А по городу уже слух прошел, что царь заболел. Люди волноваться на улицах начали, слухами нелепыми обмениваться.

Прослышал про болезнь отца и Ваня царевич. Перепугался. Расстроился. Побежал к тронному залу царскому, к Большой палате, где совет и дума заседали, да только стража его не пустила.

– Не велено никого впускать!

– Кем не велено? = удивился Ваня.

– Государем.

Ничего возразить на это. До вечера ждал мальчик, когда отец закончит управлять царством своим и на ужин отправится. Да только не дождался. Царь ужинать не стал, сразу спать отправился. Не успел с ним царевич встретиться. Около большой двери ждал его выхода, а царь малой дверью воспользовался. Другой стороной пошел к спальне своей. Об этом Ване шепотом Антошка доложил. Прибежал взволнованный и испуганный.

– Кажется, царь и впрямь заболел, – напоследок сказал.

Побежал Ваня к покоям царским, да только не успел. Царь прямо перед его носом в спальной палате скрылся. Стражники с бердышами за ним двери закрыли и опять царевичу дорогу преградили.

– Пустите к батюшке! – взмолился Ваня.

– Не велено! – был ему ответ. – Никого к себе государь пускать не велел.

Пришлось идти прочь от покоев отцовских.

– Видел? – спросил Антошка царевича, когда тот к себе в светелку пришел. – Видел царя? Видел батюшку своего? Говорил с ним?

Поглядел на друга царевич Ваня и вздохнул:

– Не пустили меня телохранители отцовы, псы верные даже за порог. Только спину батюшкину и видел.

– И что скажешь?

– Изменился он. Словно и впрямь заболел. Нет осанки прямой и гордой, что прежде была. Словно что-то пригнуло его. То ли забота, то ли печаль. Наверно по братьям моим тоскует, – поделился своими мыслями с Антошкой царевич Ваня.

– А я его лицо успел разглядеть, – сказал Антошка. – Изменился твой батюшка. Очень изменился. Словно другой человек стал. Постарел будто лет на двадцать. Даже в волосах седина засеребрилась.

– Постарел? – воскликнул Ваня. И вдруг он с ужасом вспомнил, что обещал царю старый волхв. И волосы у мальчика зашевелились на голове от ужаса. – Неужели предсказание сбываться началось?

– Какое предсказание? – Антошка ничего не понимал, от чего вдруг Ваня так взволновался.

И царевич рассказал тогда ему о том, какая встреча была у них с волхвом.

– Так это его старик наверно околдовал! – воскликнул Антошка. – Не иначе вы с черным колдуном повстречались.

– Но он не черный, а белый и не колдун вовсе, – Ване не хотелось верить в плохое. – Может все так просто хворь у государя нашего?

– Может и хворь.

На том они спать и легли.

А когда они утром проснулись и встали, во дворце уже самая настоящая паника была.

– Царь государь заболел! – кричали во всех палатах, во всех теремах. Повсюду носились люди. А по двору бегали дружинники Дубравовы, окружали царский дворец, чтобы взволнованный народ, люд посадский Князьгородский во двор не кинулся.

Стали царевич Ваня и Антошка расспрашивать и вот какую весть узнали.

Прибежали на утро слуги царские, чтобы государя одеть и чуть со страху не умерли. В постели лежал, рук и ног поднять не мог царь Дубрав. Да только было ему на вид уже и не шестьдесят лет, как вчера, а все восемьдесят.

– Что пали ниц? – слабым голосом крикнул слугам царь. – Несите мне быстрее зеркало!

Принесли ему зеркало. Глянул на себя, старого да немощного царь, и полились по его лицу слезы горькие. Затем гневом засверкали глаза его. Стукнул он кулаком по зеркалу, разбил его на сотни кусков. Закричал:

– Нет! Не старик я еще! Не старик.

Собрался он с силами, встал с постели на пол, мягкими шкурами устеленный, пошатнулся, но на ногах устоял.

– Вот видите? – засмеялся. – Я еще молод! И полон сил.

Снял он со спинки кровати меч свой богатырский, с трудом над головой поднял, попробовал повертеть. Два раза махнул, да чуть не упал. Стоит отдышаться не может. Смотрит на лезвие меча булатного, и видит, что наполовину ржавчиной оно покрыто. Не блестят, не играют на нем солнечные лучи.

Рухнул обратно на кровать Дубрав. Руками лицо закрыл. Застонал:

– Волхва ко мне! Старца белого. Приведите сейчас же!

И приволокли к нему старика волхва. Кинули его к царским ногам. Рядом с Дубравом Забава. За царем ухаживает, за ее спиной Хазария недобрыми глазами поблескивает. На волхва с опаской поглядывает.

– Говори, старик, – обратился к волхву царь, – говори, что со мной такое делается? Отчего старость раньше назначенного времени ко мне пришла, почему за ней смерть подкрадывается? И что делать мне?

– Ты уже ничего делать не сможешь, – с усмешкой ответил царю волхв. – Ты теперь такой же, как и я, пень трухлявый. Любой пнет тебя ногой, ты и рассыплешься.

– Насмехаешься надо мной, старик? – богатырским криком взревел царь. Только голос у него богатырским пока и остался. – С кем говоришь, забыл. – Но силы быстро оставили царя, и он упал на подушки. Заговорил тихо. – Обидчивый ты, как я погляжу. Ну да ладно. Квиты мы теперь. Излечи меня, старик. Никаких денег не пожалею.

– Не лекарь я, царь батюшка, – ответил старец. – Да и если бы был лекарем, ничего поделать не мог. Не от болезни тебя лечить надо.

– Отчего же?

– От колдовства.

Забава и Хазария отпрянули назад со страхом, да только царь этого не заметил, а другие, слуги, воины, бояре, что здесь были, также испугались, и внимания на них не обратили.

– А я не колдун, – продолжал волхв. – Я всего лишь мудрец. И от чар спасать не умею.

Как про колдовство услышал царь, так сознания и лишился. Рухнул на подушки. Кинулись к нему, глядят, а Дубраву уже и не восемьдесят лет, а прямо на глазах, словно год за годом по его лицу пробегают. Волосы белее снега становятся, лицо усеивают морщины глубокие, кожа темнеет и вваливается, борода вывалилась, губы тонкие бескровные и вовсе пропали. И вот уже старец столетний лежит без движения на царской постели. Глаза закрыл. Не дышит. Словно мертвец.

– Злодей! – закричала тогда диким голосом царица Забава. – Как ты смел так царем разговаривать? Грубо так, непочтительно! Уведите его, допросите его, дознайтесь, кто колдовство учинил. Да утопите потом в ледяном колодце его!

Тут же дружинники Дубравовы схватили старца и поволокли на улицу. Только по дороге их боярин Брадомир остановил. Приказал не в колодец старца бросить, а обратно в подвал темный каменный отправить. В темницу сырую, где ни окон, ни дверей, только дыбы по стенам развешаны, да клетки стоят звериные.

А царь Дубрав больше в себя уже и не приходил. Остался лежать безмолвный и недвижимый. И сразу всю власть в руки свои Забава взяла. Тут же стала приказы направо налево отдавать.

– Закройте окна, чтобы воздуха не было, сквозняк царю вреден, и солнца глаза слепит. Притворите ставни. Выставьте стражи больше! Да пошлите гонцов к сыновьям Дубравовым, к царевичу Ратмиру и царевичу Ратибору. Вот им письма мои. Пускай из похода назад возвращаются. Ой, же горе великое! Ой, печаль великослезная!

И словно в ответ на ее слова, раздался во дворе дворца топот ног лошадиных, и увидели люди, как с одной стороны, в южные ворота въехал царевич Ратмир, а в другие ворота северные, вбежал Ратибор. Увидели они друг друга. Посмотрели с ненавистью, но ничего не сказали, а побежали к матушке, к царице Забаве.

Увидела их мать, открыла объятия сыновьям, приняла их к себе и зарыдала во весь голос:

– Ой, вы дитятки мои родные! Ой, сиротинки горемычные, остались вы без отца, без благодетеля. Да на кого он нас всех оставить решил?

Плач ее весь дворец подхватил, а потом и весь Князьгород зарыдал, заплакал. Мигом дворец наполнился воплями и слезами.

Заплакали и царевич Ваня и его матушка Поляна Всеславовна, что тут же стояли, и все, что творилось, видели и слышали. Увидела тогда их царица. Гневом и злобой лицо ее налилось. Бросила она Ратмира и Ратибора обнимать. Кинулась к ним. Закричала диким голосом на Поляну.

– Это ты! Ты, колдунья Муромская! Это ты государя околдовала, черным глазом сглазила, подлым словом зазлословила. Твоих рук дело! Ты погубила царя, раньше времени его состарила, чтобы сынок твой подлый, не по Правде рожденный, царем стал, а ты при нем да царицею! Взять их обоих, и в темницу, в подвал самый глубокий. Если через десять дней, не поправится государь отец, сжечь и колдунью и сынка ее!

И схватили дружинники Ратиборовы и Ратмировы царевича Ваню и мать его Поляну Всеславовну, и стали вязать их веревками, словно воров грязных, да разбойников подлых.

Попытался за них Брадомир вступиться.

– Что вы делаете? – закричал. – На царского сына руку поднимаете!

Но тут к нему Ратмир и Ратибор подбежали и обнаженные сабли к груди боярской приставили.

– Не смей вмешиваться.

– Опомнитесь! – попытался их уговорить боярин. – Не умер еще отец ваш, а вы уже бесчинствуете.

– А, так ты еще, собака, ругаться на нас вздумал?

И воткнули царевичи свои сабли острые в незакрытую грудь боярскую. Убили Брадомира Древнего. Брадомира Честного. Брадомира Великого.

Совершив преступление ужасное, подняли они сабли окровавленные и к Поляне и Ване направились:

– И этих убить надобно!

Но тут взволновались дружинники Дубравовы.

– Это что же такое делается? – закричали она. – Боярина славного убили царевичи, теперь своего брата меньшего убить собираются? Не по Правде это!

И зазвенели мечи в их ножнах. Ратмир и Ратибор сразу отступили.

Тут Забава за них заступилась. Собой царевичей прикрыла. Закричала:

– Никакого убийства не будет. Брадомир сам виноват. Сам на сабли полез. Вот и помер упрямый черт, потому что не в свое дело вмешаться решил. Не в свое, а в царское. Никто Поляну не тронет. И сына ее тоже. Дальше все по Правде Царской будет. Допросим их. Если виноваты. Ответ нести будут. Если нет. Отпустим. А вы, дружинники верные, успокойтесь, уберите мечи. Это я вам, царица, приказываю.

Пороптали воины, но потом все же успокоились.

– А этих в подвал! – приказала Забава дружинникам, что связанных Поляну и царевича держали.

И увели мать и сына в темницу, что под царским дворцом находилась, и где враги царские и враги рода людского томились. Отняли у них одежды богатые, и в одних рубашках бросили в самую дальнюю и сырую клеть, где даже в самый солнечный и ясный день руки собственной разглядеть невозможно.

И заплакали они слезами горьким, обнявшись крепко накрепко.

– Вот и все, Иванушка, – гладя сына по голове, причитала Поляна. – Кончилась наша волюшка. И трех дней не прошло. Скоро не только свободу, ни и жизнь у нас отнимут с тобой.

Былина шестая ПОСЛЕДНИЙ РАЗГОВОР СО СТАРЫМ ВОЛХВОМ И БЕГСТВО ЗА МОЛОДИЛЬНЫМИ ЯБЛОКАМИ

Только ведь, сколько плачь, сколько не плачь, в горе это не помогает, дело от этого не делается.

Настала ночь. Устала Поляна плакать и заснула крепким сном. На соломе сырой лежит Ваня, на матушку смотрит. Жалко ему ее до слез. Неужели сожгут на костре его матушку, словно колдунью какую? И сгорит в огне красота ее? Себя мальчику ни сколько не жаль. О себе он и не думает. А вот за маму сердце разрывается. От боли и от бессилия.

Что же делать? Не в силах он разбить двери железные, сломать замки двухпудовые. Не может он разрушить тюрьму ужасную, да увести из нее мать родную на волюшку светлую. И что теперь? Смотреть и ждать, когда придут за ними?

Не мог так Ваня. Не мог. Надо было бежать.

Стал он клеть обследовать. Все стены ощупал, да только даже трещины не нашел. Везде кладка каменная, крепкая да надежная. Решетки толстые и крепкие, между ними пространства почти нет. Даже кошка между прутьями не пройдет, не то, что он мальчишка двенадцатилетний. Так ничего не найдя, сел он на пол возле спящей матери и расплакался по-настоящему. Только сейчас понял, как безнадежно все. Плачет он и чувствует, как по ладони его что-то пробежало. Наверно мышь. Отдернул мальчик брезгливо руку, не любил он мышей. И тут же мышь по его ноге пробежала.

– Этак ты и матушку разбудишь, – сказал тогда Ваня. – И напугаешь, чего доброго.

Стал он ловить мышь. Только попробуй ее в темноте поймай! А мышь, словно поняла, что ее ловят, и бегать стала от Вани. Словно дразнит. Да еще и попискивает:

– Не поймаешь!

Ваня сначала хотел рассердиться, а потом ему смешно стало. Надо же, мышка норушка с ним в салочки играет. Решил он ее перехитрить. Сунул руку за пазуху, где него всегда припас для лошадей был, и достал кусок сахару, в тряпицу завернутый. Положил на ладонь, протянул в сторону, где мышка пищала.

Мышка сахар сразу узрела. А так как она была мышь тюремная, и сахар для нее был в диковинку, то носик ее от любопытства так и задергался. Смотрит она на сахар, как завороженная, с места двинуться не может. Да еще и запах вкусный до ее нюха долетел, совсем мышку обезоружил. Схватил ее царевич в кулачок, к лицу поднес, стал рассматривать.

– Ой, ой, ой! – запищала от ужаса мышка. – Не убивай меня, мальчик!

Все-таки Ване все еще непривычно было, что он зверя понять может. Но он ответил:

– Не бойся, маленькая, не трону я тебя. А если ты мне поможешь, так еще и сахаром угощу.

– Все, что прикажешь, для тебя сделаю!

– Я должен выйти отсюда из этой клетки, во что бы то ни стало. Сможешь мне это сделать?

– Одна не смогу, а если подружек позову, то вместе мы тебе отнорочек и прогрызем. Отпусти меня за подружками.

– Как же, – усмехнулся Ваня, – я тебя отпущу, ты хвостом мелькнешь, только я тебя и видывал.

– Я не обманываю тебя, царевич Ваня, – искренне возмутилась мышка. – Мы звери не люди, обманывать не умеем. Если что пообещали, то непременно сделаем.

– А подружки твои станут тебе помогать?

– А есть у тебя еще таких белых камешков?

– Кажется, есть.

– Тогда помогут.

Разжал кулак царевич, мышка тут же прыгнула на пол и исчезла в темноте.