Еще через несколько минут Жиль впервые увидел отца у стойки бара. Мовуазен одну за другой опрокинул несколько рюмок, затем — один ус кверху, другой книзу — проследовал в кабинет Каренского.

На мальчика никто не обратил внимания. Взволнованный, он стоял у облупившейся двери. До него доносились раскаты голосов. Вдруг дверь распахнулась. Отец пятился назад. Каренский почти вплотную наступал на него, изрыгая гнусные ругательства, и, перед тем как с грохотом захлопнуть дверь, выплюнул сигару прямо в лицо Мовуазену.

Отец Жиля стерпел это, не моргнув глазом. Сына, он, к счастью, не заметил. Он поднялся к себе в уборную и упал на стул.

— Ну что?

— Ничего.

В тот вечер Жиль многое понял. Он понял, что бывают люди, которые могут выплюнуть окурок в лицо ближнему, и люди, у которых есть одно право — пятиться и бледнеть…

Теперь Бабен казался ему огромным, сделанным из чего-то более твердого и массивного, чем остальные люди, и Жиль инстинктивно вцепился в подлокотники кресла, словно и ему вот-вот придется пятиться.

Однако слова, полившиеся из-под прокуренных усов судовладельца, оказались совсем не теми, каких ожидал Жиль.

— Знаете ли вы, Мовуазен, что я питаю к вам симпатию? Вы, вероятно, не поверите, но это так. Я каждый день наблюдаю, как вы проходите мимо. Мне известен почти каждый ваш шаг. С каждым днем вы все больше напрягаете силы, чтобы устоять в борьбе с окружающим и разобраться в том, что вам непонятно. Вам страшно, но вы все равно не отступаете… Жизнь — странная штука. Вот у меня сын. О дочерях я не говорю — это пошлые дуры. Как их мать… Но сын-то по крайней мере должен бы походить на меня. А он — тряпка, баба и прожигает жизнь в Париже в кругу молодых дегенератов. Вы же целых три месяца, всегда один, пытаетесь стать мужчиной… Но поймите, Мовуазен, вы — сын своего отца, а не своего дяди. Вам ясно, что это значит? Когда я вижу вас на улице, мне больно. Вот почему я посоветовал вам прийти сюда. Я хочу сказать, что задача вам не по плечу, что вас неизбежно сотрут в порошок…

Временами внимание Жиля притуплялось. Слова он слышал, но они утрачивали всякий смысл, и собеседнику, восседавшему перед ним с потухшей сигарой в зубах, приходилось трогать его за колено, чтобы вернуть к действительности.

— Взгляните на меня: перед вами приблизительный портрет вашего дяди. Он дебютировал в качестве шофера. Я начал с того, что разгружал суда. Мы из другого теста, нежели маменькины сынки, — иначе бы нам не стать, чем мы стали, понятно? Ваш дядя был гадина еще почище, чем я. Вот почему он так быстро заставил трепетать перед ним людей с положением, крупных буржуа — Плантелей, Пену-Рато и прочих, кто богат уже не в первом поколении. Им пришлось терпеть его, потому что он был сильней их, больнее кусался. Пока Мовуазен был жив, они притворялись, будто считают его своим, как притворяются сейчас, считая своим меня. Но стоит мне завтра околеть… И вот приплываете вы, девятнадцатилетний мальчик, длинный, в трауре, с глазами, которые силятся все понять, с перенапряженными нервами и болезненной восприимчивостью… Поверьте, вы из другой породы. Вы — овца, а не волк. Что бы вы ни предприняли, вас подловят, Мовуазен, уже подловили. Повторяю, я так настойчив лишь потому, что вы мне симпатичны. Неважно, кем убит ваш дядя — вашею теткой Колеттой или кем-нибудь другим…

— Не ею! — вставил Жиль.

— Вполне возможно. Однако результат остается прежним: осудят Колетту или оправдают, твердыня Мовуазенов поколеблена. Те, кто ненавидели Мовуазена — а его ненавидели все, — кинутся теперь на вас. Чего вы добиваетесь? Занять место дяди в деловой жизни города? Заставить плясать под свою дудку людей вроде Плантеля, меня, сенатора и прочих? Да вы же правил игры — и то не знаете! Ничего вы не знаете! И еще выбрали себе в наставники своего тестя, этого честного работягу, который всю жизнь был блеющей овцой и останется ею до смерти.

Лицо Бабена осветилось почти доброй улыбкой. Судовладелец поднялся.

— Послушайте моего совета, молодой человек. Пойдите к Плантелю. Или напишите, если вам так легче. Скажите ему, что вы с женой намерены попутешествовать и просите его сохранить за собой руководство вашими делами. Это наивернейший способ спасти вашу тетку, если, разумеется, ее еще можно спасти. Я не знаю, что произошло. Может быть, все это лишь случайности. Случайность, что бедная сумасшедшая мадам Соваже отравилась, чтобы отомстить мужу. Случайность, что ее смерть слишком поторопились использовать как оружие против вас.

— Что вы хотите сказать?

— Ничего. Взбаламучивая тину, никогда не угадаешь, что выплывет на поверхность. Не сомневаюсь, что кое-кто из моих знакомых сегодня малость струхнул. Одно отравление сослужило им службу. Второе, да еще обнаруженное по неизвестно чьему доносу, придает делу такой неожиданный размах, что трудно сказать, чем это кончится. Но поскольку — справедливо или нет — общественное мнение обвиняет вашу тетку, ей, вероятно, за все и расплачиваться. Не ищите в моих словах тайного смысла. Синдикат, потому что он действительно существует, боялся вашего дяди. Синдикат почувствовал себя успокоенным, когда девятнадцатилетний мальчик высадился в Ла-Рошели и вступил в права наследования. Я только посмеивался, глядя, как эти господа обхаживают вас, и готов был аплодировать вам, когда вы обманули их надежды. Сегодня положение осложнилось. Октав Мовуазен кем-то убит, и даю вам слово Бабена — мне об этом известно не больше, чем вам. Только помните: игра пошла крупная. Когда в кафе вспыхивает драка, невозможно угадать, куда полетят столы и стулья; поэтому женщин и детей отводят в сторону.

— Вы имеете в виду мою тетку?

— И ее, и вас, и вашу крошку жену. Стоит ли упрямиться, мой маленький Жиль? Вы ничего не знаете и не узнаете — даже того, откуда сыплются удары. Ваш дядя — и тот не подозревал, что его отравляют. Просветить нас на этот счет может лишь содержимое сейфа… Это все. Поступайте как знаете. А сейчас отправляйтесь к жене — она вас ждет — и хорошенько подумайте.

Не обращая больше внимания на собеседника. Бабен подошел к двери и распахнул ее. Жиль увидел ночник под абажуром цвета сомон, широкую, всю шелковистую кровать, обнаженную руку и склоненное над книгой лицо Армандины.

— Уже легли? Наш юный друг хочет попрощаться с вами. Входите, Мовуазен.

Жиль вышел из особняка в таком смятении, что проскочил улицу Журдана, и лишь потом вспомнил, что Алиса ждет его у родителей. Ему пришлось повернуть обратно. Перед ним, как живой, стоял отец, он видел его, бледного от унижения и бессильного бешенства в тот день, когда импресарио выплюнул ему в лицо сигару. И, шагая под дождем, он сжал кулаки и крикнул:

— Я не сдамся!

Лепары ожидали Жиля в столовой.

— Что он сказал? — осведомилась его жена, доедая птифуры.

— Ничего нового. Завтра увидимся, папа. А сейчас нам пора домой.

В этот вечер город, через который они прошли, прижавшись друг к другу, раскрылся Жилю с новой стороны. Эти маленькие домики, целые кварталы маленьких, почти неотличимых друг от друга домиков… В одном недавно перекрасили окна и двери. Перед другим палисадник чуть побольше, чем обычно. Кое-где виднеются балконы. Вот в том есть гостиная, а в этом нет…

Здесь живут люди, среди которых они с Алисой толкались в темном кинозале и которые потом, принаряженные и довольные собой, пили аперитив в «Кафе де ла Пе»…

Овцы, как цинично выразился Бабен.

Там и сям высятся особняки, твердыни семей, издавна богатых и влиятельных…

И наконец, здесь же обитают люди, подобные Октаву Мовуазену и Раулю Бабену, взбесившиеся овцы, выходцы из низов, которые дерзнули пойти на штурм твердынь и которым нехотя уступили местечко наверху.

— Как выглядит эта женщина? — на ходу поинтересовалась Алиса.

— Какая женщина?

— Армандина. Говорят, она первая красавица Ла-Рошели. Я видела ее всего один раз, и то мельком. Она одевается в Париже и…

Когда они подошли к особняку на набережной Урсулинок, Жиль отметил про себя, что в бывшей дядиной спальне горит свет. Это, наверно, тетка с тревогой ждет их возвращения.

Ему не терпелось увидеть ее, оказаться рядом с нею. Сейчас именно она в наибольшей опасности. Завтра ее, несомненно, вызовут к следователю, и кто знает, выйдет ли она оттуда свободной.

— Ты не собираешься лечь?

— Мне надо сказать два слова Колетте.

— Не задерживайся. Я совсем засыпаю.

Жиль взлетел по лестнице и, задыхаясь, вбежал в спальню Октава Мовуазена. Колетта, сидевшая в старом кресле, медленно повернула голову.

— Дело плохо, так ведь, Жиль?

— Кто вам сказал?

— Я допыталась у мадам Ренке. Сначала она изворачивалась, потом все выложила… Я была уверена, что вы зайдете.

— Да, я хотел вас видеть.

— Ваша жена, без сомнения, ждет вас, Жиль… Я пришла сюда, чтобы попробовать новые комбинации, но сейф по-прежнему не открывается.

Они уже давно составили список слов из четырех букв и перепробовали их, но безуспешно.

— Вам тоже нужно лечь, тетя.

Странное дело! Пока Жиль поднимался по лестнице, ему казалось, что он должен многое сказать тетке; но теперь, стоя перед ней, он не знал, о чем говорить. Его вновь охватил глухой страх, безотчетная тревога. Ему хотелось и уйти и остаться.

— Да, я, пожалуй, лягу, — вздохнула она, вставая. — Завтра день у меня будет нелегкий, правда?

Колетта старалась показать, что не теряет мужества. Улыбкой поблагодарила Жиля за его заботливость.

— Когда же все это кончится? — тем не менее прибавила она, покачав головой. — Почему они все против меня? Что я им сделала?

Голос у нее срывался. Она напрягала последние силы, чтобы не поддаться слабости раньше, чем уйдет к себе и останется одна.

Когда Колетта вышла из комнаты, Жиль машинально выключил свет, притворил дверь, и они очутились в длинном узком коридоре, где тускло горела одна-единственная лампочка. Они шли вдоль стены, невольно касаясь друг друга. Так они поднялись к ней. Теперь им оставалось только обменяться рукопожатием и проститься, но они все стояли, растерянно и нерешительно поглядывая друг на друга.

Колетта первая протянула ему свою маленькую руку. Губы ее раскрылись, собираясь произнести: «Спокойной ночи, Жиль!..»

Но язык ей не повиновался. На ресницах, блеснув в слабом свете лампы, набухли две слезы.

— Колетта!

Внезапно Жиль схватил тетку за плечи. Она была такая маленькая, такая легкая. Он почувствовал, как его затопляет волна безмерной нежности, безмерное желание утешить ее и…

Мокрое пальто сковывало его движения. Он выронил шляпу, которую держал в руке.

— Колетта! Не надо!..

Жиль не в силах был видеть ее такой одинокой, такой затерянной в этом безжалостном мире, который описал ему Бабен. Пальцы его судорожно стиснули ее плечи. Он безотчетно привлек тетку к себе, прижал к груди, ощутил щекой ее волосы.

Щека, прижавшаяся к его щеке, завитки волос, слеза, трепещущее тело какое нежное, какое теплое ощущение!..

Вдруг Колетта слегка повернула лицо, желая то ли взглянуть на Жиля, то ли что-то сказать, и губы их встретились. Жиль закрыл глаза и, сам не понимая, что делает, долгим поцелуем прижался к ее губам, вдохнул ее дыхание; потом резко оттолкнул тетку и в смятении ринулся вниз.

— Это ты, Жиль?

Алиса, которая уже легла, услышала, как в гостиной отворилась и захлопнулась дверь. Удивленная отсутствием мужа она ждала его, напрягая слух.

— Жиль!..

Наконец, забеспокоившись, она нехотя встала, босиком подошла к двери, распахнула ее. Гостиная была погружена во тьму. Алисе стало страшно.

Она нервно щелкнула выключателем и чуть не подскочила от изумления: в одном из кресел, вытянув ноги, сидел Жиль. Пальто он не снял. Волосы, которые он растрепал, схватившись руками за голову, падали ему на лицо.

— Что ты делаешь в темноте?

— Ничего. Думаю. Извини, пожалуйста.

— Ложись скорей. Я замерзла.

И послушно, без всякого выражения на лице он последовал за нею.

Часть третья

Поездка в Руайан

I

Будильник был заведен на шесть утра, и когда он зазвонил, между полосками ставень еще не забелел свет. Услышав, что Жиль встает, Алиса пошевелилась и машинально протянула руку, словно для того, чтобы удержать, как делала это сквозь сон, если муж двигался.

— Что ты?..

— Ничего, дорогая, спи.

Он укрыл ее одеялом и прошел в ванную. Пока Жиль одевался, прислуга Марта спустилась в кухню, и он услышал, как она мелет кофе и разводит огонь.

Около четверти седьмого Жиль, как обычно, появился на кухне.

— Не беспокойтесь, Марта…

Он взял в шкафу чашку, налил себе кофе, и в этот момент раздался негромкий стук во входную дверь.

— Передайте мадам, что я вернусь не раньше двенадцати.

Жиль спустился вниз, снял дверную цепочку, отодвинул засов, вышел на улицу навстречу уже занимавшемуся рассвету и увидел Поля Ренке, который топтался на месте, чтобы согреться. Свежий воздух, пощипывавший нос и кончики пальцев, казался особенно резким, как это всегда бывает «в день, когда мы встаем слишком рано».

— Начнем, если вы не против, — предложил Поль Ренке, поздоровавшись с Жилем.

Механики только что выпустили на линию первый грузовик, и под сводами бывшей церкви стоял рев с трудом запускаемых моторов.

— Так вот, он приходил, становился у ворот, закладывал руки за спину и молчал. Зимой он носил толстое черное пальто, то самое, что изъял вчера комиссар, летом — темно-синий пиджак, несколько великоватый и широкий, который он не застегивал, так что был виден жилет…

— Насколько я понимаю, к этому часу являются только механики?

— О нет! По утрам ворота всегда отпирал Пуано. Не забывайте, что именно сейчас идет заправка горючим и маслом, и если кто-нибудь из водителей захочет погреть руки на…

В эту минуту Жиль заметил выходившего из гаража Эспри Лепара, который удивленно воззрился на молодого человека.

— Вы никогда не говорили мне, что приходите сюда к шести утра.

— Но я же заменяю месье Пуано.

— А я еще задерживал вас допоздна!..

— Пустяки!

У оптового виноторговца открылись ставни. На другой стороне канала служанки выставляли помойные бачки на край тротуара.

Ренке вытащил из кармана большие серебряные часы-луковицу и махнул Жилю рукой. Это означало, что им пора — пора идти в порт, как когда-то, в этот же час, туда ежедневно направлялся Октав Мовуазен.

Пять дней назад, когда Колетту вызвали к следователю, Жиль попросил Ренке встретиться с ним еще раз в гостиной у тестя. Свидание состоялось утром, часов в десять. Мадам Лепар, повязав голову косынкой, занималась уборкой: на подоконниках второго этажа проветривались матрацы.

Жиль долго обдумывал шаг, на который отважился: этот шаг был самым трудным в его жизни.

— Присаживайтесь, месье Ренке, и, ради бога, не обижайтесь на меня, что бы вам ни пришлось услышать. От вашей сестры я знаю, что вы недовольны своим положением в полиции. Знаю, что комиссар вас не любит и что вы давно потеряли надежду на повышение. Знаю, наконец, что вы мечтаете об отставке, которую получите только через три года…

Жиль едва осмеливался смотреть в лицо этому честному, совестливому человеку, не сводившему с него широко раскрытых глаз.

— Вот я и подумал, месье Ренке, не согласитесь ли вы подать в отставку чуть пораньше и поступить на службу ко мне. В обстановке вы разбираетесь лучше, чем я. У меня нет никого, кому можно было бы довериться, и город я знаю плохо. Правда, у меня была мысль пригласить частного сыщика из Парижа, но у него меньше шансов на успех, нежели у вас, а у меня нет никакой гарантии, что он окажется честен…