Быль о Черном Коте-Певуне

Mr. Kisskin

Быль о Черном Коте-Певуне

— А я говорил тебе, Тимоха, гони лошадей в загон, нечего им подле леса мордой в траву тычить! — достаточно эмоционально, размахивая руками, обращался к братцу пожилой крестьянин.

— Кто же ведал, братка, кто же знал! — почёсывая лысый затылок, мотал головой второй мужчина, иногда поглядывая в темно-зелёную чащу. — Никогда этих смердов не было в нашем лесу!

— Обалдуй ты непутёвый, Тимоха! — гневно бросил свою шапку раззадоренный старик и пал на корточки. — Богатыри-то наши, что защищали лес, три дня тому назад покинули наш бор, ты ли не знал? И как мы теперь-то без скакунов-то наших? Пешком до деревни топать будем?

— Коль надо — будем… — не успел провинившийся договорить, как из лесу послышался ржач кобыл.

— Посейдонское чудо! Неужто наши Люська да Ленка? — воспылал надеждой тот, что сидел на корточках, что подорвался на ноги одним прыжком, невзирая на старость свою.

Действительно, две лошадки показались из лесной тени, однако с первого же взгляда было понятно — что-то с животными не так. Двигались они целенаправленно, словно пребывали в состоянии чьих-то марионеток да и из очей их струился тёмный, густой туман. Они впились своим взором в пожилых ошарашенных мужчин, которые неосознанно, хоть и не отводили свои взгляды от питомцев, однако пятились в сторону избы.

— Тима, — шёпотом промолвил один из братьев. — Гони коз подальше пока не поздно, а я в избу, выведу всех оттуда…

Но не успел второй братец послушаться, как обомлел — за лошадьми появилась навья. Она плыла по воздуху, вытянув свои ручки с длинными пальчиками перед собой. И, знаешь, она была в прямом смысле слова ужасно красивая — тёмные локоны её словно влажные с тяжестью свисали на пышную грудь худенького тела, облачённого в грязную и мокрую белую льняную тряпку, что небрежно прилипла к ней, не особо прикрывая интимные места, а мило скрещенные ноги могли показаться испачканными илом, однако если приглядеться, то можно уверенно сказать, что они будто испепелены, хоть и кожа зрительно такая же гладкая, только чёрная, плавным градиентом переливающаяся в нормальный цвет кожи ближе к коленям. Она ласково улыбалась, как улыбается отчаявшаяся преданная девушка, когда всю боль девицы можно прочитать по глазам.

— Жи-и-и-ворот, — словно змея она зашипела из глуби леса, не убирая свою неоднозначную улыбку с милого лица. Второй брат, к которому она обратилась, аж побагровел от своего же имени из уст чертовки. Тимоха повернулся и убедился в удручающем состоянии своего брата, что аж самому поплохело ещё сильнее. — Жи-и-и-иворот, ответь мне, милый — в избу вдовы Агафьи ты заглядывал?

Тимоха не мог не взирать на своего брата, что уже успел позеленеть и пасть гузном на пень. Очи его, кои как у любомудра были всегда узки и не ярко выражены, распахнулись так, что усопшая мать родная бы удивилась. Хоть сосны и даровали свежий воздух, Живороту его явно не хватало. Однако он собрался с мыслями и кое-как ответил:

— Нет!

— НЕ ВРИ, ХРЫЩ СТАРЫЙ! — послышалось во всей округе, что после отдавалось эхом в сознаниях мужчин. Навья продолжала бесновато улыбаться, строя глазки. — В избу вдовы Агафьи ты заглядывал, мой ненаглядный, Живорот? Ответь, будь милым мне.

— Ходил! Ходил! — испытывая страх ли, агонию ль, мужик признался, лишь бы весь ужас кончился.

— Щеки румяные, губы алые целовал её? — спрашивала навья.

— Целовал! Целовал!

— Любил всю ночь её?

— Любил! Любил!

— Так что же ты, гнида седовласая, имеешь счастье жить и радоваться? — спокойные и даже приятные нотки её звонкого голоса сменились на аляповатые и незвучные сиплые вибрации, что издаёт горбатая бабка, когда отчитывает внука, гоняя того метлой по двору.

Навья подступила в компании двух лошадок, перелетая через приземистый заборчик из берёзы. Охотничья изба, где вовсю пировали товарищи, заливаясь квасом и наслаждаясь свежей медвежатиной, ютилась в невеликом лугу средь сосновой чащобы. Рядом уютно располагалась банька, которую недавно растопили, чтобы через чуток часов, под вечер отлично провести время. Судя по выкрикам молодых охотников, в домике находились сыновья двух стариков. Двое их было, а может, трое.

Тимоха со страхом в глазах продолжал смотреть на брата, однако доверху ко всему, в них читалось и отчаяние, и разочарование в кровном своём родиче.

— Кажись, братец, это не я дурак непутёвый, — сколько было мочи у Тимы, столько он её вложил в эти слова, что еле слышны были на фоне шипения чертовки, что медленно, но верно подплывала к Живороту, кой готов стать с пнём единым целым, лишь бы эта женщина бросила мужика в покое.

— Жи-и-и-иворот, готов ли ты отдать себя лесу? Взамен я оставлю лошадей, и никто не прознает про чернь, что ты наделал, кроме брата твоего, Тимохи? Даже Агафья забудет обо всем и будет о тебе слава славная в деревне, как героя, что воротил скотину ценой своей жизни? Брат твой, сыновьям твоим, жене твоей принесёт весточку о твоей доблести и будет слава тебе славная в деревне твоей, — она, оставив лошадей, прильнула к седовласому, аккуратно приземлившись на его коленки и ласково объяв его шипя на ушко.

Живорот покрылся холодным потом и застыл, лишь очи его бегали от неё до братца и обратно. Не хотелось мужику помирать, да и знавал он былицы да небылицы всякие, что забери навья душу твою — будешь вечно мучиться в своих содеяниях и что не будет душа свободной и что мучиться душа будет вечно и жить она будет в этом лесу и никогда из него не выберется.

— А-а что, если я не захочу? — тихо выдавил из себя он.

— То о тебе, милый мой, прознают все — от Оки и до Волги! — чертовка шептала ему на ухо противным голосом, что вяли уши. — И Белобог прознает и Сварог прознает! И не будет тебе покоя в мире живых и твоей семье! И гоним будет род твой! И тогда ты вспомнишь обо мне, мой милый Живорот, ведь упрекать тебя будут кому не лень и в колодец сбросят тебя, и заплюют тебя, мой милый старый хрыщ! И ни один муж не отдаст свою дочурку за детей твоих и их детей! И ни один колдун не отмоет и не отпоёт тебя, Живорот… Так что?

— Братка, — осознав, что пришли не за ним и то, что можно от проклятья отвертеться, успокоившись, обратился Тимоха. — Братка, отдай свою нечестивую душу, не подставляй наш род за свои деяния, прошу!

Донёсся до слуха истерический вопль, который являлся смехом навьи, коя от услышанного раздора аж взлетела и направила свой взор в порозовевшее небо.

— Как прекрасно! Как чудесно! Кровный брат желает смерти брату! Ну что же может быть лучше! А-ха-ха-ха! — её разрывало от счастья, она словно ожила. Глаза её наполнились красками, прояснились. — Умри, Живорот! Отдай мне душеньку свою! А я сделаю тебя героем! А-ха-ха-ха!

Провинившийся и испуганный до побеления старик внезапно отвлёкся на пышношерстого чёрного кота, который шустро промчался мимо них и ловко залез на ветку в два прыжка. Навья застыла, предвкушая неладное, догадываясь, что данный кот несёт неудачи, но для кого?

Кот же усевшись на основании ветки постепенно принимал человеческий вид: лапы перерастали в мохнатые руки и ноги с когтями, выперла грудь, на которой явно виднелась руна Чернобога из белых волосков, морда представляла собой смесь кошачьей и человеческой, и выглядело это нечто как оборотень, как волколак, только, наверно, котолак…

— Новоградские князья, что выступают ближайшими рабами Белобога, клянутся в святости и непорочности своей, — оборотень великолепно выговаривал славянскую речь, однако неосознанно подмяукивал, что было заметно, как он пытается себя сдерживать. Тем не менее его голос был тягучим и приятным, тёплым мёдом с топлёным молоком, он так ласкал слух, что хотелось слышать его ещё и ещё. Однако навья заметно смутилась, услышав сладкий голос. — Но не каждый знает, чем заняты они в потёмках ночи, в закрытых залах и в кругу семьи. Не всё белое — добро, не всё чёрное — зло. Я, сказочник, скитающийся в ночи, я, то ли бес, то ли гамаюн, я, воин без меча и я…

— Чёрный кот-баюн… — тихо промолвил Тимоха, раскрыв очи.

Кот смутился тому, что его перебили, но в то же время ухмыльнулся, ведь его узнали и имя правильно произнесли. Что может быть лучше для этого нарцисса, кой не поленился самого себя лизнуть.

— Опять ты, Милан! — вися в воздухе, но, повернувшись в сторону новоприбывшего, злилась навья.

— А я думал, ты меня не узнаешь, Первуна! — не менее обрадовался кот. — Мужики, поведаю вам один сказ об этой несчастной девушке…

— Замолчи! Замолчи, окаянный! — злость лилась через край, итак неприятный и гнилой глас ужасно красивой девушки был уже невыносим, словно говорил самый настоящий бес. Мужики были обескуражены: Тимоха ещё с удивлением мотал головой, а вот в застывшем Живороте вовсе не было души.

— Какая же ты бесстыжая, Первуна! — оборотень харизматично фамильярничал, словно общался с подругой, имитируя кошачью позу, когда задние лапы раскинуты в стороны, а передние выставлены перед ними. На морде его заметна была улыбка, а сам он облучал добротой, его голос всё также был в разы приятнее на контрасте. — Лет сто тому назад Первуша была человеком, красой, за которой весь хутор бегал! И женой она сталась местного рыбака. Богатый, зараза, был, на своей лодочке гонял по Оке, рыбой промышлял, что стал востребованным и желанным гостем и в Новограде и в Гордаре, и в Киеве о нём знавали! Сколько градов на пути было, столько и жён было и детей от них. А бедная Первуна сидела в избе, скучала, хоть и под окном молодцев рать стояла, а она всё сидит себе, ждёт суженого своего, кой уже как год позабыл о своей Первуне. Но весть пришла от Новоградских богатырей, мол рыбачек её-то совсем не любит более жену свою, что жён у него по всей Руси пруд пруди, и что плыть он не хочет более домой, где его Первуна милая, Первуна ласковая ждёт. Не было нужды у него ни в красе хуторской, ни в рыбе родимой. Зла была вдова соломенная, долго держала в себе обиду красна дева. Но не только на суженного своего обиду таила, но и на себя и более на себя, ведь прознала она, что дурой верной сталась, и пошла в глубокий лес одна с охапкой вички на плече и на этой вичке и повесилась у ствола мудрого дуба и висят её остатки по сей день, ведь не было того, кто осмелился так далеко в чащу тёмную зайти: там смеродй пахнет, смердой злостной всякой, но чует смерда, когда нет желания у души чистой жить и радоваться, вот и ни одна смерда не тронула красу и завела её в сердце злого леса. И путь из стеклянных слёз её ведёт к тому дубу, где тело её висит. Не упокоилась душенька красной девицы, вот и приходит она к тем, кто жён своих не любит…

— Зачем?! Зачем ты поведал им?! — злилась навья, рождая глазами стеклянные слёзы, что падали и бились оземь, но и с места не тронулась, а лишь висела в воздухе, а лошадки затопали копытами и ещё больше испускали туман чёрный.

— Вот! — Кот показал на стеклянные слёзы, что горкой уже собрались на травушке. — Вот такие слёзы ведут к её телу… Их и продать можно… Мр-р-р… — оборотень глазел на побрякушки с характерным аппетитом.

— Чего желаешь, окаянный? — очнулся Живорот. — Неохота мне душеньку свою навье отдавать!

— Братка! — встрепенулся Тимоха. — Он людоед!

Но не успел Живорот отреагировать на столь удручающий факт, как оборотень в секунду оказался напротив него чуть ли не впритык, что мужик учуял запах сырой рыбы изо рта окаянного.

— Подряд! — радостно замурчал тот.

— Какой ещё подряд? — не двигаясь, но, чуть откинув голову, со страхом спросил старый.

— Такой подряд! — кот схватил мощную руку мужика и когтем другой руки царапнул вдоль предплечья, что кровушка поструилась. — Духовно-кровный подряд!

— Живорот! Отдай мне душу и станешь героем! — послышалось от застывшей в воздухе навьи.

— Молчать, женщина! — крикнул горделиво Кот. — Ты на время дашь мне свою душеньку, а как закопаю её тело, так верну обратно!

— Это ж что получается-то — одна душу просит и другой душу просит… Нет мне спасения, братец! — заёрзал мужчина словно ребёнок, слезая с пня грузно приземляясь на задницу.

— Бешеной собаке семь верст не крюк… — промолвил Тимоха.

— Да не переживай ты так! — оборотень пылал духом и был благостно настроен, что эта сила пестрела от каждого его слова. — Буду танцевать от печки: найду тело, закопаю и во славу Велеса будешь спать спокойно!

— А душа моя на кой чёрт?

— А затем, что выбрала навья тебя, а проклятье не снять без приглянувшейся души, — развёл руками Кот. — Коль не желаешь душу давать, то ступай сам, с молодцами своими, а я вашего медведя с радостью доем.

— А коль ты в лес пойдёшь, да не воротишься, тогда чего?

— А коль подряд не выполню, то станешь ты Котом, как я, а я помру в лесу гнусно! — заметив, как Живорот смутился, он продолжил: — Да не переживай ты так! Будешь жить сколько пожелаешь, лекари не понадобятся тебе — живительная сила затягивает раны на глазах! С лесу волочить по пять медведей и по десять оленей сможешь. Можешь даже к Астафьи ходить и любить, сколько захочешь — ни одна навья за тобой не придёт, коль душа не совсем чиста твоя будет!

— А как я жён любить в обличии оборотня буду? — единственное, что спросил мужчина, видимо, единственное, что волновало.

— Ну-у, коль ночь так никто и не провидит, а коль спросит, чего так мохнато, так я говорю, что в шубе…

— Дурак, не соглашайся! — пригрозил Тимоха. — Как ясный свет видно — зубы он тебе заговаривает! Сами упокоим душу навьи, и дело с концом!

— А-ха-ха-ха! — засмеялась навья.

— Мура-ах-ах-ха! — поддержал её Кот. — Ты слыхала этого смельчака?!

— Слыхала! Пусть ступают! А ты, Милан, кыш и вон беги, пока лес не обозлился на тебя!

— А кой тебе толку от подряда? — невзирая на происходящее спросил Живорот.

— А я, коль выполню его, все слёзы соберу и в Новограде продам, а лучше в Арконе! Сразу скажу, что и слёзы эти я не могу поднять, — Милан указал на те самые, что были под навьей меж лошадей. — Попробуй…

Живорот неуверенно подполз на корточках к горсти стеклянных слёз и трепетно потянулся к самой верхней. Дотронувшись, он ощутил морозный холод, однако поднять хрустальный камушек он смог, убедившись в этом, он положил его обратно. Что навья, что Тимоха пристально наблюдали за мужчиной.

— А теперь ты! — обратился Кот ко второму брату.

Тимоха нехотя ещё стоял и с презрением поглядывал на оборотня, всем своим видом показывая, что нет у него желания подчиняться какому-то окаянному. Но Милан долго ждать не собирался, потому за один ловкий прыжок настиг мужчину и пригрозил тому острым когтем под шеей, что мужик затаил дыхание и вовсе в одночасье передумал сопротивляться. Подойдя к горке из хрусталиков, он наивно полагал, что Кот есть сказочник ещё тот, не веря в его слова, однако реальность оказалась, видимо, сказкой, ведь и на вершок не сдвинул слёзку, что красовалась на самом верху, что поразило его, отнуду воззрел Тимоха на кота уже совершенно иными очами. Но больше его озадачил факт того, что навья спокойно висела в воздухе чего-то ожидая либо пребывая в замешательстве, точно он не понимал. Потому Милан, приметив его взгляд на Первуне, не стал медлить с разъяснением:

— Да не переживай ты так! Что же, дед, жён не понимаешь до сих пор? — насмешливо спрашивал тот. — Желан ей сей поступок, вот только виду сделать надо, яко не довольствуется дева, яко злыдень она и ничтоже святого не есть в ней, ано при каждой мести желан тот, кто высечет проклятье с лика красного, глянь же — ну ясна девица, коль хотела, не давала бы выбора Живороту и затянула с концами в лес, не вороча обратно! Вот и висит в воздухе, ожидая решения.

— Ответь, навья, еже мил тебе, правду-матку гласит сей окаянный? — обратился Живорот к чертовке, поднимая дрожащие очи.

Но смерда скукожилась и отвернулась от мужей и оборотня. Смутилась баба. Да так смутилась, что невольно в сторону леса поплыла по воздуху, а кобылы затопали на месте, испуская бесноватый ржач.

— Что же ты сразу не сказала нам? — озадачился Тимоха, однако навья злостно повернулась и поедала взглядом старика.

— Дурак ты, Тимоха! — извивался на земле Кот. — Мр-р-ра-ха-ха-ха, точно глашу, недоумок!

— Еже дурак, так объясни, окаянный! — возмутился итак перепуганный мужик.

— Проклята баба! — внезапно Милан явился перед лицом Тимохи. — Ни один смерд не будет просить живых о помощи, ведь проклят в семь крат будет, околотень дряхлый!

— А-а-а, — Тимоха принялся чесать репу. — Дак старый коль, простите дурака, еже обидел…

— Гони, як лошадей, Живорот, душеньку свою мне и я пойду в лес, а Тимоха твоё тело охранит, — оборотень был очень ловок и перемещался от брата к брату явно как кот, помогая руками, словно передними лапами. И так гибок он был и быстр, что не каждый животный кот так смог бы, имея меньшие размеры. Выпрашивая душу у Живорота, окаянный мурчал и облизывался, потирая мохнатые когтистые ручонки, но мужчина не спешил с рискованным решением.

— А я коли сам не смогу всё сделать? — спросил он.

Но тут же раздался смех и умиление от навьи и оборотня. Второй вовсе покатался на дугообразной спине и дрыгал ногами. А как успокоился, протянул растерянному мужчине руку, хитро улыбаясь.

— Тогда спорим, что и двух сотен саженей с навьей в лес не сможешь пройти и живым вернуться? — Живорот косился на братца, однако тот лишь пожимал плечами. — Воротишься — молодец, коль не воротишься — всё твоё заберу себе, ведь предложил тебе помощь!

— Ишь, ты, кот, какой хитрый, что за спор эдакий?! — возмутился старик, сжимая шапку на голове. — Зачем же мне спорить так? — он призадумался. — А давай так поступим, кот: коли не воротишься с моею душенькой — не будет тебе гуслей и баньки, а коли воротишься, то и банька будет, и гусли, и медведя тебе оставим, и квасом напоим, лишь избави нас от навьи и её избави ты от проклятия, кот!

— Договорились, Живорот! — услышав предложение, кот воспрянул духом в ещё один крат, что готов был взлететь. — Я так и собирался сделать! Не обмануть хотел тебя!

— Давай скорей, Милан, не то заберу вас всех в лес! — прошипела навья.

— Хорошо-хорошо, — глубоко вздыхая промолвил кот, отвлёкшись на проклятую. Повернувшись обратно к Живороту и, вытянув указательный палец, сверкая когтем, он сказал: — Приступим!

Одним быстрым движением окаянный глубоко царапнул руку Живорота и тут же свою. Мужчина и не успел среагировать, как кот молча дёрнул того за предплечье, направив длань в сторону пня, на коем недавно сидел, потом мохнатый направил свою длань в сторону того же пня, на коем недавно сидел Живорот и задрал голову замаливая:

— Ой, ты, пень, да мудрый земных знаний хранитель, ой, ты, древо, да живо живое в тебе, стань ты нашим покровителем, прими ты нашу кровь, да передай ты родичам нашим, что вопреки народу не идём мы, что против деда не оскалимся, что брат за брата встанет, что подряд я предложил нуждающемуся, чтоб злых духов изгнать, чтоб упокоить душу проклятую, — кот раскрыл глаза и глянул на Тимоху. Поймав кошачьи очи на себе, мужик кивнул вопросительно. — Подь сюды, рыло тартыжное, чего как бобыня стоишь? — с возмущённым выражением лица Тимоха послушался наглого оборотня. — Давай обопрись руками о пень, зад подними, дугу собою сделай, чтоб братцу легче через тебя и пень кувыркаться было…

Живорот побагровел от слов о том, что нужно будет кувыркаться, ведь немолод был, хоть и в охотниках ходил до сих пор. Тем не менее Тимоха образовал дугу, выставив перед собой руки, коими упёрся в пень, с надеждой поглядывая на брата, чтоб тот поскорее избавил старика от напряжения и покувыркался сколько надо…

— Да не переживай ты так! Ветер, ветер, ты могуч, — внезапно сбился кот. — А, блин, не то! Ладно! — уставился он на оцепеневшего Живорота. — Давай семь раз кувыркнись через братца и каждый раз проговаривай: даю душу свою не во зло, а во благость…

Живорот неуверенно принялся выполнять указание кота. Первый кувырок. Промямлил, что никто ничего не понял, тогда Милан нагло подошёл и пнул мужика под зад, что тот подлетел и сразу понял что к чему. Волшебный пинок придал ему уверенности, таким образом в разы повысили качество проныривания через Тимоху и более различимую речь после сего действа.

Навья хмуро ожидала окончания ритуала, явно желая уже отправиться в лес, да избавиться скорее от проклятия, однако приходилось наблюдать дурачество двух взрослых мужчин, да кота, который и устроил данное представление, ведь она знала, что…

— …а во благость… Фух, кот, ты меня так погубишь, окаянный… — закончив свои кувырки и проговоры, еле вымолвил Живорот.

— Отлично, — Милан вытянул мохнатую руку, что истекала кровью, перед мужчиной. — Хватай.

Как только дядька вцепился в мохнатую руку оборотня, так сразу потерял сознание, и его тело рухнуло наземь. Тимоха не сводя глаз с бездушного тела своего брата, которое могло лишь дышать да и только, выпрямлял спину.

— Могу ли я задать вопрос? — тихо спросил мужчина.

— Могешь, конечно! — выпятил спину оборотень, после того как попробовал подобрать слезу, что ему, конечно, после ритуала, удалось, и трепетно уложил Живорота. Его душа была уже позади кота, вот только видеть её мог единственно окаянный и смерда. Она беспокойно парила, пытаясь совладать с нового рода гравитацией, и представляла она знакомого нам Живорота, только молодого, в самом расцвете сил, да голенького, что он засмущался, прикрывая себя руками. — Да, не переживай ты так! — обратился он к душе мужчины, что бесновалась у него за спиной. — Не видит тебя твой братка.

— Как?! Он тут?

— Тут! — хихикая вмешалась навья.

— Ты хотел что-то спросить, — повернулся Милан обратно.

— Э-э-э, я здесь поразмыслил… — почёсывая репу, мекал Тимоха. — Кувырки были необязательны?

— Да! — с гордостью объявил кот и разразился громким смехом. Это и услышал Живорот, будучи в мире душ, потому хотел настучать оборотню по голове, вот только не смог — ведь его плоть проходила сквозь материальное. Говорить не мог, однако мысли его доносились до тех, кто его видел.

— Козёл ты драный, а не кот! — донеслось до Милана, но он не обратил внимания и повернулся в сторону леса.