— Да, сынок Плантеля. Его все зовут Пипи. Говорят, куда ни придет, тут же бежит в одно место.

Рот у Алисы был крупный, ресницы длинные, черные, плиссированная юбка при каждом шаге вздувалась венчиком.

— Это еще не объясняет, как вы узнали…

— Подумаешь, трудно узнать! Но если я расскажу, вам вряд ли будет приятно.

— Почему?

— Потому!

Это было ее любимое словцо.

— Во всяком случае, — поспешила добавить девушка, — с Жоржем у нас все кончено.

— С каким Жоржем?

— Не прикидывайтесь ребенком. Все вы прекрасно понимаете.

Они дошли до берега моря, повернули и теперь приближались к проспекту, огибавшему парк. Что они успели сказать друг другу? В общем, ничего.

Алиса остановилась. Это, конечно, означает, что им пора расстаться. Чтобы не выглядеть слишком маленькой рядом с Жилем, девушка приподнялась на цыпочки.

— Не давайте Пипи выбирать вам галстуки. И не завязывайте их таким узким узлом. Он у вас точь-в-точь как на шнурках от ботинок.

И тут Жиль понял, что самое трудное — это прощаться. Стал подыскивать подходящие слова. Взять девушку за руку он не решился.

— Глядите-ка! — неожиданно вскрикнула она, поворачиваясь лицом к проспекту. — Вы, по-моему, спрашивали, откуда я знаю… Вот идет со службы мой папа, и…

Не затем ли Алиса все это выпалила, чтобы, словно невзначай, коснуться его руки кончиками пальцев? Она побежала, и Жиль увидел ее мускулистые ноги под развевающейся юбкой. Затем, издали бросив последний взгляд на Жиля, Алиса по-детски радостно повисла на шее у приближавшегося прохожего.

Он знал этого усатого мужчину, которого приметил за окошечком стеклянной кабины в бывшей церкви: это был его, Жиля, служащий по имени Эспри Лепар, показавшийся ему на редкость порядочным человеком.

Он посмотрел вслед отцу и дочери. Держась на расстоянии, пошел за ними. На одной из ближних улиц, застроенной одинаковыми одноэтажными коттеджами с оградой и крошечным палисадником, они скрылись в доме № 16.

Идя обратно, Жиль ухитрился прочесть на голубой дощечке слова: улица Журдана. Дом № 16, улица Журдана, Алиса Лепар!

Жиль сунул руки в карманы, повернул, направился к Плас д'Арм. И по дороге поймал себя на том, что впервые за долгое время что-то насвистывает.

VI

Когда он возвратился на набережную Урсулинок, было уже около половины восьмого, и в столовой, под лампой, стояли два прибора. Некоторое время Жиль молча ждал, не испытывая никакого нетерпения. Вокруг него уже складывался его собственный мирок, возникали первые, пусть еще робкие контакты. Завтра, пораньше, он отправится на рыбный рынок и навестит Жажа; потом, как условленно, заглянет к Плантелю и начнет входить в курс дядиных дел.

На камине между двумя канделябрами стояли бронзовые часы. Случайно взглянув на них, Жиль с удивлением заметил, что стрелки показывают без четверти восемь. Он решил, что часы стали. В ту же минуту из кухни с недовольным видом появилась мадам Ренке.

— Может быть, подавать? Мадам запаздывает.

— Она в городе? — невольно вырвалось у Жиля.

Но тут послышался звук ключа, отпиравшего входную дверь, потом шарканье ног о коврик, шаги на лестнице. Мадам Ренке быстро взглянула на Жиля; он вздрогнул, потому что было совершенно ясно — по коридору третьего этажа идет не один человек, а двое. Дверь в спальню Колетты открылась и снова захлопнулась.

Вот наконец легкие шаги тетки. Она вошла с непринужденным, разве что чуточку озабоченным видом.

— Извините, что заставила ждать. Мадам Ренке могла бы давно покормить вас. Правда, обычно я не опаздываю…

Колетта неопределенно улыбнулась и села. Экономка сняла крышку с супницы, и пар на мгновение разделил лица обедающих. Когда он рассеялся, Жиль обнаружил, что тетка не поглядывает на него украдкой, как раньше, а впервые смотрит ему в глаза, прямо, долго, настойчиво, словно человек, стремящийся составить точное мнение о собеседнике.

Он не отвел взгляд. Отметил про себя, что на волосах Колетты как бы застыли капельки тумана, плывущего в этот час по улицам, и представил, как она под руку с доктором шагает по тротуару.

— Вы ни о чем не хотите меня спросить? — осведомилась она наконец, сплетя пальцы, словно лишь усилием воли заставила себя заговорить.

Почему она так взволнована? И он тоже? Услышав голос тетки, Жиль покраснел. Отправил ложку супа не в то горло, откашлялся в салфетку и лишь после этого ответил:

— С какой стати мне вас расспрашивать?

— Вы прекрасно знаете, что я вернулась не одна.

— Это ваше право: вы здесь у себя.

— Нет, Жиль, здесь я у вас. И сегодня я заставила Мориса прийти сюда только потому, что хочу, чтобы мы объяснились. Так будет лучше. Вопреки вашим предположениям, Морис тут раньше не бывал.

Она сообразила, что Жиль не может не вспомнить о минувшей ночи, и поспешно добавила:

— Я понимаю, о чем вы подумали. Прошлой ночью его привела тоже я, потому что надеялась положить всему этому конец.

Молодому человеку показалось, что мадам Ренке бросила в сторону его тетки неодобрительный взгляд. Она, без сомнения, пытается предостеречь ее от излишней откровенности.

— Как только мы пообедаем, я позову Мориса и скажу при нем все, что вы должны знать.

Голос у Колетты был ровный, только слишком уж невыразительный. Она долго готовила свою речь, тщательно взвесила решение. И сейчас была как бы окутана вуалью грусти.

— Почему вы не едите? — спросила она.

— Нет аппетита.

— Из-за меня?

Какое странное положение! За свои девятнадцать лет Жиль не видел ничего, кроме меблированных комнат, где останавливаются циркачи и артисты мюзик-холла. Он не представлял себе, что происходит в обычных семьях, как там живут.

И вот он, длинный, худой, стоит в самом таинственном из таких домов, опираясь на камин, рядом с бронзовыми часами, показывающими половину девятого. В полумраке, на стуле, сложив руки на коленях и не отрывая от Жиля горящих глаз, сидит доктор Соваже.

Вся в черном, теребя пальцами тонкий белый платочек, Колетта говорит и время от времени машинально покусывает губу, которая словно кровоточит:

— Вам следует знать, Жиль, что мы с Морисом вот уже восемь лет любим друг друга. Я не ищу себе оправданий. Мы были неосторожны, и ваш дядя застал нас. Я надеялась, что он вернет мне свободу, но я плохо его знала. Напротив, он потребовал, чтобы все шло по-старому. Дважды в день, в одни и те же часы, мы встречались и ели с ним за этим столом, с глазу на глаз. Только он больше ни разу не заговорил со мной. А я не могла даже убежать, да и теперь лишена возможности покинуть этот дом.

В столовой было слышно, как мадам Ренке расхаживает по кухне. Врач неотрывно разглядывал узор на ковре.

— На улице Эвеко у меня живет старуха мать. Средств у нее никаких. До моего замужества ей приходилось очень трудно: чтобы вырастить меня, она делала всякую черную работу в семейных домах. Ваш дядя купил ей теперешний ее домик. Назначил ренту в тысячу франков ежемесячно. Мать моя нетрудоспособна, беспомощна и давно уже не выходит из дому, где устроена довольно неплохо. Из-за нее я не ушла отсюда тогда, не ухожу и теперь.

Жиль хотел заговорить, но Колетта жестом остановила его.

— Я догадываюсь, что вы скажете. Поверьте, я вхожу в подробности не для того, чтобы вас разжалобить. Мовуазен все предусмотрел. В завещании он обусловил, что я должна жить в этом доме, а вы — терпеть здесь меня. Понимаете, для чего? Для того, чтобы мы с Морисом никогда не соединились. Морис тоже беден. Он сын почтальона и прошел через все лишения, чтобы закончить образование и получить практику. По вине Мовуазена и синдиката он навсегда обречен довольствоваться полунищими пациентами и визитами по двадцать франков. Вот почему, узнав, что ключ от сейфа у вас, и услышав от мадам Ренке, что вы положили его на комод, я прошлой ночью попыталась ознакомиться с документами.

Какое удивительное спокойствие, какая бездна энергии в этой женщине, хрупкой, словно дорогая фарфоровая статуэтка!

— Вам известно, что находится в дядином сейфе?

— Да. И мне, и всему городу.

Лицо у Колетты стало жестким, на лбу обозначились две морщинки.

— Вы никогда не задавали себе вопрос, каким образом ваш дядя, начав простым шофером, сумел нажить огромное состояние?

— Нет. Но разве мы так уж редко читаем о людях сильной воли, тоже начинавших на голом месте и добившихся самого блестящего положения?

— В Ла-Рошели эту историю знает каждый, знайте и вы. Я тоже ее не знала. Я не знала, что любое крупное дело в любой области, будь то рыболовство, судостроение, поставки угля, торговля, строительство, коммунальные предприятия, обязательно возглавляется здесь кем-нибудь из дюжины дельцов, всегда одних и тех же, всегда делящих прибыли между собой. Кое-кого из них вы уже знаете.

— Плантель? — вставил Жиль.

— Плантель, Бабен, Пену-Рато, Эрвино и другие, чьи имена вам скоро станут известны. Ваш дядя понял, что эти люди в сговоре между собой, что они беспощадно закрывают дорогу каждому новому человеку. Если вы затеваете здесь какое-нибудь дело, вас не трогают, пока вы не приобрели некоторый вес. Но с этой минуты вам дают понять, что подниматься выше запрещено. Если потребуется, вам навяжут такие условия, что вы станете чем-то вроде служащего на своем же собственном предприятии. Вот эту группу сильных мира сего и называют синдикатом. Октав же Мовуазен, бывший шофер графа де Вьевра, сделался, так сказать, его главой. У него не было никаких запросов. Он жил, как мелкий буржуа, на третьем этаже этого дома, где не пожелал даже устроить ванную. Он не ходил в гости, не путешествовал. У него была одна потребность, одна страсть — с каждым днем становиться все сильнее, внушать все больший страх. А он любил, чтобы его боялись. И вовсе не стремился располагать к себе людей, напротив, отталкивал их, как мог, открыто заявлял: «Я не такой дурак, чтоб быть добрым. Я злой». И он действительно был злым, — заключила она и перевела дух. — Извините, что говорю вам это, но не сегодня, так завтра вы услышали бы то же самое от других.

Колетта рассказывала вещи, о которых думала много лет, поэтому фразы складывались у нее естественные, точные и совершенно бесстрастные.

Подумать только! Она прожила целых десять лет в этом страшном доме рядом с человеком, который сам называл себя злым и старался это доказать!

Любил ли ее Октав Мовуазен? Страдал ли, узнав, что она ему изменяет?

Он ничем этого не показал. Он не боялся выглядеть смешным. Он был достаточно силен, чтобы не считаться с такой мелочью.

Но он отомстил — на свой лад.

— Мы с Морисом продолжали встречаться в доме моей матери, где встречаемся и теперь. Не исключено, что, завладев документами из сейфа, мы получили бы возможность защищаться, обеспечить себе спокойную жизнь. Я поступила дурно и знаю это.

Теперь Жиль вспомнил, как саркастически улыбался мэтр Эрвино, вручая ему пресловутый ключ. Вспомнил он и взгляды, которыми обменялись Плантель с Бабеном, мысленно представил себе восседающего в кресле слюнявого сенатора.

— Понимаете, он их всех взял за горло. Не знаю, как ему это удалось, но мало-помалу он раздобыл документы, в той или иной степени компрометирующие любого из здешних воротил. Сначала это было средством пробиться, потом стало пороком. Вы видели Пуано, управляющего грузоперевозками? Пуано — человек простой, неотесанный. У него жена, пятеро детей. Мовуазен из принципа платил ему гроши — он вообще плохо платил всем, кто работал на него. Последние роды мадам Пуано потребовали дорогостоящей операции, и муж ее попросил у хозяина довольно крупный аванс. Мовуазен отказал. Вместе с тем он устроил так, чтобы через руки Пуано прошли в эти дни значительные суммы. Он следил за управляющим. Рассчитывал, что тот поддастся минутной слабости, и не ошибся: Пуано попался с поличным. Этим дело и ограничилось. Мовуазен не отдал его под суд. Оставил его у себя на службе, но отныне управляющий оказался в полной его власти. Так же было и с другими, со многими другими: с вашим кузеном Бобом, с…

— С тетей Жерардиной? — полюбопытствовал Жиль.

— Она больше не хозяйка в своем собственном магазине. Мовуазен завладел им с помощью займов, закладных, разных прочих махинаций, и теперь вы в любую минуту можете вышвырнуть свою тетку на улицу. И не только ее. Говорят, Плантель…

Лицо у Жиля стало каменным.

— Что с вами? — забеспокоилась Колетта. — Вы сердитесь, что я…

Он мотнул головой. Просто все это чересчур быстро, чересчур неожиданно! Значит, отныне он…

— Вы действительно убеждены, что документы в сейфе? — спросил он, утирая рукою лоб.

— Мовуазен никогда этого не скрывал. Теперь вы понимаете, почему я…

Жиль внезапно почувствовал усталость. До сих пор он считал сегодняшний день первым удачным днем после тронхеймской трагедии, ему казалось, что и для него жизнь начинает складываться мало-мальски приемлемо. Еще совсем недавно они с Алисой бродили по парку и проникновенным тоном говорили друг другу ничего не значащие слова.

Теперь объяснилось все: уловка Бабена, прибегшего к помощи Армандины, чтобы наложить руку на Жиля; предупредительность Плантеля и суетливость тетушки Элуа; попытка навязать ему Плантеля-сына в качестве ментора и срочный вызов Боба из Парижа…

А также молчаливая настороженность Колетты и боязливые взгляды, которые она бросала на него с самой первой их встречи.

Он, Жиль, — наследник человека, всем внушавшего страх!

— Вам известен шифр сейфа?

Колетта покачала головой, и он невольно подумал, как нежны завитки у нее на шее.

— Нет. Я полагала, что это просто, что я догадаюсь… Сегодня, в присутствии Мориса, я хочу сказать вам вот что: я, как требует завещание, останусь в этом доме, потому что нуждаюсь в пенсии, которую вы обязаны мне выплачивать. Места я буду занимать как можно меньше. Постараюсь ни в чем вас не стеснить. И последнее: Морис больше сюда не придет: мы, как прежде, будем встречаться у моей матери… Мне было важно, чтобы вы знали факты и не удивлялись некоторым странностям в моем поведении.

Она слабо улыбнулась.

— Так честнее, верно?

Врач встал. Он уже несколько раз пытался заговорить, но сдерживался. Теперь ему стало невмоготу. Он походил по столовой, потом остановился перед Жилем.

— Прошу прощения за то, что так холодно принял вас утром, — выдавил он. — Я еще не знал…

Чего он не знал? Что Жиль — не враг?

— Видите ли, мы с Колеттой…

Нет! Силы Жиля иссякли. Он не желает слушать их признания. Он выбит из колеи. Ему надо побыть одному, подумать. Лихорадочным жестом он провел рукой по лицу. Впечатление было такое, что он вот-вот расплачется. Молодая женщина незаметно сделала врачу знак. Соваже протянул руку.

— Доброй ночи, месье Мовуазен!

Кто вышел первым? Он сам? Или любовники? Жиль начисто это забыл. Он прошел по коридору, толкнул какую-то дверь. Оказался в дядиной спальне. Остановился посреди комнаты и оцепенело стоял несколько минут, пока не услышал шум отъезжающей машины.

Тогда он бросился к окну. У тетки горел свет. Машина доктора, удаляясь, мазнула кисточками фар по белому фасаду, на котором крупными буквами была выведена надпись: «Оптовая виноторговля».

На стене, в овальных рамах, две фотографии — дед и бабка Мовуазены.

Пониже, над кроватью, выделяясь на фоне обоев, — стальная дверца сейфа.

Жиль устал так, как если бы его избили. Он прошел через дверь, соединявшую обе спальни, и очутился у себя в комнате, где его встретили два других портрета — фотография мужчины, мечтавшего стать большим музыкантом, и женщины, последовавшей за ним.

Жиль оперся обоими локтями о доску камина, наклонил голову, коснулся лбом зеркала.

По вискам его разлилось ощущение прохлады, но веки запылали еще сильней, и он разрыдался, как ребенок.

Часть вторая

Свадьба в Энанде