Помоги проекту - поделись книгой:
Истоки движения за права животных на Западе восходят к английскому философу Иеремии Бентаму, родившемуся в 1748 году. Изначально он с удовольствием ел мясо, носил башмаки из тюленьей кожи и призывал знакомых убивать током голубей во имя медицинских исследований. Он радостно писал о модных в Англии конца XVIII века «черепашьих обедах», на которых подавали несколько блюд, приготовленных из этих рептилий, живьем доставленных с Карибских островов. Но в 1789 году Бентам написал фразу, которую борцы за права животных цитируют, наверное, чаще всего: «Вопрос не в том, могут ли они
Это заявление немного блекнет, когда узнаешь, что это была всего лишь сноска. Современные борцы за права животных не всегда хотят замечать и вывод Бентама, что человеку разрешено убивать и поедать животных, поскольку смерть животного в данном случае «более быстрая [и] не такая болезненная», чем «неизбежный порядок природы». (Он добавил и довольно спорное утверждение: «Смерть никогда им не вредит».) Впрочем, будучи утилитаристом, он скептически относился и к существованию естественных человеческих прав.
Вопрос Бентама тем не менее ознаменовал сдвиг в человеческом восприятии животных. Да, другие животные выглядят, думают и действуют не так, как мы. Да, Библия говорит, что люди властвуют практически над всеми видами животных. Однако Бентам сравнивал ситуацию с рабством: раз черный цвет кожи не дает права истязать человека, «когда-нибудь будет признано», что не следует истязать и животных на основе их физических отличий от нас. Их благополучие нужно учитывать.
В то время в мире не существовало эффективных законов против жестокого обращения с животными. Англичане по-прежнему собирались поглазеть на травлю собаками привязанного к столбу быка или медведя. Для этого действа даже вывели специальную породу с мощными челюстями, которые лучше впивались быку в нос. Эти «бычьи псы» – предки современных бульдогов. (Мнения о том, был ли хоть раз у быка шанс спастись, расходятся.) Пытку быков оправдывали кулинарными соображениями: как считалось, травля разжижает у них кровь и делает мясо мягче. Как минимум один раз такую забаву устроили на свадьбе. Впоследствии аристократия потеряла интерес к травле быков, и критиков стали обвинять в том, что они мешают трудящимся развлекаться.
На Западе тон в борьбе за права животных задавала Британия, что, наверное, неудивительно для первой индустриальной державы и первопроходца в области урбанизации. В начале XIX века выдающийся адвокат по имени Томас Эрскин, отойдя от дел, решил начать крестовый поход за гуманное обращение с животными. Это был неожиданный поворот, учитывая, что будущий реформатор за тридцать лет пребывания в парламенте не предложил ни единой поправки к закону и к тому же слыл напыщенным эгоистом: журналисты, сообщавшие о его выступлениях, шутили, что в типографской кассе не хватает буквы «я». Но животных адвокат, видимо, любил почти как самого себя. Автор его биографии упоминает о том, что в доме были собаки, ручной гусь, попугай ара и даже две пиявки, которые, по мнению хозяина, спасли ему жизнь.
В 1809 году Эрскин предложил запретить жестокое обращение с животными. Аргументацию он строил не на Бентаме. Он апеллировал к «тому, что все [парламентарии] каждый день неизбежно видят в жизни»: как стегают до смерти коней, чтобы люди могли совершать ненужные поездки, «наполняя мрачную пустоту своих праздных жизней». Этот подход стал мостом между старым христианским мировоззрением и сегодняшним дискурсом о правах животных. Эрскин не спорил, что Бог дал людям власть над животными и что некоторые черты животных «явно сотворены» для того, чтобы мы ими пользовались, но утверждал при этом, что Господь даровал каждому животному «органы и чувства, чтобы испытывать наслаждение и радость» и что животные имеют почти каждое чувство и эмоцию, которыми наделены люди.
Весьма примечательно, что права животных принимали всерьез во времена, когда хватало других забот, самой возмутительной из которых было рабство. Британия отменила работорговлю лишь в 1807 году и вдобавок не освободила рабов в своих карибских колониях. Вообще говоря, аналогия с рабством, которую проводил в том числе и Бентам, могла поспособствовать мобилизации борцов с жестоким обращением с животными. Эрскина поддержал Уильям Уилберфорс, ведущий британский борец за отмену рабства, – несколькими годами ранее он первым нанял адвоката в семейном споре. Уилберфорс утверждал, что исправление человеческих взглядов на сотворение животных «создаст почти неисчислимую сумму нежного счастья».
Попытки Эрскина провалились, и все же в 1822 году британский парламент запретил жестокое обращение с коровами, лошадьми и другими сельскохозяйственными животными, и некоторые деятели, включая Уилберфорса, образовали Королевское общество защиты животных от жестокого обращения (дальше RSPCA) для содействия в применении этого закона. Впоследствии Общество успешно пролоббировало распространение запрета на другие виды. В 1835 году стала нелегальной травля быков, уже и без того вышедшая к тому времени из моды. Крыс по-прежнему травить было можно: собаку для этого помещали в яму, где было до двухсот грызунов, и зрители делали ставки, сколько в итоге будет убито. Выжила и охота на лис: права аристократов оказались приоритетнее прав животных. Более того, многие ведущие представители RSPCA сами участвовали в кровавых развлечениях, и общество не возражало против лисьей охоты вплоть до 1971 года.
В 1842 году в Англии впервые использовали слово «вегетарианец» – видимо, в те времена оно обозначало диету, которую мы теперь считаем веганской. Сторонники этого «овощного питания» подолгу обсуждали его пользу для человека, включая «сладость нрава», но не пользу для животных. Противники насмехались над ними и намекали на половое бессилие.
Борьба за права животных набирала обороты и за пределами Британии. Весь XIX век одним из самых убедительных аргументов в пользу введения наказаний за жестокое обращение с животными была связь между этим явлением и насилием в отношении людей. До этого животные считались просто имуществом, поэтому наказывать можно было за ущерб чужим животным, но не собственным. В 1821 году в штате Мэн приняли первый в США закон о благополучии животных, согласно которому за «жестокие побои любой лошади или крупного рогатого скота» полагался штраф в размере от $2 до $5 (по сегодняшним ценам это где-то от $45 до $100) или до тридцати дней тюремного заключения. Вскоре примеру последовал Нью-Йорк, где в 1866–1867 годах закон был расширен на всех живых существ – во многом благодаря лоббированию со стороны недавно образованного Американского общества защиты животных от жестокого обращения. Его, как и британский аналог, поддерживали во многом высшие и средние классы. В 1868 году оно добилось наказания человека, перегрузившего телегу с запряженной лошадью.
XIX век стал вершиной зависимости человечества от лошадей: они были нужны для перевозки людей и грузов, для сельского хозяйства, войны и спорта. Работа, которую выполняли лошади, была во многом механической, и обращались с ними зачастую как с бесчувственными машинами. Англичане считали свою страну «адом для лошадей», а французы аналогичным образом думали о Франции – редкое единодушие для обоих народов. Жестокость вытекала не только из экономических соображений, но и из моды: владельцы предпочитали туго натягивать удила, так как это придавало лошадям бодрый вид, хотя и не позволяло опустить голову и могло повредить трахею. (Сегодня отголоски этого явления – приоритета внешности за счет здоровья – наблюдаются при выведении некоторых породистых собак.) Борьбе с подобными удилами была посвящена вышедшая в 1877 году и сразу ставшая бестселлером книга «Черный красавчик: его конюхи и товарищи, автобиография лошади» Анны Сьюэлл. Читателям предлагалось не просто пожалеть животных, но и посмотреть на мир их глазами. Таким образом, наша близость к лошадям породила и жестокость, и движение против жестокости.
Коней вытеснили электричество, двигатели внутреннего сгорания, пулеметы, танки и даже – в конечном счете – футбол. К началу XX века в них стали видеть опасность и причину антисанитарии: в Париже они производили более чем две тысячи тонн навоза в сутки. Общество просто не могло мириться с таким потоком нечистот, по крайней мере до появления YouTube. Лошади перестали вписываться в города, которые когда-то помогли создать. В западных странах их теперь меньше и с ними обращаются так хорошо, как еще не обращались в современной истории: это свидетельствует о том, что нам проще полюбить животных, когда нет экономической зависимости от них.
В других отношениях XIX век все еще продолжает формировать наше отношение к животным. Переселение в города могло бы стать попыткой отрезать себя от других животных, но вместо этого люди начали держать домашних питомцев и создавать зоопарки в их современной форме. Путь здесь проложила Вена, где в 1779 году для публики был открыт императорский зверинец. В 1828 году зоопарк появился в Лондоне, в 1838 году – в Амстердаме, в 1874 году – в Филадельфии. Слово
Но сдвиг мог бы быть куда значительнее. В 1871 году, через двадцать лет после «Происхождения видов», Дарвин опубликовал книгу «Происхождение человека и половой отбор», где писал, что некоторые общественные животные могут обладать «чувством правильного и неправильного» и что они, несомненно, приобрели бы его, будь они столь же развиты интеллектуально, как люди. Год спустя в «Выражении эмоций у человека и животных» он объяснил свое убеждение подробным наблюдением за тем, как морды животных отражают эмоции. Мысли Дарвина предвосхитили современные исследования о том, какие чувства испытывают животные и какие состояния им следует приписывать. «Выражение эмоций» оказалось куда менее влиятельной работой в наследии ученого, чем «Происхождение видов», которое уже привело к развитию генетики. По словам Алекса Тейлора, возглавляющего группу по исследованию разума животных в Оклендском университете, специалисты в области сравнительной психологии продолжают спорить о ключевых вопросах, когда речь заходит о возможных эмоциях животных.
На протяжении большей части XX века преобладающим подходом был бихевиоризм, согласно которому главное – это не внутреннее состояние животного, а его поведение, и это поведение можно формировать выборочным вознаграждением. В человеческой психологии бихевиоризм уже вышел из моды: раз внутренние состояния не имеют значения, как же объяснить слова, которые мы произносим? Тем не менее в отношении животных бихевиоризм оставался ведущим течением. Его последователи необязательно недооценивали способности животных. Например, виднейший представитель этой школы, Беррес Скиннер, во время Второй мировой войны учил голубей управлять бомбардировщиками, пока Военно-воздушные силы США не закрыли проект: не смогли оценить всю полноту их внутреннего мира. Франс де Вааль, специалист по приматам, вспоминает: «Как только говоришь: “Моя собака завидует”, они заявляют: “Это антропоморфизация”. Это ставит точку в дискуссии: если ты антропоморфизируешь, ты не прав». Господствовал Декарт, а не Дарвин, и это не давало нам принимать животных всерьез.
Постепенно ученые разбили оковы бихевиоризма благодаря этологии – новому подходу, согласно которому поведение животных – это прежде всего следствие их чувств, генетики и опыта, а не только дрессировка. В 1960-х годах Джейн Гудолл отправилась в леса Танзании и воочию увидела, как сложны и многогранны социальные взаимодействия шимпанзе. Гудолл дала им имена и говорила о них как о друзьях. Синтия Мосс описала упорядоченные матриархальные общества африканских слонов. Браконьеры в погоне за слоновой костью не просто убивают отдельных особей, но разрушают сообщество этих животных и лишают их возможности учиться. Де Вааль узнал, что шимпанзе, как и люди, утешают друг друга. Потом обнаружил, что желтобрюхие полевки тоже так поступают: если самка испытывает стресс, уровень гормона стресса повышается и у ее партнера. Когда пара объединяется, самец начинает активно ухаживать за самкой. Эти полевки – моногамные очаровательные создания, похожие на хомячков. Наверное, нам всем не помешало бы подобное внимание.
В 2012 году на конференции в Кембриджском университете группа нейробиологов подписала документ с громким названием «Кембриджская декларация о сознании». В нем говорится, что нервная система, дающая начало сознанию, есть не только у человека, но и у «всех млекопитающих и птиц, а также у многих других существ, в том числе осьминогов». Тем не менее из-за затянувшегося признания психической сложности животных сопереживание у нас не поспевает за прогрессом.
Зато наша способность причинять животным мучения набирает обороты. В XIX веке не только появилось слово «вегетарианец», но и произошел рост потребления мяса в Европе, США и за их пределами. В Японии до 1870-х годов из-за буддистского запрета на убийство животных в рационе было очень мало мяса (но не рыбы). Затем при императоре Мэйдзи пропаганда потребления этого продукта стала одним из элементов политики модернизации и соперничества с Западом. Монарх дал понять, что регулярно ест мясо, а правительство объявило, что это полезно для здоровья, и начало активно продвигать домашнее разведение скота. Перемены произошли и в Индии: мясоедение стало ассоциироваться с британским могуществом, и некоторые восприняли эту привычку, чтобы приобщиться к этой силе. В молодости мясо некоторое время ел даже Махатма Ганди.
Введение запрета на жестокое обращение с животными не мешало охотникам устраивать кровопролитие. С появлением новых казнозарядных винтовок убийство на суше стало небывало легким делом: в США начали исчезать бизоны, а в Африке южнее Сахары – слоны. Гарпунные пушки с копьями-гранатами, запатентованные в 1870 году норвежским охотником на тюленей Свеном Фойном, привели к аналогичному результату в океанах: с небольшого парового судна, оснащенного таким оружием, можно было гарантированно убить даже самое большое животное в мире. В то время все это казалось прогрессом, но вскоре появилось осознание, что таким образом люди могут привести к вымиранию других видов.
Пугающие последствия охоты на фоне большого интереса к естественной истории и запрета на жестокость к животным породили современное природоохранное движение. Законы в отношении дичи уже существовали, и в 1869 году Кристофер Сайкс, член парламента от Йоркшира, предложил распространить их на морских птиц. Он привел весьма изощренную аргументацию: если не ввести запрет, пострадают люди, ведь моряки торговых судов в туманную погоду ориентируются у берега по птичьим крикам, а парящие над водой птицы помогают найти косяки рыбы. Закон о защите морских птиц стал основой для введения сезонов охоты на некоторых пернатых.
Защита природы с самого начала привлекла и охотников, которые хотели добывать животных, и тех, кто считал охоту кощунством. Вооруженный до зубов Теодор Рузвельт осознал, что без сохранения природы охотники сами поставят под угрозу свое излюбленное развлечение, а ненавидящий оружие Джон Мьюр наслаждался ландшафтами и тем, что ему казалось дикой природой. В 1872 году в США был создан первый в мире национальный парк Йеллоустон, где люди получили возможность любоваться величественными пейзажами, а некоторые бизоны – скрыться от охотников. Этот парк со своими достоинствами и недостатками станет образцом для национальных парков по всему миру, но в его истории есть и темная страница: индейцев, которые жили в этом районе, выгнали с родных мест.
Человечество продолжало расти и богатеть, и вслед за этим росло давление на животный мир. Век назад появилось промышленное животноводство. Изначально курятина была лишь побочным продуктом производства яиц, но в 1920-х годах в Делавэре начали разводить кур на мясо. Птицефермы выросли с нескольких сот голов до десятков тысяч: хозяева догадались, что птицу можно всю жизнь держать взаперти, если давать ей витамин D. После Второй мировой войны фермеры для повышения эффективности начали содержать свиней в металлических клетках, а коров – в стойлах. Когда потребители начали протестовать, подобная практика уже успела укорениться в мировом масштабе.
В 1962 году в книге «Безмолвная весна» американский биолог Рейчел Карсон писала о разрушении, которое посеяли пестициды, и призывала человечество прийти к «разумному компромиссу с ордами насекомых». «Безмолвную весну» часто называют переломным моментом в движении за охрану окружающей среды – она привела к запрету пестицида ДДТ, – однако после ее выхода популяция насекомых в мире не только не восстановилась, но, по-видимому, сокращается все больше. Новые пестициды нанесли непреднамеренный вред пчелам, вспашка изгоняет червей, а искусственное освещение сбивает с толку светлячков. Самые разные насекомые не могут выдержать неустанной человеческой экспансии, загрязнения и эксплуатации природы. Возможно, с начала промышленной революции уже вымерло от 5 % до 10 % их видов. Мы лишь смутно представляем себе, сколько видов последуют за ними и как их отсутствие скажется на нашем существовании.
Если современное природоохранное движение зародилось в США под влиянием Мьюра и Карсон, движение за права животных возникло в Британии, и причиной тому послужило осознание реалий промышленного животноводства. «Теперь нам представляется невероятным, что греческие философы углублялись в вопросы добра и зла и при этом
В 1970 году британский психолог Ричард Райдер попытался поставить права животных в контекст расового неравенства и борьбы за права женщин. Чтобы обозначить пренебрежительное отношение людей к другим видам, он придумал термин «видовая дискриминация». Это обозначило новый этап борьбы за права животных: заботиться не столько о постепенном улучшении благополучия животных, сколько о предоставлении им прав, которые поставят под вопрос важнейшие человеческие подходы. В 1975 году друг Райдера Питер Сингер опубликовал книгу «Освобождение животных», где выделил худшие методы ферм и научных лабораторий и заявил, что люди обязаны учитывать интересы животных. Решение проблемы видовой дискриминации означает не относиться к другим животным как к людям, а, скорее, признать, что они испытывают сопоставимые страдания. (Сингер, как и Бентам, был утилитаристом и предпочитал прежде всего взвешивать интересы.) Среди тех, кто был вдохновлен Сингером, оказался Генри Спира, борец за права трудящихся. В 1979 году он провел успешную кампанию против использования котов и собак из приютов Нью-Йорка в медицинских исследованиях. «Освобождение животных», наверное, самая влиятельная книга о жестоком обращении с животными, но мировое производство мяса с момента ее выхода утроилось. Это парадокс: мы вроде и заботимся о животных, но их перспективы все хуже.
Наверное, после 1970-х годов самым важным десятилетием в борьбе за права животных стали 2010-е. Судя по всему, назревает переосмысление. В Британии в 2014 году началась кампания Veganuary, призывающая весь январь не есть мясного, молочного, яиц и других продуктов животного происхождения. Пища стабильно занимает все более важное место в нашем чувстве идентичности: как выразился Тайлер Коуэн, «однажды мы любили “Битлз”, теперь мы едим жучков». Может быть, мир решил попробовать веганство, потому что уже перепробовал и отбросил все остальные способы питания? С декабря 2015 года по декабрь 2016-го в Google стали в два раза чаще вводить запрос vegan. В 2020 году к Veganuary присоединилось четыреста тысяч человек – это стало новым рождественским обещанием, чем-то вроде решения начать ходить в спортзал. Вновь обретенная чувствительность к благополучию животных на этом не остановилась. Корпорация Volkswagen наконец перестала тестировать на обезьянах дизельные автомобили. Голливуд всего несколько десятилетий назад был сосредоточен на исходящей от животных опасности и снимал фильмы вроде «Челюстей» и «Анаконды», а теперь из-за жалоб зрителей британское реалити-шоу I’m a Celebrity… Get Me Out of Here! не разрешает заброшенным в джунгли участникам поедать живых насекомых.
Что-то изменилось. В 2015 году уже каждый третий американец считал, что животные должны иметь ровно те же права, что и люди, в отношении свободы от эксплуатации и причинения вреда – в 2007 году это мнение разделяла всего четверть населения. Женщины были с этим согласны почти вдвое чаще мужчин, а демократы – почти в два раза чаще республиканцев. В Нидерландах была основана Партия защиты животных. Она занималась исключительно этими вопросами и выступала по различным темам – от размеров аквариумов для золотых рыбок до введения евро. В 2017 году партия получила пять мест в парламенте страны. «Общественность хочет, чтобы политики лучше защищали животных, и если они этого не делают, то такая партия, как наша, явно получает огромный шанс вырваться вперед», – заявляет ее нынешний лидер Эстер Ауэханд.
На 2016 год лишь 2 % взрослых британцев называли себя вегетарианцами и еще 1 % считали себя веганами. В США вегетарианцев 5 %. В Испании, стране ветчины и рыбы, не ест мясо, наверное, всего 1,5 % населения. Данные часто отрывочные, но вегетарианцы почти наверняка составляют менее десятой доли жителей любой западной страны. Маяком для многих вегетарианцев остается Индия, где распространено индуистское и джайнское наследие, а конституция обязывает государство принимать меры для запрета убоя скота. Тем не менее почти три четверти индусов признаются, что едят мясо, и это число может быть даже выше: последние исследования указывают, что многие говорят в опросах неправду, так как испытывают культурное давление.
Почему же нам требуется так много времени, чтобы изменить свой подход? Любители животных существовали всегда. Аргументы, которые сегодня приводят в пользу вегетарианства и веганства, в той или иной форме были сформулированы еще в XIX веке, а во многом и раньше. Меняет поведение лишь малая доля населения, но теперь к ним впервые прислушался мейнстрим. Изменились две вещи. Прежде всего, климатический кризис заставил людей по всему миру осознать, как шатко наше будущее и какой разрушительный образ жизни мы ведем. Меня изменения климата тревожили всю взрослую жизнь. В последние несколько лет это перестало быть просто политическими целями, в которые я верю, и стало очевидной, ежедневной реальностью – пониманием, что мы слишком долго тянули и теперь на наше будущее легла тень. Лучшее лекарство от этой тревоги – ходить на марши протеста и видеть, как много людей ее разделяет.
Другое изменение – это появление социальных сетей. Урбанизация нарастает с XIX века, и между нами и животными появилось физическое расстояние, особенно после того как с улиц исчезли лошади. Социальные сети сократили этот разрыв. Может быть, ролики с котами не такая уж большая трата времени. Может быть, они сделали нас чувствительнее. Я сам смотрел, как панды катаются по склону холма и пытаются поймать свой чих. Благодаря интернету маргинальным вопросам, несомненно, легче вырваться в мейнстрим: прав животных это касается в той же степени, что и повестки альтернативных правых. Базирующийся в Нью-Йорке сайт The Dodo стал «наркодилером» роликов вроде «Курица каждое утро выбегает встретиться со своей человеческой сестрой» и «Собака копирует за папочкой все позы йоги». Теперь группа стала крайне популярна в «Фейсбуке» и постоянно показывает, что животные не только приносят радость, но и прежде всего являются существами с личностью и свободой выбора. Оказывается, люди хотят на все это смотреть и хотят демонстрировать это увлечение друзьям.
Всего десятилетие назад борцам за права животных было трудно найти тех, кто даже просто сочувствовал их делу. Когда активисты снимали жуткие кадры на фермах и бойнях, их отказывались пускать в эфир. PETA, одна из самых радикальных групп, решила привязывать экраны к волонтерам и отправлять их на улицы. Обычный пешеход проходит километра полтора. Волонтер покажет видеозапись, может быть, сотне людей в день. Сегодня PETA загружает такие ролики в «Фейсбук» и за пару часов получает сотни тысяч просмотров. Тактика не сводится к активистам: британский супермаркет Iceland снял ролик о бедах орангутанов рядом с плантациями масличных пальм. Это было политическое заявление, и по британскому телевидению его не показали, зато оно набрало более шести миллионов просмотров на YouTube. «Запрет на телевидении» стал хорошим рекламным ходом.
Писатель-сатирик Чарли Брукер как-то заметил, что «Твиттер» показывает самое плохое, что происходит в мире в данный момент. Довольно часто самым плохим оказывается мертвое животное. В 2014 году Копенгагенский зоопарк усыпил здорового жирафа, и твит одного активиста вызвал международную бурю. На следующий год американский дантист из композитного лука застрелил в Зимбабве льва, и буря в интернете оказалась такой сильной, что Конгресс США ужесточил правила импорта фрагментов животных. Безусловно, сказалось и то, что у этих зверей – как у шимпанзе Джейн Гудолл – были имена: жирафа в зоопарке звали Мариус, а льва исследователи дикой природы называли Сесил. Когда в 2020 году Австралию охватили беспрецедентные лесные пожары, самыми популярными видео стали не обездоленные жители сгоревших домов, а сваленные на обочине мертвые кенгуру. По некоторым оценкам, в тех пожарах погибло более трех миллиардов животных, не считая лягушек и насекомых. В отличие от людей, их нельзя было предупредить, и их смерть вызывает особенно тяжелые чувства.
Социальные сети – слепое орудие. Наше возмущение убийством и смертью животных часто бывает направлено не в ту сторону. Посмотрите на случай Мариуса. Что должно происходить с животными в зоопарках, где нет хищников? Они должны жить вечно? Разве не очевидно, что зоопарки больше не становятся? Мы обеспокоены, но запутались.
В 2020 году распространяться, как вирус, стали не только ролики в интернете. Появившийся в Ухане коронавирус стремительно охватил оптовый рынок, где в ужасающих условиях держали диких животных и одновременно торговали обычным мясом и морепродуктами. Это происшествие обнажило, насколько искажены наши отношения с животными. На одном прилавке оптового рынка морепродуктов Хуанань рекламировали сотню видов живых животных, включая циветт. Посетители других азиатских рынков видели нанизанных через крылья живых летучих мышей, истекающих кровью панголинов и тесные клетки, набитые курами. На момент написания книги считается, что коронавирус возник у летучих мышей и перешел к людям – возможно, через панголина. Эксперты и раньше предупреждали о том, что заболевания могут выплеснуться с диких животных и промышленных ферм, но мы их просто игнорировали. «У меня даже не чувство, что “я же говорила”, а, скорее, “разве можно было кричать громче?”» – возмущается Кейт Джонс, ведущий специалист по летучим мышам. Если у нас и была мысль, что можно смотреть на мир, не замечая животных, пандемия показала, что мы не правы.
Коронавирус пролил свет на многие явления. В недели карантина захлебнулся рынок мяса и молочных продуктов. В канализацию были вылиты многие бочки молока. Кормить свиней стало невыгодно, и животноводы были вынуждены устроить «депопуляцию»: одна промышленная ферма в Айове убила тысячи голов, просто отключив вентиляцию и подняв на несколько часов температуру, пока животные просто не сварились заживо. Миллионы кур убили, залив пеной как из огнетушителя. Это было не мясо без жестокости, а жестокость без мяса.
Относительным утешением может служить то, что, пока мы сидели дома, на улицы вышли животные. В Сан-Франциско появились койоты, в Вашингтоне – бобры, а в парках Тель-Авива – шакалы. Случилась своего рода антропопауза в антропоцене. Птицы стали петь тише, потому что их перестал заглушать шум моторов и их стало слышно без избыточных усилий. Первые несколько недель можно было представить себе мир без толп людей, и выглядел он вполне мило. В интернете появился мем «Вирус – это мы. Природа выздоравливает».
На мгновение мы вспомнили, что на этой планете живут не только люди, и посмотрели на наше воздействие на нее со стороны. На карантине обострилась потребность в компании животных: в Великобритании даже возник дефицит щенков в приютах. Кто-то пробовал устраивать своим собакам виртуальные встречи. Мы начали звонить через Zoom альпакам и ламам: кажется, у них лучше получается включать в этой программе звук, чем у многих людей.
Во многих отношениях коронавирус устроил нам встряску и прервал инерцию. Он продемонстрировал, что «белым воротничкам» необязательно работать в офисах, а богослужения необязательно должны проходить в церквях. Многое из того, что нам казалось постоянным, на самом деле оказалось временными. Может ли наше обращение с животными стать одной из этих вещей? Еда, сельское хозяйство и охота определяют нашу культуру и идентичность. Можем ли мы их изменить? В 2017 году в Gucci нехотя отказались от меха, признав, что этот материал «слегка устарел». После удара коронавируса Алессандро Мишель, креативный директор этого модного бренда, заговорил о природе всерьез и пожаловался, что мы «перестали быть сестрами бабочкам, цветам, деревьям и корням».
В нашем подходе к животным царит неразбериха. Это как ящик, в который мы постоянно запихиваем что-то ценное и никак не можем навести там порядок. За всю историю сосуществования с животными ничто не оказало на нас такого влияния, как поиск пищи, и он же станет самым важным фактором в переосмыслении наших отношений с ними, поэтому именно с пищи мы и начнем.
Часть I
Как мы убиваем животных
2. Правила скотобойни
«А почему вы не едите мясо?» Я стал вегетарианцем довольно давно и вскоре стал бояться этого вопроса. Часто его сопровождала какая-то абсурдная логика: один человек в местном кафе после этого поинтересовался, стану ли я поедать тела мертвых пассажиров, если останусь один после авиакатастрофы. (Конкретно его бы я покусал с удовольствием.) Однако еще я чувствовал, что у меня нет достойного ответа. Как и многие другие, кто ест мало мяса или совсем от него отказался, я не проводил подробных исследований и принял решение, прочтя несколько страниц бестселлера Юваля Ноя Харари Sapiens, где говорилось, что «современное промышленное сельское хозяйство может одновременно быть величайшим преступлением в истории». Это было второго января, и лучшего решения на Новый год было не придумать. После этого я просто пассивно впитывал заголовки об изменении климата и опасности красного мяса для здоровья. У меня было слабое представление о том, как выглядит жизнь животных на фермах и может ли животноводство быть этичным. Если ты вегетарианец, это еще не делает тебя экспертом в чем-то, кроме увиливания от бесед о том, почему ты им стал. В Великобритании, где я вырос, детские книги, теледрамы и реклама супермаркетов всегда изображают работу на ферме честной и веселой профессией. Почти везде, где я побывал, особенно в США, Франции и Колумбии, скотоводы были душой национального характера. Мне захотелось узнать правду. Надо было с чего-то начать, и я решил начать с самого основания.
Первое, что узнаешь о бойне, – это то, что туда легко устроиться на работу. Есть места, где от тебя требуют резюме, рекомендации и даже постоянный адрес. Есть вакансии, которые вызывают лавину откликов после каждого опубликованного объявления. Подсобный рабочий скотобойни к ним явно не относится. Я звоню по найденному в интернете номеру, и мне предлагают подъехать в удобное время.
Я сажусь в электричку и час еду на юго-восток от Лондона, а потом иду несколько сотен метров по загородной дороге. На деревьях поют птицы, мимо проходит поезд. Место выглядит вполне мило, если не считать, что неподалеку, в полудюжине простых зданий, каждый день «обрабатывают» больше тысячи овец и коров. Средних размеров бойня Forge Farm Meats расположена в двух шагах от рабочих пригородов. Там мне предстоит узнать, каково на самом деле убивать животных: запах, шум, психологию – все, что может помочь мне определиться.
Я стучу в дверь офиса и знакомлюсь с обходительным мужчиной средних лет, который представляется как Стив. Перед этим я разработал целую «легенду», чтобы объяснить, почему я – человек, который выглядит, говорит и ведет себя как журналист и представитель среднего класса, – решил сюда устроиться. Я зря себя утруждал. Стив не задает вопросов и даже не интересуется моей фамилией. «Нет смысла рассказывать вам об этой работе, – говорит он, поднимаясь с кресла. – Вам лучше просто попробовать. Говорят, это довольно грязное дело». Он делает паузу и поправляет себя: «Это
В объявлении сказано: «предоставляется обучение». Курс оказывается очень простым. Стив выдает мне пару белых полукомбинезонов, белые резиновые башмаки и сетку для волос, открывает дверь в одноэтажное металлическое здание и ведет к конвейеру. Я оказываюсь рядом с линией обезглавленных овец.
Я постучал в дверь его кабинета всего четыре минуты назад. В лондонском офисе мне потребовалось бы больше времени, чтобы преодолеть стойку администратора. Не знаю, что убедило бы меня в серьезном отношении этого заведения к благополучию животных, но начать стоит с журнала посетителей.
Помещение без окон, не больше чем десять на десять метров. Овцы подвешены на автоматизированной линии, и примерно каждый метр рабочий отделяет от них какую-то часть внутренностей или туши, превращая животное из того, что видишь в поле, в то, что видишь на полке супермаркета. Вокруг все покрыто красными пятнами. В тот момент, когда я туда вошел, кто-то не уследил за ножом и задел кожу на костяшках, как будто срезая вареное яйцо. Он смотрит на красно-белый кружок размером с монетку, появившийся у него на пальце. «Да, это и правда неприятность!» – бросает, смеясь, сосед по конвейеру.
Меня ставят перед так называемой «шкуросъемной машиной». Когда овца поступает на конвейер, у нее уже перерезана шея, отделена голова и нижняя часть ног, а кожа на передних ногах отходит от плоти. У машины имеется два зажима, которые захватывают этот свободный лоскут и тянут шкуру вниз до половины туши. «Береги пальцы», – предупреждает коллега, не подозревая, что это уже стало делом всей моей жизни. Машина заставляет меня смотреть прямо в срезанную баранью шею. Я как с высоты птичьего полета вижу грудную клетку животного. Появляется мысль: «Это легкие или почки?»
Чтобы вставить кожу в зажимы и нажать педаль, которая двигает их вниз, снимая шкуру, у меня всего около двадцати секунд. Потом конвейер приходит в движение, овца переходит к следующему рабочему, а мне подается новая туша. Если все идет гладко, двадцать секунд – это много. И совсем не так много, если кожа не отделилась, или аппарат заклинило, или предыдущий рабочий не успел отрезать от овцы задние копыта, или свободный конец кожи оторвался до того, как машина закончит цикл. Все это отнимает время.
В таких случаях шкуру приходится сдирать руками: хватаешь столько кожи, сколько можешь, и наваливаешься всей массой, чтобы отделить ее от мышц. Бывает, что все идет гладко. Иногда даже слишком. Если стаскиваешь шкуру сзади прямо вниз, шея качается, и у тебя на щеке появляется красное пятно. Стив был прав, это
Первое, что бросается в глаза на бойне, – это неопрятность. Мне приходилось видеть по телевизору сборочные линии на автомобильных фабриках и в газетных типографиях, и эти процессы казались предельно отточенными. «Разборочная линия» совсем другая. Вроде и оборудование сконструировано специально под этих животных, и их здесь убивают и режут на куски буквально миллионами, но кажется, что ничего не прилажено. На полу – подтеки жидкостей, смешанных с шерстью и неопределенными кусками туш. Теперь я понимаю, почему английским словом
Еще на скотобойне шумно: из-за грохота множества машин нам приходится кричать друг другу. И хотя играет Kiss FM, я не могу разобрать половину мелодий, а новостные выпуски узнаю по характерным позывным, но времени уже не слышу. В помещении стоит неприятный запах – такой густой, что мне кажется, будто я его вижу. Остается просто сдирать шкуры и надеяться, что в какой-то момент убьют и разделают всех животных и нам объявят перерыв.
Моя «легенда» заключалась в том, что я много лет жил за границей и теперь без рекомендаций не могу найти работу. Воспользоваться ею мне пришлось всего раз во время перерыва, когда один дружелюбный коллега решает завести со мной беседу.
– Ну а чем ты занимался до этого, если вообще работал?
– Я был за границей.
– А, сидел?..
Это справедливое предположение. Бойням не приходится выбирать, кого брать на работу. В США там иногда трудятся беженцы из Сомали, готовые мириться с еще худшими условиями, чем мексиканские иммигранты. В некоторых районах Великобритании 90 % сотрудников – мигранты из стран Евросоюза. Агентства по трудоустройству помогают разобраться с национальными номерами социального страхования и местом жительства. «Предлагаем непрерывную поддержку. В нашем британском офисе понимают по-польски, по-русски, по-литовски, по-румынски, по-португальски и по-испански» – гласит объявление конторы под названием 360 Recruitment незадолго до Брексита. В другом объявлении пишут, что «умение объясняться по-английски будет преимуществом» – иными словами, необходимости в этом нет. В Forge Farm Meats, однако, работают главным образом британцы.
Череда овец подходит к концу. Человек с пораненными пальцами показывает на коробку с волосатыми мешочками, берет один из них и демонстрирует, как выдавливать бараньи яички из мошонки. «Это что, шутка такая?» – думаю я, но присоединяюсь и тихо извиняюсь перед бараном. Потом я сметаю с пола клочья шерсти, кал и неопределенные куски мяса в металлическое ведро и выкатываю его на свалку снаружи, где вонь бьет в лицо, как хулиган на игровой площадке. Когда я вываливаю содержимое, меня на мгновение накрывает ужас, что я и сам окажусь на свалке. В офисе нашей газеты человек, готовый отнести на кухню чашки из-под чая, удостаивается чуть ли не всеобщих аплодисментов.
К этому моменту я уже пришел к выводу, что работник бойни из меня неважный, но начальник, Даррен, меня ободряет. «Не волнуйся, так бывает не всегда, – сочувствует он. – Просто попались дерьмовые овцы». Я улыбаюсь, хотя не могу избавиться от чувства, что после всего, что овцам только что пришлось испытать, они, наверное, не заслужили этого последнего оскорбления. У Даррена сверху на правой руке вытатуировано True Love Sophie, а на предплечье – женщина с обнаженной грудью. Меня подмывает спросить, та же это дама или нет.
На второй день я осознаю, что Даррен прав: овцы накануне и правда были дерьмовые. Сегодня поступила новая партия животных, и качество совсем другое: жир легко отходит от мышц, и шкуросъемная машина в какой-то момент выглядит даже элегантной. Линия овец начинается и идет, идет, идет. Утренняя смена на Forge Farm Meats кажется бесконечной. Халат почти сразу же становится мокрым от пота, и я хотя бы не чувствую, как в него впитываются жидкости. Говорят, на американских бойнях рабочие носят подгузники, потому что перерывы бывают очень редко. Не знаю, что бы я сделал, если бы мне вдруг захотелось в туалет. Откровенно говоря, мой разум где-то в другом месте. Мимо проходят сотни овец. «Ничего, привыкнешь», – говорит коллега. По его словам, он работает здесь уже восемнадцать лет.
В Forge Farm Meats есть и ветеринар, как того требуют британские законы. Это единственная женщина, которую я там видел. Она ходит в каске и ведет себя неловко, как студентка на практике. «Какой ветеринар пойдет работать на бойню?» – думаю я. Мужчины относятся к ней с ироничной снисходительностью и успокаивают ее небольшими жестами. «Обязательно мой руки», – сказал мне в первый раз примерно через четыре часа смены коллега, когда ветеринарша была рядом.
Наконец, когда я уже достаточно освоился, я увидел, как происходит сам процесс убийства. Овец выгружают из грузовика, гонят в металлический ангар и оглушают щипцами под напряжением, чтобы они не чувствовали боли. Затем им перерезают горло и подвешивают металлическими крючьями к моторизированной ленте. «Как люди до такого дошли?» – думаю я. На конвейере животное еще продолжает бить несвязанными передними ногами – часто это продолжается полминуты, а иногда минуту и дольше. Это просто спазм, оно не блеет и уже не чувствует боли. Так или иначе, на бойне чувствуешь гораздо больший долг перед соседним рабочим, а не перед животным. Этих овец завтра тут не будет, а коллеги останутся.
Forge Farm Meats обвиняли в мухлеже: в 2016 году предприятие оштрафовали на £8 тыс. за продажу двум мясникам из Западного Суссекса козлятины, которая оказалась бараниной. В 2017 году Animal Aid, благотворительная организация по защите животных, заявила, что тайно сняла там фильм, на котором рабочие ходят по овцам и бьют одну из них в морду. Компания это отрицала, и уголовное дело развалилось.
Традиционные кустарные скотобойни в Великобритании исчезают: число предприятий, занимающихся красным мясом, за последние полвека упало почти на 90 %. Как и в США, здесь происходит сдвиг в сторону «мегабоен», где можно обработать больше животных с меньшими затратами. Борцов за права животных, например Sustainable Food Trust, эта тенденция тревожит: из-за того, что боен становится меньше, скот приходится долго – часто за сотни километров – везти, подвергая стрессу. После того как животное, как принято выражаться в отрасли, «ушло с фермы», взрослых овец и коров разрешается транспортировать без перерыва четырнадцать часов, свиней и лошадей – сутки. Один фермер признался мне, что его овцы из-за обезвоживания и волнения теряют после четырехчасовой поездки на бойню около килограмма – 5 % массы тела. Организация Sustainable Food Trust призывает правительство ослабить регулирование, чтобы поддержать небольшие бойни, хотя это и связано с риском злоупотреблений.
В США федеральные правила перевозки животных не такие строгие. По принятому в 1906 году «закону двадцати восьми часов» животных можно перевозить такое время без выгрузки, чтобы их накормить и напоить. За тот же период пассажир самолета потребовал бы не меньше пяти перекусов и дюжину напитков. Но даже этот закон применяют редко. Перед международной торговлей живыми животными померкла бы даже перевозка через все Соединенные Штаты. Австралия экспортирует в год более двух миллионов овец и коров, многих из которых ждет путешествие на Ближний Восток длиной пятнадцать тысяч километров. На судах распространены болезни, в том числе пневмония и сальмонеллез. Животные покрываются так называемой «фекальной коркой» – слоем собственных экскрементов. Многие ломают ноги. Трупы просто выбрасывают за борт. На видео, снятом на одном из таких судов, видно, что животные буквально падают от недостатка воды. По закону допустимая смертность во время перевозки составляет до 2 % поголовья: это значит, что на одном судне может погибнуть от двух до трех тысяч. Время от времени суда тонут: в 2019 году такое кораблекрушение произошло у берегов Румынии, погубив более чем четырнадцать тысяч овец. Евросоюз упорно отказывается запрещать экспорт живого скота.
После обеда мой коллега объявляет, что сейчас мы будем «работать с хрюшками»: в предубойный загон снаружи доставили шестьдесят или около того свиней. «Хоть какое-то разнообразие», – пожимает плечами другой.
Свиньи
На бойне важнее то, что свиньи способны учуять кровь: нюх у них во много раз чувствительнее человеческого. Вполне вероятно, они чувствуют, что их ждет. Когда их отделяют от стада, это вызывает стресс. Американский фермер Боб Комис рассказывает об очень распространенном явлении: когда все свиньи убиты, последняя осознает, что осталась одна, и может буквально потерять рассудок и навредить себе. Свиньи не всегда покорно идут на смерть, но на бойне это вызывает не сопереживание, а побои и пинки.
Свиньи неспокойны и в этот день. Они визжат, когда их запихивают в загон. Они визжат, когда их тащат внутрь. Последние моменты их жизни полны стресса. Как и овец, их оглушают электричеством, вызывая нечто вроде эпилептического припадка. Животные цепенеют, перестают дышать и теряют сознание, после чего их можно убить. Однако этот метод подразумевает, что работник каждый день с каждым животным делает свое дело правильно. В хаосе конвейера этого не бывает никогда, и животных оглушают не так, как надо. На многих бойнях свиней вместо этого заталкивают в металлические камеры, наполненные на 80 % углекислым газом: он эффективно вытесняет кислород из организма животного и убивает его мозг. Организация Compassion in World Farming предлагает запретить этот метод, поскольку он, как утверждается, вызывает «жжение, а потом ощущение как у тонущего». Свиньи могут терять сознание на долгие тридцать секунд. На видео они визжат, когда их опускают в камеру. Многие дебаты вокруг животноводства исходят из того, что проблема не в убийстве как таковом, а в том, что безболезненных методов массового забоя не бывает: рабочий не может оборвать жизнь по щелчку пальцев.
В Forge Farm Meats оглушенные свиньи, подвешенные за задние ноги, идут по конвейеру, и я вижу, как коллега делает последний разрез: нож входит снизу шеи, и струя крови брызжет как из крана в ванной. Если бы мы не были бригадой рабочих в униформе, это казалось бы непростительным варварством. Но на самом деле я чувствую только оцепенение и то, что во мне теперь немного меньше человеческого, чем когда я сюда пришел. Кровь течет на металл. Она хлещет так обильно, что пол защищают специальной шторкой вроде той, которая в аэропортах не дает чемоданам упасть с ленты. Свиньи, как и овцы, продолжают бить ногами после разреза. Десять секунд, двадцать секунд, еще дольше. В конце концов их снимают с крюков и кладут в ванну, оттуда – на тележку. Все они ярко-розового оттенка, как будто слеплены из резины, и почти лишены волос.
В случае свиньи от шкуросъемной машины мало толку, поэтому мне вручают паяльную лампу и говорят пройтись ею по коже, чтобы щетину было легче соскоблить. «Если передержишь, позеленеет», – объясняют мне. Обработать надо обе стороны туши, и, чтобы ее повернуть, проще всего ухватиться за хвост. Это рискованная задача: мне постоянно кажется, что я обожгу рабочих по обе стороны от меня, а они выглядят способными уладить любой трудовой спор без лишних инстанций.
В конце концов я обрабатываю последнюю свинью, сметаю с пола копыта, снимаю комбинезон и начинаю мыть руки так тщательно, как еще никогда не мыл. Парень, который трудится на бойне уже год и любит громко болтать о своих успехах в спортзале, интересуется, собираюсь ли я тут остаться. «А какая работа тут самая хорошая?» – спрашиваю я, чтобы сменить тему. «Все зависит от того, что у тебя лучше получается, – отвечает он. – Лично я люблю потрошить».
Пол Маккартни как-то сказал, что «если бы у боен были стеклянные стены, все были бы вегетарианцами». По моим прикидкам, среди моих коллег по Forge Farm Meats вегетарианцев было немного. Мне хотелось бы написать, что работа там меня шокировала, но это было бы не вполне верно. В ручном труде есть какое-то удовлетворение, как минимум пока тебе не наскучит однообразие. Forge Farm Meats не самое чистое и безопасное место, и я не буду рекомендовать вам туда устроиться, но там был по-своему дух товарищества. Когда кто-нибудь говорил тебе перестать маяться дурью и работать нормально, это хотя бы сопровождалось признанием, что ты с ним в одной команде.
Моя первая реакция на работу на бойне была связана не с этическими или юридическими аспектами этого процесса. Дело было во власти – нашей власти над другими животными. Совершенно полноценные, чувствующие существа за десять минут превращались в груду съедобных кусков, и у нас, пары дюжин мужчин без особенной квалификации и подготовки, была власть делать это почти безнадзорно и без копания в себе. В коллективе бойни всякое чувство индивидуальной ответственности за происходящее быстро растворялось. Когда видишь, с какой готовностью мы сегодня манипулируем животными, совсем не так легко отвергать Декарта с его представлением о фундаментальном отличии животных или осуждать возниц XIX века, которые загоняли лошадей. На скотобойне любовь – отдаленная эмоция.
Меня никогда не убеждала мысль, что убивать животных – это плохо само по себе. Это всегда казалось мне упрощением. Взять, например, применение их тканей для спасения человеческих жизней. Свиные кровеносные сосуды уже сейчас используют в трансплантологии. За последние несколько лет запрет на исследования с использованием органов животных был снят в США, Австралии, Новой Зеландии и некоторых других странах. Ученые теперь пытаются пересадить от свиней человеку печень, легкие, почки и даже клетки мозга. Группа ученых из Мэрилендского университета пересадила сердце бабуинам, и они прожили больше года. Здесь есть свои этические и практические нюансы, но в принципе это можно оправдать, если вы, как и я, исходите из того, что человеческая жизнь важнее жизни свиньи.
Тем не менее осторожный, вдумчивый обмен одной жизни на другую и бездумное, массовое современное животноводство – это не одно и то же. В Великобритании забивают одиннадцать миллионов свиней в год, в Японии – шестнадцать, в Германии – пятьдесят семь. В США забивают целых сто двадцать пять миллионов свиней. Причем бойням разрешено убивать до тысячи ста шести голов в час – одну каждые три секунды. И даже этот лимит администрация Трампа предложила убрать, чтобы компании сэкономили средства. В США в год убивают тридцать три миллиона коров – в четыре раза больше, чем в Великобритании, Японии и Германии, вместе взятых. В случае кур масштаб больше на порядок: миллиард в Великобритании и девять миллиардов в США в год. Когда говорят, что мясо стоит недорого, на самом деле имеется в виду, что дешево стоит жизнь.
Существует мировая тенденция: когда страна богатеет, ее жители начинают есть больше мяса. Вопрос только в том, насколько больше. Британцы в среднем съедают восемьдесят килограммов мяса в год, немцы – почти девяносто. Средний американец тем временем потребляет в год сто двадцать четыре килограмма, то есть в три раза выше среднемирового показателя. Даже Япония, где традиционно едят рыбу, за последние сорок лет удвоила потребление мяса на душу населения – император Мэйдзи, наверное, был бы очень рад. Чтобы удовлетворить такой спрос, создана система, которая позволяет «обрабатывать» животных миллиардами.
Поскольку мы прячем эти убийства, а бойни по престижу находятся внизу списка вакансий, злоупотреблений не избежать. На YouTube можно найти клипы, где британские овцы застревают на конвейерной ленте, которая несет их к смерти, а свиней бьют металлическими воротами. Можно увидеть, как бельгийских коров гонят палками, а они скользят по металлическим механизмам и, кажется, пытаются убежать из замкнутого пространства. Если подобные вещи происходят на планете, где животных любят, не хотел бы я увидеть планету, где животных ненавидят.
Не одну неделю после работы на Forge Farm Meats я ловил себя на том, что в ресторанах и в гостях у друзей качаю головой из-за контраста между беспечностью скотобойни и утонченностью застольных ритуалов. Я осознал, что сумел выдержать это испытание, потому что относился к нему как к военным действиям и сосредоточился на выживании. Однако войны оправданны только тогда, когда они необходимы, когда есть некая высшая цель. В чем высшая цель всей этой крови, визга и испытания человеческой психики? Вместо того чтобы спрашивать людей, почему они вегетарианцы, не стоит ли спросить, ради какой высшей цели требуется есть мясо?
Некоторые мясоеды заявляют, что животных надо есть ради них самих. В конце концов, если бы свиней, коров и кур не убивали, их и не разводили бы, и, следовательно, мы не лишили бы их жизни. Может быть, неестественная смерть – просто цена, которую они платят за существование? Разве не было бы хуже, если бы этих животных вообще не было на свете? Такие вопросы заставляют меня вспомнить место почти столь же жестокое и бесконечное, как мои смены на Forge Farm Meats, – университетские консультации по философии. Но не буду вдаваться в долгие философские дебаты. Мой ответ таков: у нас нет обязанности вызывать появление новых животных. Животные, которых нет сегодня, не имеют и интереса существовать завтра. Если бы имели, у нас была бы обязанность создавать в этом мире как можно больше животных – и на чем тогда надо было бы остановиться? Заполонить все поля максимальным числом коров и баранов? В этом случае следует предположить, что нерожденные люди еще сильнее заинтересованы в своем существовании. Может быть, мы все обязаны иметь больше детей? Утверждение, что мы поедаем животных ради них самих, не менее ханжеское, чем заявления педагогов, будто бы телесные наказания вредят им больше, чем детям.
И уж тем более мы не обязаны обеспечивать появление новых животных, если у них не будет хорошей жизни. Естественные условия не может предоставить ни одна ферма, да и понятие естественности в случае одомашненных животных не имеет смысла. Вопрос в том, может ли ферма удовлетворить инстинкты, которые появились у животного в ходе эволюции. Дикие кабаны склонны передвигаться небольшими группами, а старшие самцы у них – одиночки. В США же три четверти свиней выращивают на агропредприятиях с как минимум пятью тысячами других свиней.
Развитие промышленных свиноферм, особенно в Айове и Миннесоте, примечательно. В 1992 году такое учреждение в США «отгружало» в среднем девятьсот сорок пять свиней в год, к 2009 году – более восьми тысяч трехсот. При такой интенсивности производства животных лишают пространства, а зачастую и солнечного света. Их окружает металл. Вести естественную жизнь и общаться они просто не могут. Многих свиней вынуждают жить на решетчатом металлическом полу: они не могут рыться в земле и именно из-за этого, видимо, часто кусают друг друга за хвосты, причиняя боль и вызывая инфекции. Чтобы справиться с этим явлением, хвосты поросятам часто купируют – операцию проводят без анестезии и в ущерб их дальнейшему благополучию. В Евросоюзе в 2008 году распорядились прекратить рутинную ампутацию хвостов и обязали фермеров обогатить обстановку, в которой живут свиньи. Прошли годы. Удаление хвостов остается обычным делом в большинстве стран Евросоюза, а на обогащении среды очень многие экономят. В Дании и Германии, успешно экспортирующих свинину, свиней содержат в еще худших условиях, чем в Великобритании и Швеции: пренебрежение животными оказывается выигрышной торговой стратегией. Купирование хвостов остается законным и в США. Фермеры отстаивают его как единственный способ не дать свиньям кусать друг друга, хотя было показано, что добавление соломы не менее эффективно. Болезненная операция просто дешевле, ведь лишние страдания животных ничего не стоят.
Популярной операцией является и кастрация. Дело в так называемом «запахе хряка»: у свиней мясо мужских особей имеет неприятный привкус. На некоторых фермах проблему решают отбраковкой молодых поросят, однако для приготовления прошутто животное должно быть старше девяти месяцев и уже достичь половой зрелости. Если вы когда-нибудь ели пармскую ветчину из самца свиньи, он прошел кастрацию – вероятно, с применением обезболивающих, но без анестезии. Страны Евросоюза движутся к введению обязательной анестезии, хотя и здесь долгосрочное воздействие на здоровье не берется в расчет.
Многих беременных свиней вплоть до опороса держат в «станках для свиноматок», которые чуть больше их тел. Эти устройства – справедливее было бы назвать их клетками – не дают животному развернуться и вообще сильно сковывают движения. Темпл Грандин, один из самых прославленных американских специалистов по разведению животных, говорит, что это как «поселить свинью на сиденье самолета». Свиньи не могут заниматься естественными для себя делами, например искать пищу. Они вообще лишены физической активности. Им приходится грызть прутья, они ранятся о твердый пол. Их мышцы слабеют, а кости на треть теряют прочность. Свиноматка может провести в этих металлических клетушках практически всю жизнь за исключением короткого периода опороса, когда ее переводят в «станок для опороса», где есть место, чтобы кормить поросят.
Евросоюз сейчас собирается принять постановление, ограничивающее содержание свиноматок в клетках до нескольких недель за всю беременность, но в США клетки по-прежнему остаются популярными. Некоторые компании обещают отказаться от этих «станков», но хитро переопределяют эту цель так, чтобы первые несколько месяцев беременности продолжать их использовать. Суммарно такая «свободная» свиноматка может провести в клетке около 40 % жизни. Корпорация Tyson, один из крупнейших в мире производителей мяса, заявляет, что 80 % свинины получает от животных, содержащихся в станках. Многих из оставшихся 20 % тоже держат в клетках, просто не постоянно. Совет «не вникать в производство колбасы» появился неспроста.
Почти половина мирового поголовья свиней живет в Китае. Исторически там преобладали мелкие крестьянские хозяйства, но теперь происходит сдвиг в пользу крупного производства – предприятий с несколькими тысячами животных, которых также зачастую держат в станках. В Европе проходят протесты против двух- и трехэтажных свиноферм, где свиньи еще больше оторваны от земли, в которой так обожают копаться, а в Китае никого не удивишь двенадцатиэтажными постройками, в которых на каждом этаже набито более тысячи двухсот свиноматок, до самой смерти не покидающих этого помещения. В СМИ какой-то остроумец придумал для этих металлических многоэтажек поразительное название «свиной отель». Это не вызывает у меня желания есть свинину – скорее, отбивает охоту жить в гостинице.
Промышленные фермы – единственный способ производить дешевое мясо в масштабе, удовлетворяющем мировой спрос. Большинство мясоедов не оправдывает такие методы – кур без выпаса, свиней в металлических клетках и коров, которых круглый год держат в стойле, – но утверждает, что есть более правильное животноводство, где животные живут счастливо вплоть до самой смерти (или хотя бы до начала многочасовой транспортировки). Этим аргументом обычно кончаются мои попытки побеседовать о вегетарианстве: «Я стараюсь есть мясо только из хороших источников» и «Животным там неплохо живется».
Возможно, есть способ решить квадратуру круга и примирить крайности, а возможно, это просто мираж, слишком хороший, чтобы быть правдой. Мне захотелось разобраться в этом вопросе, поэтому я снова отправился на сайты по трудоустройству и нашел вакансию свинопаса на ферме. Через несколько дней в лучах позднего осеннего солнца я ехал на северо-восток из Лондона, мимо Кембриджа и ипподрома в Ньюмаркете, – в самое сердце британского свиноводства.
Головной офис фермы расположен в маленькой деревушке, где есть только ряд больших домов с припаркованными автомобилями – ни магазинов, ни пабов. Я въехал во двор и подождал руководителя. Энди оказался похож на директора школы: стройный и умный, в чистом халате и с выпяченной грудью. «Что вызвало у вас желание заняться выпасом свиней?» – интересуется он. Наверное, на этот вопрос есть несколько правильных ответов, но я быстро понимаю, что вариант «пишу книгу о том, должны ли люди есть мясо» в этот список не входит.
Энди обожает свою работу и своих свиней – по крайней мере, если судить по тому, как часто он повторяет, что обожает свою работу и своих свиней. «Мы обожаем животных. Это они нам платят зарплату», – искренне признается он, пока мы едем на его пикапе вдоль свинарников. Он качает головой, вспоминая землевладельцев, которые видят в свиньях лишь способ «улучшить почву»: животные роют землю, поедают попавшиеся корешки и обильно удобряют участок навозом. (Производители картофеля считают это полезным, хотя в перспективе переворачивание почвы плохо отражается на плодородии.)
Энди останавливает машину, и мы входим на выпас, переступив через ограду. Проволока под напряжением протянута так низко, чтобы попасть в узкое поле зрения свиньи. Животные с любопытством к нам подходят. Они бледно-розовые, широкие и неожиданно подвижные.
Я тут же вспоминаю мамино предупреждение, что если тебя укусит свинья, то не отпустит, пока не упрется в кость. Я говорю об этом Энди, и он выглядит искренне озадаченным. Свиньи принюхиваются, хрюкают и вообще проявляют интерес – никаких признаков агрессии или непредсказуемости. Одна из них нюхает бедро хозяина и тычет пятачком в карман халата. «Девяносто процентов из них отличные», – заявляет он и шутит, что сотрудники доставляют ему больше головной боли, чем животные.
Британские фермы считаются хорошим местом для свиней по сравнению с тем, что происходит в других странах. В основном их здесь держат на воле, а не в мегасвинарниках, популярных в США, и кастрацию поросят мужского пола почти не практикуют, хотя закон этого и не запрещает.
Поделиться книгой: