Пан киллер

***

Наёмный убийца возвращается к пункту наблюдения и, чтобы успокоиться, закуривает в приоткрытое окно – маскировка потеряла всякий смысл. В криминальных кругах его знают как человека со стальными яйцами и нервами, однако эта зеленоглазая дуделка в розовых трусиках положительно выведет из себя кого угодно. Как можно жить с ней под одной крышей? Неудивительно, что к тридцати пяти годам пани Дольская до сих пор не замужем.

В углу комнаты-студии мычит Любиция, засунутая в спинку стула. Её обтянутый трусиками зад, связанные ноги, связанные руки – всё выражает смертельную обиду. Контрольная верёвка между ягодиц впилась в женщину до самых костей и вот-вот пропорет её насквозь. Киллер связал хозяйку по японской методике шибари, но, пожалуй, слишком сильно пережал ей половые органы. Как бы Дольская не напрудила под себя от боли и возбуждения, тогда придётся обонять не только запах её розовых трусов, но и мочи.

Киллер мрачно отпивает кофе из армейского термоса. Есь-мась, как она оглушила его своей трескотнёй… Почему он не ликвидировал её сразу? Затащил бы в ванну, чирк по шее лезвием – и наслаждайся тишиной. Кто и где хватится этой бестолковой бабёнки, кроме работодателя и коллег по «Румиане полички»? Ни семьи, ни детей, даже в квартире прибраться толку нет. Хватит сантиментов, пора с ней что-то решать, чтоб не мучилась.

Проверив почту в телефоне, мужчина в куртке разносчика вынимает спецназовский нож с семидюймовым лезвием, плавно обходит засунутую в стул женщину с завязанным ртом и глазами. Голова Дольской оттянута за волосы, полный двойной подбородок заманчиво приподнят, и вот тут, пониже уха с серебряной серьгой в форме крестика, беззащитно бьётся сонная артерия. Одно круговое движение ножом – и нет на свете трубачки Любиции Дольской с пышной грудью и двумя неоплаченными штрафами за неправильную парковку.

– Мму-муму… – скулит в кляп Любиция, словно соглашаясь с мыслями киллера.

Взгляд наёмного убийцы скользит по её ягодицам, объёмным как печатный станок, затянутый розовой кисеёй. От промежности пленницы несёт подкопчёнными колбасками, квашеной капустой, разваренными грушами и тропическими сладостями. От неё пахнет крепкой здоровой женщиной, не поменявшей вовремя колготки. Киллер зло выдыхает насыщенный гормонами воздух. Баста, пора кончать этот балаган.

Он взмахивает спецназовским ножом, но вместо сонной артерии почему-то перерезает те участки скотча, которые крепят Любицию к стулу за ляжки и локти. Рассекает бечёвку, грызущую ей пах, распутывает и ослабляет уздечку, обмотанную вокруг косы. Дольская тут же роняет голову на сиденье. Её руки и щиколотки киллер оставляет связанными. Презирая себя за мягкотелость, сдёргивает с талии пленницы стул, подхватывает и усаживает женщину как следует – задом на сиденье.

– Пани Любиция, так и быть, я выну вам кляп, если вы будете вести себя прилично, слышите?

– Хыху! – кивает Дольская, блаженно вытягивая ноги и встряхивая закостеневшей от пытки шеей. – Хыху, хыуумммы…

Мужчина в куртке разносчика снимает остатки ненужного скотча с капроновых бёдер женщины, помедлив, отдирает крестообразную ленту от губ, вынимает изо рта Любиции изжёванные алые трусики – лоскут кружев, шёлка и горячей слюны.

– Спасибо, я знала, что у вас доброе сердце! – проникновенно шепчет полуобнажённая Дольская. Она притопывает босыми ногами и крутит головой, восстанавливая кровообращение. – Надо отдать должное, вы очень изобретательно умеете связывать женщин, не то что мой тряпка Юзек!

– Ради всего святого, сидите тихо и не воображайте, будто я вас пожалел, – киллер поспешно отходит от раскинутого на стуле дамского тела в мокрых чёрных колготках. – Просто не хватало ещё, чтобы вы от боли наделали себе в трусики. Не хочу дежурить в одной комнате с обоссавшейся пленницей.

– Разумно и прагматично, – поддакивает осмелевшая Дольская, сверкая полными коленками. – Ой, до чего хорошо сидеть на стуле по-человечески. Я будто заново родилась!

– Но не вздумайте избавиться от повязки на глазах! – напоминает киллер. – Моё слово непреклонно, вам запрещено меня видеть.

– Я и не думаю от неё избавляться, к тому же мне нечем её снять – вы же оставили мои руки скрученными за спину.

– И правильно сделал.

***

Некоторое время киллер курит в окно, пока Любиция возится на стуле, устраивая свой зад то так, то эдак. Но долго молчать она не может. Киллер слышит её умоляющий голос:

– Уважаемый пан Збир?

– Езус-Мария, вы опять за своё? Что вам ещё?

– Вам ведь всё равно пока нечего делать?

– Ну допустим. Ожидание – часть моей работы. Только, умоляю, не просите меня заодно прибраться в вашем гадюшнике.

Сидящая связанная женщина протягивает к нему свои полные ноги в чёрных дымчатых колготках. Сквозь капрон просвечивает очаровательный сиреневый педикюр. Лакированные, тщательно отполированные ноготки похожи на виноградные леденцы. Дольская не соврала: она умеет следить за собой.

– Я как раз о вашей работе. Вы умеете профессионально резать, бить, связывать, стрелять из винтовки…

Нет, она неисправима! Мужчина в куртке курьера тушит окурок и отщёлкивает из окна шестого этажа далеко-далеко в направлении сада.

– Предположим, пани Любиция. И что дальше?

– Я хочу вас нанять. Пожалуйста, стегните меня линейкой по пяткам? Несколько раз?

– Да что за дьявольщина, пани Дольская? Вы в своём уме?

– А чего вам стоит? – обижается Любиция, удерживая икры на весу. – Я даже готова заплатить вам. Пятьдесят евро вас устроят? Линейка лежит у компьютера.

– Есь-мась, но зачем мне это?

– Стегните? – просит Любиция. – Вы сами виноваты. Полчаса мурыжили меня верёвкой в промежности, а теперь не хотите довести дело до конца?

– Зачем я буду хлестать вас линейкой?

– Чтобы я кончила, глупый пан Збир. Пятьдесят евро вы возьмёте в кармане моих джинсов, если, конечно, найдёте их в этом бардаке.

Збир разъярённо взъерошивает короткие волосы, огрызается и пытается игнорировать Дольскую, но необычная пленница упрашивает об одолжении так жалобно, что у киллера уже нет сил смеяться или сердиться. Вздохнув, он подставляет рядом второй стул, водружает на него толстые ножки пленницы, берёт длинную железную линейку и размахивается. Чак! Линейка ударяет женщину по обтянутой колготками ступне, под сводами студии раздаётся сочный шлепок.

– Да! Славно! Ещё!

Порка ступней вызывает у Дольской неподдельный восторг. Любиция корчится и стонет с распахнутым ртом, язык свешен набок, губы мелко трясутся. Руки за спиной отбивают свинг, розовые трусики трутся в разбухшей промежности, соски выпирают сквозь лифчик, словно в чашечки закатились две твёрдые снежные градины. Особо хлёсткие удары заставляют пленницу подпрыгивать на сиденье, она выгибается в путах, мотает русым хвостом как флагом, и Збир почти чувствует, как в колготки Любиции бежит волна колючего сладко-солёного огня.

– Ещё! Да! Ещё! Мой голубчик! Ещё немного!

На двадцатом или двадцать втором ударе Любиция совершенно растекается по стулу и без тени смущения объявляет, что испытала фантастический оргазм.

– Спасибо, милый пан Збир, – лепечут её искусанные в припадке губы. – Пятьдесят евро твои. Как давно я об этом мечтала, а то всё сама да сама… Восхитительно!

***

Отшвырнув линейку, киллер с размаху падает на диван и утрачивает всё напускное хладнокровие:

– Нет, это чёрт знает что! – обморочно говорит он. – Какой я идиот!

Любиция Дольская беззаботно разлеглась на стуле, впитывая телом отголоски сексуальной феерии. Она вся в поту, швы колготок сбиты, от  подмышек и паха несёт раскалённым сосновым лесом.

– А что такое, Збир? – заботливо спрашивает она. – Ты же потрясающе удовлетворил меня. Что случилось?

– Почему? – бурчит про себя наёмный убийца. – Почему я, недоумок, не выбрал квартиру на пятом этаже?

– Подо мной? – тут же ревниво осведомляется Любиция. – Ну-ка поподробнее! Ты хотел пойти в квартиру, где живёт Радослав Попуш?

– Да. За ней я тоже следил. Там точно такое же расположение окон, только угол выстрела был бы несколько другим.

– Зачем тебе пятый этаж? Чем плох мой шестой?

– Наверное, там было бы спокойнее.

– Ах ты изменник! Запал на этого паршивца Попуша, который вечно ругается со мной из-за моих репетиций? А то, что его проклятая собака воет по ночам, он не замечает?

– Вот собака меня и отпугнула. Кстати, насчёт репетиций я с ним солидарен. Я бы тоже ругался, если бы моя соседка сверху с утра до ночи пилила на трубе всякую ересь.

– Хам! Значит, я тебе не нравлюсь? – вспыляет Дольская, подбирая свои крепкие связанные ноги. – Тебе мужиков подавай?

– При чём тут мужики?

– При том! Нет, вы посмотрите, каков нахал! Повязал одинокую сексуальную красотку, всю перетрогал, замучил, выпорол и ещё недоволен?

– Но это не относится к моей работе.

– Интересно, что бы ты делал сейчас со связанным паном Попушем? Тоже хлестал бы его линейкой? Может, ты гей?

– Есь-мась, сколько можно повторять? Я на-ту-рал, только заткнись, пани Дольская!

– А я думала, я тебе понравилась… – расстроенно бормочет трубачка Любиция. – Эх ты, пан Головорез.

– Пани Дольская, без обмана, ты великолепная женщина, хоть и треплешь много лишнего.

– Я знаю, что невезучая! Плюхаюсь со своим офтальмологом, а на концертах все сливки снимает наша Катаржина. Мужики летят на её саксофон и фигуру как мухи на дерьмо. Вот и вчера её на ночь заарканил какой-то богатый папик, пока мы кисли в кавиарне и хлебали паршивое вино… Пан Збир?

– А?

– Ты когда-нибудь занимался сексом в хамаме?

– Матерь божья, это ещё к чему?

– Просто спросила, чего ты нервничаешь? Катаржина сказала, что поскользнулась со своим папиком у него в хамаме, когда они под утро решили попробовать что-то совсем из ряда вон выходящее. Ну и сбрякали оба на кафель… Всё равно завидно, мой унылый Юзек никогда такого не предложит.

Выпуская дым из ноздрей, киллер смотрит на фото «Румиане полички», отыскивает в центре ансамбля саксофонистку. Стройная беленькая женщина с длинной шеей и чувственными губами, расставив ноги в красных сапожках, эротично сосёт мундштук си-бемольного тенор-саксофона. Видимо, это и есть неудачливая солистка Катаржина, поломавшая руки-ноги со случайным любовником. Весь вид солирующей Катаржины говорит о том, что она знает себе цену, зато остальные участницы джаз-бэнда наверняка её тихо ненавидят.

– Знаешь, пан Збир? – задумчиво говорит связанная Любиция в розовом белье. – Кажется я созрела для большего.

***

– Чего?

– Ничего, дурак! Может, уже развяжешь мне ноги и отведёшь в постель? Всё равно мне осталось жить несколько часов, или сколько ты там отмерил? Надо успевать наслаждаться. Понял?

Остолбеневший киллер не знает, что на это ответить. Он перебегает глазами то на фото, то на пленницу, связанную чёрным скотчем и почему-то жалеет, что взялся за этот заказ и выбрал для стрельбы именно этот дом на улице Чарнецкого напротив костела Младенца Иисуса.

– Ну так что? – настаивает раскрасневшаяся Любиция. – Пойдём скоротать время? У меня есть презервативы и наручники. Ты можешь сделать со мной что угодно безо всяких биологических следов.

В кармане Збира тихо вибрирует телефон. Пришло уведомление от Влоцеха. Киллер не верит своим глазам. Координатор только что прислал ему шифр 000 – «отбой».

– Есь-мась, вот засада! – не сдерживается он.

– Что случилось?

Киллер подходит к окну и начинает стремительно разбирать «Ремингтон М700», укладывая детали в футляр.

– Мне просигналили отбой – три нуля. Значит, клиент сегодня не придёт.

– Бывает, – соглашается Любиция. – Требуй с них неустойку за ложный вызов.

– Не можешь ты без шуточек, пани Дольская.

– Но если хочешь замочить его завтра или послезавтра, моя квартира к твоим услугам, – безмятежно добавляет Любиция. – Я всё равно два дня свободна, если ты меня, конечно, не прикончишь.

Киллер застёгивает футляр с оружием, прячет его в сумку разносчика пиццы. Он не хочет себе признаваться, но кажется, за этот час или полтора наёмный убийца Збир немножко привык к этой несуразной, языкастой, связанной скотчем трубачке в чёрном капроне и розовом лифчике. Даже жаль её убивать.

– Почему он не пришёл, курва? – размышляет он вслух.

– Не судьба, – мгновенно отзывается Дольская. – Может, тоже внезапно что-нибудь сломал, как наша любвеобильная Катаржина со своим Вежи?

– Вежи? – будто очнувшись, переспрашивает киллер в куртке разносчика.

– Ну да, это её нового папика так зовут – Вжеслав, Вежи. Он же вчера нам представился. Сказал: «Называйте меня Вежи. Если есть какие-то проблемы насчёт налогов или транспорта – всегда с радостью услужу таким классным девочкам».

Киллер настораживается.

– Стой! Как выглядел этот папик? Полный, лысый?

– Ага, плешивый как сфинкс. В сером костюме, с охраной. В Познани у него загородный дом, он увёз туда Катаржину после концерта.

Странное совпадение. Поколебавшись, наёмный убийца открывает ориентировку на свой загулявший объект. Человека, подлежащего устранению, зовут Вжеслав Тшысяцкий – полный лысый мужчина, бывший депутат Сейма, член партии Труда, один из руководителей контрабандного авторынка и ключевая фигура в криминальных сферах региона Великая Польша.

– Вот ты где, Вежи? – медленно бормочет киллер, убирая в карман мобильник. – Всё утро жду, когда он пожалует в костел в Жолибоже, а пан Тшысяцкий сломал ножку, кувыркаясь в хамаме с саксофонисткой из «Румиане полички»? Есь-мась, случится же такое.

– Что вы там шепчете, Збир? – капризно вопрошает связанная женщина. – Я так поняла, на сегодня вы свободны? Клиент соскочил?

– Видимо, так, – Збир подтягивает медицинские перчатки. – Пани Дольская?

– Да? Я вся внимание.

Киллер взвешивает на руке тяжёлую сумку, окидывает взглядом неубранную комнату, привязанную к стулу полуголую хозяйку. Делает шаг к дверям и … осторожно ставит сумку обратно на пол.