Помоги проекту - поделись книгой:
– Вам легко говорить, Николай Васильевич. Придет успех, только надо верить.
– Почему это?
– Да потому что у вас ведь не было классиков.
– Были и у нас классики, у которых мы учились. Вот я Шекспира очень штудировал.
– Шекспир, Грибоедов, Фонвизин. Вот, и все ваши классики. А посмотрите, сколько сейчас у нас классиков. Будь у ваших современников такой выбор, то вряд ли бы попали на сцену. Даже царь Николай бы вам не помог.
– Спасибо, конечно, ему, а то цензура б меня зарезала бы без ножа.
– А у нас сейчас нет цензуры.
– Как это?
– А вот так, Николай Васильевич. Есть вещь похуже вашей цензуры, это общественное мнение, которое господствует над всеми людьми, в том числе и над деятелями искусства. Вот есть такое мнение, кто его придумал, кому принадлежит, но его переступить нельзя, ибо потом не докажешь, что ты не верблюд. Потому наши режиссеры и гоняют классику, потому что тут не надо ничего доводить. Вот такие у нас дела, Николай Васильевич. И вот из-за такой позиции этих, с позволения сказать, деятелей искусства наша с вами родина, Николай Васильевич, ушла с передовых позиций в культурной жизни. Гоняяют дешевенькую попсу из-за бугра в наших театрах, вместо того, чтобы искать на наших просторах новых Гоголей, Островских, Чеховых.
– Неужели дела у вас так плохи?
– Да, Николай Васильевич! Извините, что применю такое затасканное словосочетание, но оно в точности отвечает положению в нашей культуре, где деятели высокого искусства любят себя в искусстве, а не искусстве в себе.
Николай Васильевич нахмурился, хотел что-то сказать, но ничего не сказал, а кажется, слезу смахнул со своего лица. Или мне так показалось. А потом он вовсе исчез. Я зову его, а он не отвечает. Мне так обидно стало.
Тут меня кто-то толкает в плечо. Я открываю глаза, а передо мной стоят те два молодца, одинакового лица.
– Пошли с нами, президент нашелся.
Не верю
– Не верю я женщинам! Все в них наигранно, искусственно, каждый шаг свой они рассчитывают с тем, чтобы извлечь максимальную выгоду, – сказал Петя Куркин.
– Чем это они так не угодили тебе? – поинтересовался Иван Недайвода.
– Да потому что кинули меня сегодня на базаре, как последнего лоха.
– С этого места и поподробней.
– Налей мне, никак не могу успокоиться.
– Это мы сейчас мигом. – Иван торопливо выполнил пожелания друга. Тот залпом опрокинул стакан.
– Ах, ядреная у тебя самогонка, Петя. Поделись секретом, из чего ты её делаешь?
– Никакого секрета тут нет. Видел же ты у меня сад?
– Видел. Хороший сад.
– Так вот упадут у меня спелые абрикосы, я их не выбрасываю на мусор, а бросаю в большую бочку. Через время они заиграют, а я туда добавляю сливы, яблока, груши, которые спелыми падают с дерева. Всё это тщательно перемешиваю, и дней десять оно у меня бродит, после чего получается отличная бражка. А дальше, как говорится, дело техники.
– Да, процесс замечательный и продукт получается высшего качества.
– Может еще.
– Нет, спасибо, дай передохнуть.
– Главное в этом процессе, что у меня никакой фрукт не пропадает.
– Так о чем это я говорил?
– О женщинах говорил ты что-то.
– Да, о женщинах. – Петр напряг память, согнал морщины на лице. – Никогда не мог подумать, что они способны на такую подлость.
– Что ты тянешь кота за хвоста, давай рассказывай.
– Даже неудобно такое говорить, люди смеяться будут.
– Я никому не расскажу, вот тебе крест. – Иван перекрестился несколько раз.
– Смотри ж только никому.
– Могила.
– Так вот поехал я сегодня черешню продавать. Ты же знаешь, какая у меня черешня "Воловое сердце"?
– Конечно, знаю. Ты же мне на прошлой недели дал её попробывать. Вкусные вишни, малая моя, не могла оторваться. Я боялся, что с ней плохо будет.
– С чего бы это ей плохо было? Я ведь химикатами дерево не обрабатывал.
– Да, потому что много кушала. Но всё нормально прошло. Ну, что же дальше было?
– Говорю ж тебе, что повез на базар черешню – целый прицеп нагрузил. Продаю я, значит, черешню. Торговля так себе была, но товар покупали. И тут ко мне подходит женщина… Ну, такая красивая. Всё при ней, одета с иголочки, прическа сделана хорошо. Словом, такую красавицу можно только по телевизору увидеть. Спросила она у меня, почем у меня товар, а у меня сердце едва не выскочит, такого туману она напустила. Ответил я ей, а она мне.
– Свесь мне килограммчик, только вон с того ящика, что на верху. – встает она на подножку прицепа и показывает мне понравившийся ящик. А я смотрю туда, и ничего не вижу, ибо юбчонка у неё задралась, а под ней ничего – темный лес. Бермудский, короче, треугольник во всей красе. Понятное дело, что кровь у меня заиграла от такого видения, хотя у меня была жена, я не мальчик, но разволновался, как школьник, который увидел запретный плод. Помню, как в школе, нас ребята из города, они всегда были продвинуты в этом деле, научили заглядывать под юбки школьницам. В ботинок вставляли зеркальце маленькое, и свою ногу девушкам между ног ставили. Любопытно было, что там да как. Взрослели детки.
Так один у нас был Иванушка-дурачок, так он целое трюмо примостил на ботинок. Девушки, конечно, его разоблачили и пожаловались директору, который всем тогда сделал большую лекцию на этическую тему. Да, славное было время. Прошло. Нет, уже того Вани. Попал он на Чернобыль. Ведь не было у него за кого спрятаться: ни богатых родителей, ни знакомств нужных, ни кучи детей. А страна сказала: "Надо". И он пошел. Налей еще своей плодоягодной продукции.
Петр сказал: "Земля ему пухом", – и выпил залпом.
– Вот такие они герои. Простые незаметные. Они просто выполняют свою работу.
У Петра аж слеза поступила.
– Вот, кстати, вспомнил. Жил у нас в селе такой незаметный мужчина, невысокого роста, худощавый, всегда помнил я его в рабочей одежде и сапогах ходил. А потом праздник какой-то был. В клубе народа собралось, негде яблоку упасть. Все при регалиях своих, при параде. Открывает собрание представитель военкомата, и вызывает на сцену того мужчину , кажется, Виктор Александрович, его звали. Вышел он на сцену, а у него вся грудь в орденах. Да все боевые, заслуженные, не те что на юбилеи дарят. Наши-то ветераны, которые привыкли по президиумам сидеть, да воспоминаниями делиться так и сникли как-то. А вызвали-то того мужчину затем, чтобы награду вручить, как говорится, нашла награда героя. Не помню точно, какая медаль была, то ли за освобождения Польши или Венгрии. Вот такие-то они герои.
– А мой дед Польшу освобождал, и слыхал я, как он рассказывал, на меня никто не обращал внимание, ибо маленький был, но я хорошо это запомнил. Поляк так застращали, что идет русский медведь на их землю, который будет грабить, насиловать, убивать, что бедные полячки прямо сами в постель тащили солдат, лишь бы ублажить их, лишь бы не грабили, не убивали.
– Кто его знает, как оно там было?
– Но насилия-то не было, как сейчас говорят. Тогда за это строго было. Приказ был Главнокомандующего, расстреливать насильников, и расстреливали. Представь, люди дошли до Берлина, конец войны,а их к стенке свои.
– Да, были времена. Так о чем это я говорил?
– О женщине, которая покупала у тебя черешню.
– Ох, и сволочь же она. Показала мне всё свое богатство, и говорит, что не буду я покупать твои вишни, они у тебя подавленные. Развернулось и пошла. А я смотрю ей вслед, как загипнотизированный, и ничего не могу сказать. А потом чувствую, что что-то неладное творится. Хватился, а пояса с кошельком, который у меня на поясе болтался – нет, сняли его у меня, пока я прелестями её любовался. Сознание вернулось ко мне, и побежал за ней, кричу: "Держите, вора! Держите, вора!"
Женщина идет, ничем не выдает своего волнения. Подбегаю я к ней, хватаю за руку. Где в меня только смелость взялась, говорю.
– Пошли в милицию!
– С какой такой стати я должна идти. Гнилыми вишнями торгуешь, а меня честную женщину в милицию ведешь. – Голос она свой повысила, ибо возле нас собралась толпа зевак.
– Ты у меня кошелек украла!
– Посмотри, в сумку, обыщи меня, – она по-прежнему держится спокойно, что я даже растерялся, понятное дело, не могла она в своей дамской сумочке спрятать мой пояс с кошельком. Тем не менее, я не отступаю от своего, бо больно мне денег жалко, там же была выручка за несколько дней. У меня была такая привычка, все деньги с собой носить, может, какой нужный товар подвернется по сходной цене.
– У тебя сообщники были, которые и своровали мой кошелек, когда ты меня отвлекала.
– И чем же это я тебя отвлекала? – говорит она и с наглой усмешкой смотрит на меня.
– Тем, – запнулся я, неудобно было даже говорить.
– Чем? – прямо она-таки издевается надо мной, так нагло, бесстыдно – есть же такие женщины, у которой ни на грамм совести нет. Не выдержал я и кричу.
– Ты без трусов по базару ходишь!
– Фу, какие мы нежные и чувствительные. Или никогда женщин голых не видели? – снова нагло издевается надо мной.
– А вот сейчас пойдем в милицию, пускай она разбирается, почему это такие гражданки ходят с голыми задницами по базару.
Тащу я её за собой, некоторые из зевак поддерживают меня, ибо появились у них подозрения. Но женщина вырывает свою руку из моей руки.
– Что это делается. Честных женщин в милицию тащат. Безобразие и только!
– А ходить по базару голой это не безобразие!
– Да, да, – поддерживают зеваки. – В милицию её, в милицию.
– А если у меня в трусах резинка лопнула, то, как я должна ходить? Вот проверь, если не веришь, – и она швырнула мне в лицо свои красненькие трусики. Я, конечно, выпал в осадок, а она пошла, как герой, с высоко поднятой головой. Толпа зевак рассеялась. Вот такие они женщины. Все делают для того, что бы напустить на нас туман, а затем взять нас голыми руками, – закончил Петр и смотрит на Ивана, а тот смотрит куда-то, ввысь и говорит.
– Не верю.
– Ты не веришь, что меня так женщина облапошила. Да, я тебе трусики её принесу, в машине лежат.
– Нет, я не верю, что внук, правнук вот того героя войны Виктора будет стрелять во внука, правнука его побратима, с которым они били ненавистного врага и гнали до самого Берлина. Не верю.
Чем провинился Борька
Во дворе сельского механизатора Степана Возняка происходила непонятная возня. Хозяина дворища тащил веревкой накинутой на рога бычка, а за хвост животного держалась его супруга Оксана и кричала, что есть силы:
– Не дам я тебе Борьку!.. Не дам.
– А я тебе говорю, отпусти его хвоста. Раз я так надумал так и будет.
– Сколько можно уже можно денег тратить на суды?
– Сколько надо, столько и буду тратить.
– Но тебе, же сказали, что ты неправ уже в суде. Зачем ты упорствуешь?
– Это твой Игорь купил суд, потому суд и вынес такое постановления. Но мой адвокат подал апелляцию в суд высшей инстанции.
– Ох, ты веришь этому проходимцу адвокату. Он мне сразу не понравился – его бегающие глаза, его слащавая улыбка.
– Ничего ты не смыслишь в судейских делах. Так вот да будет тебе известно – этот адвокат выиграл все дела, которые он вел, я узнавал.
– Почему же он твое не выиграл, ведь для того, что бы он занялся твоим делом, ты в прошлом месяце зарезал нашу свинью Машку?
– А кто тебе сказал, что мы проиграли суд?
– Но зачем, же ты хочешь зарезать еще и Борьку?
– Потому что открылись новые факты в нашем деле.
– Какие еще могут быть факты?
– А такие, что надо сделать диагностику поломанному ротору электрической дрели, так как в ней была уже ранее трещина, до того, как в руках нашего Славик поломалась эта самая дрель. И значит, он совсем не виноват в её неисправности, как считает твой брат Игорь.
– Какая польза тебе от того будет, что ты докажешь по какой причине поломалась дрель?
– Или ты совсем ничего не смыслишь в этом деле, или выгораживаешь своего брата. Да, ты понимаешь, что, если мы докажем, что дрель была неисправна, то мы сможем засудить твоего брата за то, что он забрал у нашего Славика трудовую книжку и не отдает ему.
– Но вы бы купили ему новую дрель на том бы дело и порешилось.
– Еще чего придумала. Чего это я буду покупать ему новую дрель, когда он специально дал нашему Славику неисправную дрель, что бы он её поломал. Не на того нарвался. Я еще совсем не дурак, хотя ты стараешься убедить меня в этом.
– Ничего я не убеждаю тебя.
– А почему же ты защищаешь своего брата, а не хочешь, что бы его засудили.
– Да этому же суду не видно ни конца, ни края. Сначала ты порезал наших гусей да кур, затем заколол свинью Машку, теперь пришла очередь Борьки. Да не лучше было бы купить новую дрель, да и дело было бы закончено. А так ты кормил там нашими животными судей, адвокатов.
– Вот правильно говорят, что у женщин короткий ум. Ведь тут дело принципа – кто прав. Мы или твой брат.
– Может у меня и короткий ум, но я считаю, что на те деньги, которые ты отнес в суд, можно было купить десять, нет, даже сотню тех дрелей.
– Не зли меня, Оксана. У меня, итак, на душе скверно. Думаешь, мне просто так пускать под нож нашу живность, но мы должны выиграть это дело – кровь с носа, иначе наступит моя полная деградация. Я не смогу жить с сознанием того, что твой Игорь помыкает нами как хочет.
Поделиться книгой: