоятельно. Зрелое, не испытывающее тревоги и не зацикленное на морали окружение помогает ему настолько сильно, что можно практически утверждать его необходимость. Родители и учителя также должны быть в состоянии противостоять удивительному антагонизму, который могут выработать подростки по отношению к взрослым, особенно к тем, кто хочет помочь им во время этого критического этапа развития.

Если родители не в состоянии дать необходимое, то школьный персонал или сама школа зачастую могут сделать многое для восполнения данного пробела на личном примере, с помощью своей правдивости, честности, преданности и умения отвечать на вопросы, а не давать инструкции.

Для детей младшего возраста такой ответ: биология – объективное представление природы без цензуры. Сначала большинству маленьких детей нравится держать домашних животных и узнавать об их жизни, а также собирать и понимать особенности цветов и насекомых. До наступления подросткового возраста они могут обожать рассказы об образе жизни животных, их приспособлении к окружающей среде и способности адаптировать окружающую среду под себя. Среди всей этой информации присутствует размножение животных видов, анатомия и физиология совокупления и беременности. Учитель биологии, которого любят дети, не будет пренебрегать динамическими аспектами отношений между взрослыми особями животных и способом развития семейной жизни в течение эволюции. Не будет особой необходимости в сознательном перенесении изученного таким образом материала на человеческую жизнь, потому что это и так будет очевидно. Более вероятно, что благодаря субъективному изучению дети увидят человеческие чувства и фантазии в поведении животных, чем то, что они будут слепо применять так называемые животные инстинкты в своей жизни. Учитель биологии, как и любого другого предмета, должен уметь ориентировать учеников на объективность и научный подход, ожидая, что это будет весьма болезненным для некоторых детей.

Преподавание биологии может стать одной из самых приятных и даже самых захватывающих задач учителя, главным образом потому, что очень многие дети ценят такое введение в изучение жизни (конечно, некоторые лучше понимают смысл жизни благодаря истории, чтению классики или религии). Но использование биологии в личной жизни и чувствах каждого ребенка – совсем другое дело. Именно с помощью деликатного ответа на деликатный вопрос осуществляется связь общего с частным. В конце концов, люди – не просто животные, они – животные с богатством фантазии, психики, души, потенциала внутреннего мира и многого другого. Некоторые дети приходят к душе через тело, а некоторые – к телу через душу. Активное приспособление является девизом всей заботы о детях и их образования.

Подводя итог, следует сказать, что детям должна быть доступна полная и откровенная информация о сексе, но не до такой степени, как при общении детей со знакомыми, доверенными людьми. Образование не может заменить личного исследования вопроса и его реализации. Настоящее подавление чувств не поддается образованию, и обычно, если психотерапия недоступна, с ним лучше всего разобраться с помощью понимающего друга.

Глава 33

Посещение детей в больнице[8]

Линия жизни каждого ребенка всегда начинается с рождения, и наша задача – убедиться, что ее не разрушат. Внутри него происходит непрерывный процесс развития, который может достичь устойчивого прогресса, только если забота о младенце или маленьком ребенке также стабильна. Как только младенец начнет устанавливать отношения с людьми как самостоятельная личность, они будут очень интенсивными, и в них будет сложно вмешаться, не навредив. Нет необходимости обсуждать здесь этот вопрос, поскольку матери естественным образом ненавидят отпускать куда-либо своих детей до тех пор, пока те не будут готовы к такому опыту, и, уж конечно, захотят навестить их, если тем придется быть вдали от дома.

В настоящее время с большим энтузиазмом поднимается вопрос о посещении пациентов в больницах. Единственная разумная вещь – заставить людей понять причины за и против посещения больных. И существуют некоторые действительно большие трудности с точки зрения ухода за больными.

Почему, собственно говоря, медсестра выполняет такую работу? Возможно, на первых порах уход за больными был лишь одним из многих способов заработать на жизнь, а потом ее затянула работа сиделки, она увлеклась ею, и ей пришлось приложить огромные усилия, чтобы выучить все достаточно сложные процедуры и стать медсестрой. Женщине приходится много работать, и так будет всегда, потому что хороших медсестер никогда не бывает достаточно, а их работу трудно поделить. Медсестра несет полную ответственность за двадцать-тридцать детей, не являющихся ее собственными. Многие из них больны и требуют профессионального ухода, и она отвечает за все, что для них делается, даже за то, что делают санитарки, когда она за ними не присматривает. Она очень заинтересована в том, чтобы вылечить своих пациентов, и поэтому следует определенным указаниям врача. В дополнение ко всему она должна быть готова иметь дело с другими врачами и студентами-медиками, а это тоже люди.

В неприемные часы медсестра берет ребенка под свое крыло, и в ней пробуждается все самое лучшее. Очень часто она предпочтет быть на дежурстве, чем отдыхать, потому что ей всегда интересно, что происходит в ее палате. Некоторые дети становятся очень зависимыми от нее и не могут вынести, если она уходит с работы, не попрощавшись с ними, и хотят точно знать, когда она вернется. Все это взывает к лучшим чувствам человека.

Теперь обсудим, что происходит, когда мы приходим навестить больного ребенка. Ответственность за ребенка в это время никогда не лежит целиком на медсестре. Она может быть рада разделить ответственность, но если она очень занята, и особенно если в палате есть несколько довольно трудных детей, а некоторых навещают слишком тревожные матери, то гораздо проще сделать все самой.

Не буду рассказывать вам то, что происходит во время посещений. После ухода родителей дети довольно часто заболевают, и то, чем их тошнит, весьма красноречиво. Возможно, маленький эпизод болезни после посещения не играет большой роли, но он может раскрыть тайну, что детям давали мороженое или пирожные, а ребенка на диете кормили сладостями, полностью испортив все обследование, на основании которого должно проводиться будущее лечение.

Дело в том, что в приемные часы медсестре приходится отказаться от контроля над ситуацией, и думаю, что иногда она действительно не имеет никакого представления о происходящем в это время. И нет никакого способа этого избежать. А помимо пищевых расстройств, существует еще угроза инфекции.

Другая трудность, поведанная мне одной очень хорошей медсестрой в больнице, состоит в том, что с тех пор, как разрешили ежедневные посещения, матери думают, что их дети всегда плачут, что, конечно же, просто не соответствует истине. Правда в том, что, если вы навещаете своего ребенка, такие визиты часто вызывают у него стресс. Вы остаетесь в его мыслях при каждом уходе из палаты. Вы будите в нем желание быть дома, поэтому зачастую оставляете малыша в слезах. Но мы считаем, что такого рода расстройство не так вредно для него, как стресс, перешедший в безразличие. Если вам придется оставить ребенка на такое время, что о вас позабудут, через пару дней он выздоровеет, перестанет расстраиваться, привыкнет к медсестрам и другим детям и начнет новую жизнь. В этом случае о вас забудут, и впоследствии вам придется снова напоминать о себе.

Все было бы не так плохо, если бы матери довольствовались тем, что на несколько минут заходили бы в палату к своим детям, а потом уходили, но, конечно же, матери так не поступают. Как и следовало ожидать, они приходят в палату и используют все отведенное на посещение время. Некоторые ведут себя со своим ребенком как «влюбленные»: приносят всевозможные подарки, особенно еду, требуют нежностей в ответ, затем довольно долго собираются уходить, стоя и махая рукой у двери, пока маленький пациент окончательно не будет вымотан попытками попрощаться. И матери вполне способны зайти к медсестре по пути домой и сказать что-нибудь вроде того, что ребенок недостаточно тепло одет, не наелся на ужине или еще что-нибудь подобное. Лишь немногие родители используют прекрасную возможность поблагодарить медсестру за ее усилия, что на самом деле очень важно. Очень трудно признать, что кто-то заботится о вашем собственном ребенке так же хорошо, как вы.

Таким образом, вполне логично, что если медсестру сразу после ухода родителей спросить: «Сестра, что бы вы сделали с посещениями больных, если бы имели на это власть?», то она вполне может ответить: «Я бы их отменила». Но в более благоприятный момент она все же согласится, что посещения являются естественным и хорошим делом. Врачи и медсестры понимают, что детей стоит навещать, если они могут это вынести и если родителей можно попросить сотрудничать.

Как я уже говорил, мы считаем, что все, разбивающее жизнь ребенка на фрагменты, вредно. Матерям это известно, и они приветствуют ежедневное посещение, позволяющее им поддерживать связь с детьми в те несчастливые времена, когда существует необходимость в больничном уходе.

Мне кажется, когда дети чувствуют себя плохо, вся проблема становится гораздо проще: все понимают, что следует делать. Слова кажутся такими бесполезными в разговоре с маленьким ребенком, и они не нужны, когда ему очень плохо. Он просто чувствует, что будет предпринято все, чтобы ему помочь, и если помощь предполагает пребывание в больнице, на него соглашаются, даже со слезами на глазах. Но если ребенка необходимо поместить в больницу, когда у него нормальное самочувствие, это совсем другое дело. Я вспоминаю игравшую на улице девочку, когда во дворе неожиданно появилась машина скорой помощи, и ее увезли в инфекционную больницу, хотя она чувствовала себя хорошо. Дело в том, что за день до этого в больнице во время осмотра горла обнаружили, что она была носителем дифтерии. Можете себе представить, как это было ужасно для ребенка, которому даже не разрешили зайти домой и попрощаться с семьей. По правде говоря, та девочка так никогда и не оправилась от пережитого. Возможно, если бы тогда посещения в больнице разрешались, исход был бы более счастливым. Как бы то ни было, мне кажется, что родители должны иметь возможность навестить такого ребенка, чтобы избавить его от гнева и расстройства.

Я говорил о пребывании в больнице как о несчастье, но оно может подействовать и по-другому. Если ваш ребенок достаточно взрослый, такой опыт в больнице или вдали от дома в гостях у тети может оказаться очень ценным, позволяя взглянуть на свою семью со стороны. Я помню двенадцатилетнего мальчика, который после месяца пребывания в санатории сказал: «Знаете, я не думаю, что я действительно маменькин сынок. Она всегда дает мне все, что я захочу, но как-то не очень меня любит». И он оказался достаточно прав: его мать старалась изо всех сил, но у нее были собственные большие трудности, которые мешали ей общаться со своими детьми, и этому мальчику было достаточно полезно взглянуть на ситуацию со стороны ребенка. Он вернулся домой, готовый изменить отношения в семье.

Из-за собственных трудностей некоторые родители не идеальны. Каким образом это относится к посещениям больницы? Так вот, если родители во время посещения устроят ссору, естественно, что ребенок воспримет ее очень болезненно и будет волноваться о ней впоследствии. Такая вещь может серьезно повлиять на его выздоровление. А некоторые люди просто не в состоянии сдерживать обещания: говорят, что придут или принесут какую-то особенную игрушку или книгу, но не делают этого. И потом, повторюсь, существует проблема родителей, которые пусть и дарят подарки, шьют одежду и делают для ребенка все возможное, но не могут просто обнять его в нужный момент. Таким родителям может оказаться проще любить своего ребенка в нелегких условиях больничной палаты. Они приходят рано, остаются как можно дольше и приносят все больше и больше подарков. После их ухода он едва может дышать. Однажды одна девочка умоляла меня накануне Рождества: «Уберите все эти подарки с моей кроватки». Она была настолько подавлена бременем выражения любви, принявшей такую косвенную форму, что просто не знала, как к этому относиться.

Мне кажется, что дети властных, ненадежных и крайне возбудимых родителей могут на некоторое время получить большое облегчение от пребывания в больнице без их посещений. На попечении медсестры есть такие дети, и мы можем слышать от нее такую точку зрения, что временами лучше вообще не посещать никого. Она также присматривает за детьми, чьи родители живут слишком далеко и не посещают больницу, и, что особенно трудно, за детьми, у которых вообще нет родителей. Естественно, приемные часы не помогают медсестре хорошо обходиться с такими детьми, предъявляющими особые требования к ней и санитаркам из-за их слабой веры в людей. Для детей, у которых нет нормальной семьи, пребывание в больнице может стать первым хорошим опытом. Некоторые из них даже не верят в людей настолько, чтобы грустить: им приходится дружить со всеми появляющимися людьми, а когда они остаются одни, то раскачиваются взад-вперед или бьются головой об подушку или спинки кровати. У вас нет причин позволять своему ребенку страдать из-за присутствия таких обездоленных детей в палате, но в то же время вы должны знать, что уход медсестры за этими менее удачливыми детьми может быть затруднен тем, что других посещают их собственные родители.

Когда все идет как полагается, вполне вероятно, что после пребывания в больнице у детей появится новая игра: сначала были дочки-матери, затем игра в школу, а теперь в больницу. Иногда «жертвой» такой игры становится младший ребенок, а порой кукла, собака или кошка.

Главное, что я хочу сказать: введение частого посещения детей в больницах является важным шагом вперед и, по сути, давно назревшей реформой. Я приветствую новую тенденцию, поскольку она снижает стресс. Я привлек ваше внимание к трудностям, которые могут быть весьма реальными, потому что считаю посещение больниц очень важным.

В наши дни, заходя в детскую палату, мы видим стоящего в кроватке маленького ребенка, который встречает нас такими словами: «Моя мама пришла!» Такое гордое хвастовство – совершенно новое явление.

Я вспомнил плачущего трехлетнего мальчика. Медсестры очень старались понять, как его успокоить. Обнять его не удавалось, потому что он этого не желал. Наконец, они выяснили, что рядом с его кроваткой нужно было поставить какой-то стул. Это успокоило его, но прошло еще некоторое время, прежде чем он смог объяснить: «Это стул для папы, когда он придет ко мне завтра».

Так что в посещениях скрыто нечто большее, и родителям стоит попытаться понять трудности, с которыми сталкиваются врачи и медсестры, чтобы позволить тем выполнять свою работу.

Глава 34

Аспекты детской преступности

Детская преступность – огромный и сложный вопрос, но я постараюсь сказать кое-что простое об асоциальных детях и о связи преступности с обездоленностью в семейной жизни.

Вам известно, что при обследовании нескольких учеников в исправительной школе для малолетних преступников диагноз может варьироваться от нормы (ребенок здоров) до шизофрении. Однако есть что-то общее для всех правонарушителей. Что же это?

В обычной семье мужчина и женщина – муж и жена – несут совместную ответственность за своих детей. Рождаются дети, и мать (при поддержке отца) воспитывает каждого ребенка, изучая его личность, справляясь с его личными проблемами, поскольку они затрагивают общество в его наименьшей ячейке – семье и доме.

Что такое обычный ребенок? Тот, кто просто ест, растет и мило улыбается? Нет. Обычный ребенок доверяет отцу и матери, преодолевает все преграды. Со временем он испытывает свою власть, чтобы вредить, разрушать, запугивать, изматывать, портить, выуживать и присваивать. Все, что приводит людей в суд (или, в данном случае, в психиатрическую больницу), имеет свой нормальный эквивалент в младенчестве и раннем детстве – в отношении ребенка к собственному дому. Если дом способен противостоять всему, что он может вытворить, чтобы его разрушить, то он переходит к игре. Прежде всего необходимо провести исследования, особенно если есть сомнения относительно стабильности родительской ситуации и дома (под которым я имею в виду гораздо большее, чем сам дом). Сначала ребенку требуется осознать имеющиеся рамки, если он хочет чувствовать себя свободно, быть способным играть, рисовать картинки, быть безответственным малышом.

Почему должно быть так? Дело в том, что ранние этапы эмоционального развития наполнены потенциальным конфликтом и разрушением. Отношение к внешней реальности еще не сформировано, личность еще недостаточно хорошо интегрирована, примитивная любовь имеет деструктивную цель, а маленький ребенок пока не научился терпеть и справляться с инстинктами. Он может научиться управлять этими вещами и даже большим в стабильной и ориентированной на него обстановке. Вначале ему абсолютно необходимо жить в окружении любви и силы (с вытекающей из нее терпимостью), если он не слишком запуган собственными мыслями и фантазиями, чтобы добиться прогресса в своем эмоциональном развитии.

Что же произойдет, если семья не сможет предоставить это ребенку, прежде чем он получит представление о рамках как о части собственной натуры? Распространенное мнение состоит в том, что, почувствовав себя «на свободе», он продолжит наслаждаться жизнью. Это далеко от истины. Обнаружив рамки своей жизни нарушенными, он больше не чувствует себя свободным. Его охватывает тревога, и, если в нем все еще теплится надежда, он начинает искать рамки в каком-то другом месте. Ребенок, чей дом не дал ему ощущения безопасности, смотрит по сторонам в поисках другого дома: у него все еще есть надежда, и он смотрит на бабушку и дедушку, дядю и тетю, друзей семьи, школу. Он ищет внешнюю стабильность, без которой может сойти с ума. При условии, что в нужное время эта стабильность могла врасти в ребенка, как кости в его тело, он постепенно, в течение первых месяцев и лет своей жизни перешел бы к независимости от зависимости и необходимости быть кем-то руководимым. Зачастую ребенок получает от взаимоотношений с другими людьми и школы то, что не нашел в собственной семье.

Асоциальный ребенок просто смотрит немного дальше – на общество, вместо собственной семьи или школы, – чтобы обеспечить необходимую ему стабильность для прохождения через ранние и довольно важные этапы своего эмоционального развития.

Скажем так: крадя сахар, ребенок ищет свою хорошую мать, его собственность, у которой он имеет право брать все, например сладость. Безусловно, эта сладкая вещь принадлежит ему, потому что он извлек ее и ее сладость из своей способности любить, из своего изначального творческого потенциала, каким бы он ни был. Он также ищет своего отца, который «защитит» мать от его нападений, совершенных в попытке примитивной любви. Воруя за пределами собственного дома, ребенок все еще ищет маму, но с бо́льшей фрустрацией, в то же время все более нуждаясь в поиске отцовской власти, которая может и должна ограничивать фактическое действие импульсивного поведения ребенка и отыгрывание приходящих к нему в состоянии возбуждения мыслей. В случае законченного преступника нам как наблюдателям приходится трудно, потому что мы встречаемся с острой потребностью ребенка в строгом отце, который будет защищать мать в случае ее обнаружения. Отец может быть и любящим, но в первую очередь он должен быть строгим и сильным. Только в присутствии строгой и сильной фигуры отца ребенок может вновь обрести примитивные импульсы любви, ощущение вины и желание исправиться. За исключением тех случаев, когда правонарушитель вступает в конфликт с законом, он может постепенно становиться все более сдержанным в любви и, следовательно, все более депрессивным и обезличенным, а в конечном итоге не сможет ощущать никакой другой реальности, кроме насилия.

Анализ преступности указывает на то, что некоторая надежда остается. Вы заметите, что асоциальное поведение ребенка не обязательно равно болезни, и иногда оно является не чем иным, как сигналом бедствия для появления контроля со стороны сильных, любящих, уверенных в себе людей. Однако большинство преступников в некоторой степени больны, и слово «болезнь» становится уместным благодаря тому, что во многих случаях ощущение безопасности не появилось в жизни ребенка достаточно рано, чтобы стать неотъемлемой частью его веры в стабильность. Под строгим руководством асоциальный ребенок может казаться нормальным, но стоит предоставить ему свободу, как вскоре он почувствует угрозу помешательства. Поэтому он нарушает законы общества (не сознавая, что творит) для восстановления контроля извне.

Обычный ребенок, которому на начальных этапах жизни помогает собственная семья, вырабатывает способность к самоконтролю. Он развивает то, что иногда называют «внутренней средой», вместе со стремлением находить хорошее окружение. Асоциальный, больной ребенок, не имевший возможности выработать хорошую «внутреннюю среду», абсолютно нуждается во внешнем контроле, если хочет стать счастливым и способен играть или работать. Между двумя этими крайностями обычных и асоциальных, больных детей находятся дети, которые все еще могут достичь веры в стабильность, если им на несколько лет можно предоставить постоянный контроль со стороны любящих людей. Ребенок шести-семи лет имеет гораздо больше шансов получить помощь таким образом, чем в возрасте десяти-одиннадцати лет.

Во время Второй мировой войны многие люди имели опыт именно такого запоздалого обеспечения стабильной среды для лишенных семьи детей – в интернатах для эвакуированных детей, особенно для тех, кому было трудно найти пристанище. В годы войны к детям с асоциальными наклонностями относились как к больным. Сменившие эти интернаты специализированные школы для трудновоспитуемых детей выполняют профилактическую работу для общества. Они воспринимают правонарушение как болезнь, потому что большинство детей еще не побывали в суде по делам несовершеннолетних. Безусловно, спецшколы – место для профилактики правонарушений как болезни и, конечно же, место для исследований и возможности получить опыт. Всем нам известно, какая замечательная работа проделана в некоторых исправительных школах для малолетних преступников, но тот факт, что большинство детей в них были осуждены, создает определенные трудности.

В этих интернатах, иногда называемых спецшколами для трудных подростков, для тех, кто рассматривает антиобщественное поведение как крик помощи больного ребенка, есть возможность сыграть свою роль и таким образом научиться чему-то. У каждого интерната или группы интернатов при министерстве здравоохранения в военное время имелся попечительский совет, и в моем случае мы действительно интересовались подробностями работы интернатов и отвечали за них. Конечно, в такие советы могут избираться и судьи, которые вступают в тесный контакт с фактическим воспитанием детей, еще не побывавших в суде по делам несовершеннолетних. Недостаточно посещать исправительные или специализированные школы либо слушать людские разговоры. Единственный продуктивный способ – взять на себя некоторую ответственность, пусть даже косвенную, грамотно поддерживая тех, кто воспитывает мальчиков и девочек, склонных к антиобщественному поведению.

В школах для так называемых трудновоспитуемых детей можно свободно работать, преследуя терапевтическую цель, и это приносит большую пользу. Неудачные случаи такой работы в конечном итоге приведут некоторых детей в суд, а успешные станут добропорядочными гражданами.

Теперь вернемся к теме детей, лишенных семьи. В случае пренебрежительного отношения к ним, они точно попадают в суд по делам несовершеннолетних в качестве правонарушителей. Однако с ними можно работать двумя способами. Им может назначаться индивидуальная психотерапия или обеспечиваться сильное стабильное окружение с присутствием персональной заботы, любви и постепенно увеличивающейся долей свободы. На самом деле без последней предыдущая мера (индивидуальная психотерапия) вряд ли будет успешной. А при обеспечении подходящим заменителем дома психотерапия может стать ненужной. Пройдут годы, прежде чем должным образом подготовленные психоаналитики, даже в умеренных количествах, станут доступны для осуществления индивидуального лечения, такого безотлагательного во многих случаях.

Индивидуальная психотерапия направлена на то, чтобы дать ребенку возможность завершить свое эмоциональное развитие. Это включает множество факторов, включая создание развитой способности чувствовать реальность простых вещей, как внешних, так и внутренних, и интеграцию отдельной личности. Законченное эмоциональное развитие означает еще и многое другое: первые чувства беспокойства и вины, а также ранние попытки заглаживания вины. В семье возникают первые треугольники отношений и все сложные межличностные отношения, неотъемлемые от домашней жизни.

Далее, если все идет как положено и ребенок становится способным управлять собой и своими отношениями со взрослыми и другими детьми, ему все равно приходится сталкиваться со сложностями, например с депрессивной матерью, переживающим маниакальные эпизоды отцом, жестоким братом или истеричной сестрой. Чем больше мы задумываемся о таких вещах, тем больше понимаем, почему младенцы и маленькие дети абсолютно нуждаются в присутствии семьи и стабильной обстановке. Исходя из таких соображений мы видим, что обездоленные дети должны либо обеспечиваться чем-то личным и стабильным, пока они еще достаточно юны, чтобы успеть в какой-то степени им воспользоваться, либо позже они обязательно вынудят нас обеспечить стабильность в виде исправительной школы для малолетних преступников или, в крайнем случае, четырех стен тюремной камеры.

Таким образом, я возвращаюсь к мысли о «сдерживании» и встрече с зависимостью. Вместо того чтобы иметь дело с больным асоциальным ребенком или взрослым, гораздо лучше «сдерживать» малыша с самого начала.

Глава 35

Истоки агрессии

Из разрозненных отрывков, разбросанных по всей этой книге, читатель узнал, что младенцы и дети кричат, кусают, пинают и дергают за волосы своих матерей, а также подвержены импульсам, так или иначе являющимся агрессивными, деструктивными или неприятными.

Забота о младенцах и детях осложняется деструктивными моментами, которые могут нуждаться в руководстве и, безусловно, в понимании. Пониманию этих ежедневно происходящих событий мог бы помочь сделанный мной теоретический вывод об истоках агрессии. Однако как воздать должное этому обширному, сложному предмету, памятуя о том, что многие из моих читателей не изучают психологию, а занимаются практическим воспитанием своего ребенка или ухаживают за младенцем?

Подытоживая сказанное, отметим, что агрессия имеет два значения. В первом значении она является прямой или косвенной реакцией на фрустрацию. В другом значении она – один из двух основных источников энергии человека. При дальнейшем рассмотрении этого простого утверждения возникают весьма сложные проблемы, и здесь я могу лишь затронуть главную тему.

Давайте договоримся, что мы не можем говорить об агрессивности лишь в том виде, в котором она проявляется в жизни малыша. Тема гораздо шире, и в любом случае мы всегда имеем дело с развивающимся ребенком, и больше всего нас занимает переход от одной вещи к другой по мере его развития.

Иногда агрессия проявляется откровенно и расходуется сама по себе, или же ей нужен кто-то, способный ей противостоять и предотвратить нанесение ущерба. И точно так же агрессивные импульсы часто открыто не проявляются, но выражаются в виде некой противоположности. Возможно, будет полезно рассмотреть некоторые из различных видов противоположностей агрессии.

Но для начала позвольте мне общее замечание. Разумно предположить, что в основной своей массе все люди, по сути, одинаковы, и это несмотря на наследственные факторы, делающие нас такими, какие мы есть, и наделяющие нас индивидуальностью. Я имею в виду то, что человеческой натуре свойственны некоторые черты, обнаруживаемые у всех младенцев, детей и взрослых любого возраста, и здесь был бы уместен развернутый комментарий о развитии человеческой личности от раннего детства до независимости взрослых в отношении всех людей, невзирая на их пол, расу, цвет кожи, вероисповедание или социальное положение. Внешние признаки могут варьироваться, но в человеческих действиях присутствуют общие закономерности. Один младенец может проявлять склонность к агрессии, а другой практически не будет проявлять ее с самых первых дней, но все же у обоих присутствует одна и та же проблема. Просто двое детей по-разному справляются со своими агрессивными импульсами.

При попытке найти исток агрессии в человеке мы встречаемся с фактом шевеления плода. Оно начинается еще до рождения, не только при переворачиваниях еще не родившегося ребенка, но и при более внезапных движениях его рук и ног, заставляющих мать говорить, что она чувствует шевеление. Часть тела младенца движется и при этом на что-то наталкивается. Наблюдатель, возможно, мог бы назвать это ударом или пинком, но их смысл отсутствует, потому что младенец (не рожденный или новорожденный) еще не стал человеком, у которого могла бы появиться явная причина для такого поступка.

Таким образом, любой ребенок стремится к движению, получению от него некоторой «мышечной радости» и извлечению пользы из опыта движения и встречей с какой-то преградой. Следуя этой особенности, мы могли бы описать развитие младенца, отметив прогресс в переходе от простого движения к выражающим гнев действиям или к указывающим на ненависть и контроль над ее состоянием. Мы могли бы продолжить описывать способ, которым случайный толчок может превратиться в удар, означающий причинение боли, но вместе с тем мы можем обнаружить защиту объекта, одновременно любимого и ненавидимого. Кроме того, мы могли бы проследить организацию деструктивных мыслей и импульсов от отдельно взятого ребенка до модели поведения и при наличии здорового развития понять способ, благодаря которому осознанные и неосознанные деструктивные мысли, а также реакции на них появляются в снах и играх ребенка, а также в агрессии, направленной против того, что признается в непосредственной окружающей среде достойным уничтожения.

Мы можем видеть, что эти первые толчки плода приводят к открытию мира, не принадлежащему «я» ребенка, и к возникновению отношений с внешними объектами. Поэтому довольно скоро агрессивное поведение станет поначалу простым импульсом, приводящим к движению и к началу исследования мира. Таким образом, агрессия всегда связана с установлением четкого различия между тем, что есть «я», и тем, чем оно не является.

Надеюсь, что, дав ясно понять, что все люди похожи, несмотря на то, что каждый из них существенно отличается от другого, я могу теперь перейти к некоторым из многих противоположностей агрессии.

Например, существует контраст между смелым и робким ребенком. Один из них стремится получить облегчение, наступающее после открытого выражения агрессии и враждебности, а второй склонен обнаруживать эту агрессию не в себе, а где-то, бояться ее или жить в ожидании ее появления в виде ребенка из внешнего мира. Первому малышу повезло, потому что он обнаружил, что выраженная враждебность имеет пределы и может быть выплеснута целиком, тогда как второй никогда не достигает приемлемого конечного результата и продолжает ожидать неприятностей. И в некоторых случаях они действительно появляются.

Некоторые дети определенно склонны видеть собственные контролируемые (подавленные) агрессивные импульсы в агрессии других. Это может развиться в нездоровое поведение, так как запасы бреда преследования могут закончиться и должны быть восполнены манией. Таким образом, мы обнаруживаем ребенка, всегда ожидающего преследования и, возможно, становящегося агрессивным в целях самообороны против воображаемого нападения. Это болезнь, но ее модель можно найти в виде этапа развития практически любого ребенка.

Рассматривая другой вид противоположности, мы можем противопоставить легко становящегося агрессивным ребенка тому, который сдерживает агрессию «изнутри» и поэтому становится напряженным и серьезным, чрезмерно контролируя себя. Естественно, за этим следует определенная степень подавления всех импульсов, а следовательно, творчества, поскольку оно связано с безответственностью младенчества и детства и свободой выражения. Тем не менее в последнем случае можно сказать, что, хотя ребенок теряет что-то в отношении внутренней свободы, у него возникает преимущество благодаря появлению такого самоконтроля наряду с некоторым вниманием к другим людям и защите мира от того, что в противном случае стало бы детской безжалостностью. Потому что в норме у каждого ребенка вырабатывается способность вставать на место других людей и идентифицироваться с внешними объектами и людьми.

Одна из неловких вещей, связанных с чрезмерным самоконтролем, заключается в том, что у замечательного ребенка, который мухи не обидит, могут происходить периодические нервные срывы, выражающиеся в агрессивных чувствах и поведении, например во вспышке гнева или дурном поступке, что не приносит никому никакой пользы, в первую очередь ребенку, который впоследствии может даже не вспомнить, что случилось. Все, что могут сделать с этим родители – найти способ справиться с таким неловким эпизодом и надеяться, что с возрастом у него появится более приемлемое выражение агрессии.

В другой, более зрелой альтернативе агрессивному поведению ребенок видит сны. Во сне уничтожение и убийство переживаются в виде фантазий, и этот сон связан с определенной степенью возбуждения тела и является реальным опытом, а не просто тренировкой ума. Умеющий управлять снами ребенок становится готов ко всем видам игр, как в одиночку, так и с другими детьми. Если сон содержит слишком много разрушений, серьезную угрозу неприкосновенным объектам, или если в нем наступает хаос, ребенок пробуждается от крика. Здесь мать играет свою роль, оказавшись рядом и помогая малышу очнуться от кошмара, чтобы внешняя реальность в очередной раз могла оказать свое успокаивающее действие. Этот процесс пробуждения может занять у ребенка около получаса. Сам по себе кошмар, как ни странно, способен оказаться хорошим опытом.

Здесь я должен провести четкое различие между снами и снами наяву. Связывание фантазий во время бодрствования – не то, о чем я говорю. Важное отличие снов от снов наяву заключается в том, что ребенок спит и его можно разбудить. Сон может быть забыт, но он снился, и это важно (существует также реалистичный сон, перетекающий в бодрствование, но это совсем другая история).