Помоги проекту - поделись книгой:
Г. Е. Зиновьев
КАРЛ ЛИБКНЕХТ
М. Горький, акад. С. И. Вавилов, проф. Б. М. Гессен, проф. И. Э. Грабарь, М. Е. Кольцов, Н. В. Крыленко, А. В. Луначарский, проф. А. П. Пинкевич, Н. А. Семашко, В. М. Свердлов, А. Н. Тихонов, проф. А. Н. Фрумкин, проф. О. Ю. Шмидт.
М.: Журн. газетное объединение, 1933.
INFO
Обложка П. Алякринского
Технический редактор Г. Белинский
Уполн. Главлита В 65861
Изд. № 268
Зак. тип. 866
Тираж 50 000
Колич. зн. в бум. листе 88 000
Стат А5—148 X 210 м.
Колич. бум. листов 131/8
Книга сдана в производство 22/VII
Подписана к печати 11/IX 1933 г.
Отпечатано в 7-й тип. «Искра Революции»
Москва, Арбат, Филипповский пер., 13.
..Кровь лучших людей всемирного пролетарского Интернационала, незабвенных вождей международной социалистической революции закалит новые и новые массы рабочих к борьбе не на жизнь, а на смерть. И эта борьба приведет к победе.
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
…Есть же одно лицо, один образ, поднявшийся над войной, который будет вечно сверкать красотой и мужеством — Либкнехт!
СРЕДИ книг, посвященных первой всемирной империалистической войне, одно ив первых мест бесспорно принадлежит книге Анри Барбюса «В огне», столь понравившейся В. И, Ленину. Эту книгу А. М. Горький назвал замечательной книгой, «удивительно простой и беспощадно правдивой». В этой «страшной и радостной книге» (Горький), описывающей будни войны, передана беседа среди измученных, исстрадавшихся и изверившихся рядовых солдат французской армии темной беспросветной ночью в окопах на одном из самых тяжелых участков фронта. В уста капрала Бертрана, который больше других думает над общим положением, созданным мировой бойней, и лучше других умеет выразить самую сокровенную мысль своих товарищей, автор вкладывает следующее размышление вслух:
«— Будущее! — воскликнул он вдруг тоном пророка. — Какими глазами станут смотреть на пас те, которые будут жить после нас и душа которых будет наконец приведена в равновесие прогрессом, неотвратимым, как рок? Какими глазами они посмотрят на эти убийства и на наши подвиги, о которых даже мы сами, совершающие их, не знаем, следует ли сравнивать их с делами героев Плутарха и Корнеля или же с подвигами апашей… И, однако, смотри! —
«Опершись на палку, склонившись к нему, я слушал, впивая в себя эти слова, раздавшиеся в безмолвии ночи из этих почти всегда безмолвных уст. Ясным голосом он выкрикнул:
«—
«И поднялся, не разжимая окрещенных рук. Его прекрасное лицо, хранившее серьезность выражения статуи, склонилось на грудь. Но вскоре он снова поднял голову и повторил:
«— Будущее! Будущее! Дело будущего — загладить это настоящее, стереть его из памяти людей, как нечто отвратительное и позорное».
В этих размышлениях французского солдата нет ничего искусственного, надуманного. Да, приблизительно такие слова могли быть и наверняка были сказаны тогда во французских окопах. Они могли в ту пору быть сказанными и в окопах любой другой империалистской армии. Такие слова были на устах и во всяком случае в сердцах многих десятков тысяч, а как показали вскоре ближайшие годы — и миллионов.
Но то обстоятельство, что слова эти могли быть тогда сказаны именно во
Да, это был именно образ, сиявший красотой и мужеством через все окопы, через все фронты! Это была
Да, в ту пору это было пока только
Пройдут года и десятилетия, и для будущих поколений понадобится напряжение памяти, чтобы вспомнить хотя бы только главные перипетии первой всемирной империалистской бойни, понадобятся усилия фантазии, чтобы сколько-нибудь конкретно представить себе, что означали четыре с половиной года этой войны для трудящихся всего мира. Но всякий раз, когда люди будут вспоминать об этих годах, они не смогут не вспомнить о Карле Либкнехте. Всякий раз, когда грядущие поколения будут обращаться к истории освобождения нашей земли от позора капитализма и сопутствующих ему войн, всякий раз, когда они будут вспоминать имена наиболее великих бойцов против империалистских войн, — среди первых имен назовется Карл Либкнехт.
Кто будет перелистывать великую книгу истории пролетарской революции, кто захочет вспомнить имена ее лучших и прекраснейших героев, тот всегда с чувством глубокой признательности повторит имя:
Пройдут десятилетия и века, а имя Карла Либкнехта будет светить миллионам и сотням миллионов людей на всей земле. Пройдут десятилетия и века, а великая жизнь и смерть этого пролетарского героя останется образцам для будущих поколений.
Как относились я и все мы к нашим родителям — этого словами не выразишь. Объяснить эго можно многими причинами, в том числе перенесенными сообща страданиями и преследованиями. И, в самом деле, существует такая любовь, которая сильнее смерти и с которой смерть ничего не может поделать: мертвый продолжает жить в мыслях и чувствах тех, кто его пережил. Так было с моими родителями: они только внешне отсутствуют теперь для меня, но даже и это выражение не совсем точно…
ИМЯ ЛИБКНЕХТ было прославлено на весь мир уже отцом Карла —
Что же именно?
Чтобы ответить на этот вопрос, нам необходимо хотя бы в самых общих чертах напомнить читателю биографию Либкнехта-отца.
Вильгельм Либкнехт вышел из семьи ученых. Его предки состояли в близком родстве с Лютером. В официальном некрологе прадеда Вильгельма Либкнехта, профессора Иоганна-Георга Либкнехта, умершего в 1749 г., содержится прямое указание на то, что «его прародитель был связан узами родства с блаженной памяти Лютером». Сам этот прадед был одним из выдающихся ученых своего времени (математик и одновременно теолог), состоял в тесной дружбе и в постоянной переписке с Лейбницем. Он родился в 1679 г. в местечке Вазунген. Уже 28 лет от роду он в 1707 году по рекомендации Лейбница получил кафедру математики в Гисенском университете. В 1721 г. он вдобавок к этому получает еще кафедру теологии. В 1724 г. вышло в свет его сочинение «Основные принципы всех математических наук и учений». Вокруг астрономических открытий, сделанных Иоганном-Георгом Либкнехтом, в течение многих лет кипела ученая полемика. В 1733 г. он выпустил несколько сочинений теологического характера, вокруг которых тоже создалось не мало шума.
От первого и второго браков Иоганна-Георга Либкнехта родилось 13 детей. Общественные связи всей этой семьи, ее браки, ее знакомства — частью ученые, частью военные, частью чиновничество более или менее высоких рангов. Отец Вильгельма Либкнехта родился в 1787 г. и умер в 1832 г. Он был государственным чиновником. Мать умерла в 1831 г., когда Вильгельму было 5 лет от роду.
Вильгельм Либкнехт (его полное имя было: Вильгельм-Филипп-Мартин-Христиан-Людвиг) родился 29 марта 1826 года в городке Гиссене (Верхний Гиссен). Он был третьим ребенком в семье, рано лишился матери, а через год и отца, и попал на воспитание к родственникам, у которых провел довольно тяжелое детство. Университетский город Гиссен был тогда в действительности только небольшим местечком, насчитывавшим всего 8 000 жителей. В те времена этот ныне индустриальный пункт представлял собой полугород-полудеревню, обладал большим количеством садов и был расположен необычайно живописно.
Родственники готовили Вильгельма Либкнехта к карьере государственного чиновника. 16 лет от роду он кончает местную гимназию и поступает в местный же университет. Наибольший след в молодой душе подростка оставило к этому времени знакомство с важнейшими из сочинений Сен-Симона. Из семейных переживаний на воображение мальчика сильно подействовала судьба одного из братьев его бабушки — Вейдига. Этот Вейдиг — по оценке Вильгельма Либкнехта, один из благороднейших людей своей эпохи-был арестован в 1835 г. за распространение революционной литературы и посажен в Дармштадтскую подследственную тюрьму. Дело его попало в руки какого-то исступленного следователя, полуфанатика-полусумасшедшего. Арестованного держали в тюрьме два года. При помощи целого ряда утонченных издевательств заключенного довели до полного отчаяния. Он покушался на самоубийство, но неудачно. Спустя некоторое время посланный следователем наемный убийца темным зимним утром задушил узника в его камере. В мирной интеллигентской семье Либкнехтов Вейдиг первый открыл собою — серию революционеров и «бунтовщиков». Вторым скоро оказался сам Вильгельм Либкнехт.
Поступив в 1848 г. в университет, Вильгельм Либкнехт изучает теологию, филологию и философию. В эту пору он мечтает об академической карьере, чувствуя себя уже атеистом, а в политической области революционером. Скоро ему удается переселиться в Берлин. Он поступает в тамошний университет и слушает философию у Шеллиига и Тренделенбурга. В то же время он ревностно изучает историю древности и германскую историю. С 1846 г. Вильгельм Либкнехт считает себя
И вот у В. Либкнехта, тогда уже двадцатилетнего молодого человека, возникает мысль об эмиграции в Америку. Эта мысль находит себе отзвук среди гиссенского студенчества. У Либкнехта появляются единомышленники. В Гиссене образуется целый студенческий ферейн, ставящий себе задачей оказание содействия желающим эмигрировать. Это не была мысль о бегстве, — вспоминал впоследствии об этом плане В. Либкнехт. Выжидать в бездействии было ему не по нутру. Он говорил себе: как только Европа зашевелится, я немедленно вернусь назад. Что в Европе, в частности в Германии, скоро начнется революция, молодой Либкнехт не сомневался. Но ждать нехватало выдержки. «Свободная» Америка манила к себе. Там рассчитывал он глотнуть свежего воздуха, а после вернуться на место действия, сохранив свои силы лучше, чем если будет «киснуть» в Гиссене.
Поездка в Америку, однако, не осуществилась. Отъезд назначен был на осень 1847 г. Вместе с несколькими друзьями Либкнехт строил план создания земледельческого товарищества в лесной (полосе штата Висконсина — как только они очутятся за океаном. Чтобы оказаться на высоте задачи и в смысле физическом, Либкнехт стал закалять свой организм. Усиленно обучается он стрельбе, плаванию, гимнастике. Но особенное внимание уделяет он искусству плотничанья. Он поступает в обучение, берет в руки топор, работает целыми днями и через 6 недель торжественно получает звание подмастерья.
В это время в Гиссенском университете начинаются студенческие беспорядки на почве полуакадемической, полуполитической. Либкнехт с толовой бросается в это дело и становится признанным вожаком движения. Студенты выигрывают борьбу, конфликт разрешается в их пользу, но Либкнехта вежливенько просят выехать из Гисбена. Он отправляется в Марбург, где остается недолго.
Теперь-то и надо осуществить поездку в Америку, — говорит себе Либкнехт. В конце лета 1847 г. он снимается с якоря. План выработан. Первый этап поездки вниз по Рейну в Роттердам. Но, отъехав всего каких-нибудь 100 километров от Марбурга, он задерживается в Майнце. По дороге он разговорился в повстречавшимся ему швейцарцем, по профессии учителем. Тот в соблазнительных красках описал ему свободные условия существования в Швейцарии и убедил его переждать лучше поближе от Германии, где вскоре неизбежно разразится революционная гроза. И вот, вместо Роттердама, вместо Висконсины, В. Либкнехт осенью 1847 г. очутился в Цюрихе. Здесь он продолжает готовиться к адвокатуре и в то же время для заработка поступает учителем в фребелевскую образцовую школу. Впоследствии В. Либкнехт не раз утверждал, что к учительской деятельности у него было настоящее призвание, и шутил, что политика «зря» отвлекла его от той профессии, которая была подлинным его назначением. В этой шутке было то зерно истины, что Либкнехт действительно был по натуре просветителем, воспитателем. Но именно это не только, конечно, не помешало, а помогло ему стать великим пролетарским агитатором и бойцом.
В Цюрихе Либкнехт прожил до февраля 1848 г. При первых же известиях о начавшихся революционных событиях Либкнехт ни дня уже не может усидеть в мирном Цюрихе. Наступил долгожданный день. Затрещало самовластие монархов. Народы проснулись. Закипает борьба. Либкнехт мчится в Париж. В кармане у него рекомендательное письмо от известного педагога Юлиуса Фребеля к революционному поэту Гервегу. Этот последний занят формированием в Париже немецкого легиона, который должен-де на обоих штыках «принести республику» в Германию. За эту идею ухватился и 22-летний Либкнехт. В своих воспоминаниях о Марксе Либкнехт рассказывает, что Маркс был решительно против этого искусственного плана создания «иностранных легионов» и видел в нем даже отчасти интригу французских буржуазных республиканцев, желавших таким образом прежде всего избавиться от революционных иностранных, рабочих и беспокойных эмигрантов. От практического участия в этом предприятии Либкнехта избавила болезнь. «Легион» Гервега был рассеян еще раньше, чем мог приступить к каким-либо серьезным действиям, а Либкнехт, поднявшись после продолжительной болезни, отправился из Парижа назад в Цюрих. Но ненадолго. Движение нарастало. Через несколько недель Либкнехт очертя голову бросился в борьбу.
Ближайшие события в жизни молодого Вильгельма Либкнехта разыгрывались, по его собственным слезам, приблизительно в следующем порядке. В сентябре 1848 г., — рассказывает Либкнехт, — «дружище Струве, храбрый романтик революции, провозгласил республику и войну за нее». Либкнехт с кучкой друзей спешит под знамена этого «главнокомандующего свободы». 17 сентября 1848 г. он переходит Рейн. Республика была «провозглашена». Первые дни от головных добровольческих отрядов Струве приходили одни только благоприятные вести: официальные власти полностью-де обескуражены «народ за — нас», «отряды растут, как лавины». Либкнехтовский добровольческий отряд на первых порах тоже имел чем похвастаться. В ряде мест он разору жил противника, «провозгласил» республику, пополнился новыми добровольцами и достиг уже крупной цифры в 4 000 бойцов. Теперь отряд, в котором сражался Либкнехт, ускоренным маршем двинулся в том же направлении, в каком пошла «армия» Струве — в полной надежде войти с ней в соприкосновение в Шварцвальде.
Увы, эта надежда не оправдалась. Армии Струве и след простыл. Нет вестей и от легендарного третьего «корпуса». Либкнехтовский отряд высылает разведчиков. Одни разыскивают армию Струве. Другие во главе с Либкнехтом рыщут в поисках «третьего корпуса». Население встречает разведчиков уже отнюдь не дружественно, хотя проходят они как раз по таким местам, где республика уже «провозглашена». В местечке Зекинген разведчиков уж прямо обстреляли. Но Либкнехт не унывает. Он ведет своих людей вперед в Лауфенбург. О «третьем корпусе» ни слуху, ни духу. У самого въезда в Лауфенбург Либкнехта поспешно останавливает молодая красивая девушка и сообщает ему печальную весть: Струве разбит и третий корпус рассеян, все погибло; Либкнехт не должен делать ни одного шага вперед, иначе и он погиб. Молодая и прекрасная республиканка предлагает Либкнехту руку помощи: она переведет его через Рейн и спасет ему жизнь. Эта перспектива, вспоминает в старости Либкнехт, была крайне соблазнительна: очень уж хороша была кандидатка в спасительницы. Но чувство долга победило. Он прощается с прекрасной незнакомкой, отпускает разведчиков, а сам возвращается к своему отряду.
Одетый в зеленую блузу доброволец снимает с головного убора красные перья и бодро отправляется в дальнейший путь. По дороге Либкнехта настигают и арестовывают раньше, чем он дошел до своего отряда. Он не был расстрелян тут же на месте лишь вследствие случайного стечения обстоятельств. Контрреволюция не шутила. Его посадили в крепость в Фрейбурге. Под следствием он остается в течение 8 месяцев. В мае 1849 г. его — должны судить. Прокуратура «старается» из последних сил. Либкнехту предъявлены обвинения не только в попытке низвержения существующего строя, но и в ограблении кассы, насилиях над личностью, вымогательстве, подготовке покушений, грабежах, поджогах и десятке других, не менее тяжких преступлений. Смертный приговор был обеспечен.
Судьба судила иначе. Слччилось так, что за два дня до суда над Либкнехтом и его сопроцессниками гарнизоны Фрейбурга и Раштадта восстали и перешли на сторону народа. Революционная зараза коснулась и Карлсруэ. Баденский великий герцог бежал. На фойе этих событий и происходил суд над Либкнехтом. Конечно, происшествия эти не могли не сказать влияния и на присяжных. Народ ворвался в зал суда и восторженно приветствовал подсудимых: «Вы скоро будете на свободе, дела опять пошли вперед!»
Обвиняемые в превосходном настроении. Зато господа судьи находятся в затруднительнейшем положении и явно нервничают. В темпе галопа зачитывается обвинительный акт. Все судебные формальности сокращены до минимума. Подымается прокурор и дрожащим голосом сразу предлагает считать подсудимых оправданными. Пробравшаяся в зал заседания публика торжествует. Сзади напирает новая толпа в чрезвычайном возбуждении. Жандармов оттесняют. Бросаются с объятиями к обвиняемым. Но обвиняемым этого мало. «Мы хотим, чтобы суд еще выслушал наши речи. Их трусливого оправдания нам мало». Присяжные заседатели удаляются в совещательную комнату при общем шуме. Через одну минуту они возвращаются с готовым приговором:
Выйдя на свободу, Либкнехт делает попытку поднять на восстание несколько вюртембергских батальонов. Это не удается. Тогда он отправляется в Карлсруэ. Здесь господствует необычайный подъем, но и необычайный хаос. Перемешались добровольцы и солдаты, войска без офицеров и офицеры без войск, вожди без массы и массы без вождей. Кругом много людей, готовых к самопожертвованию, но — никакого плана действий. Шум, восторг и клятвы, но — полный беспорядок. Либкнехт замешивается в гущу; он выказывает необычайную энергию; он берется за любую работу. Он и гражданский комиссар, и газетный сотрудник, и адъютант у Струве, и наводчик в батарее Боркгейма, подчиненной храброму Иоганну-Филиппу Беккеру.
Под руководством Струве организуется «Союз решительного прогресса». Либкнехт играет в нем крупную роль. Считая себя «якобинцами», члены этого союза нажимали на водянистых «жирондистов». Они требовали наступательной тактики — перехода войск к прямому наступлению и борьбы вооруженной рукой за распространение революции на всю Германию. Временное правительство колебалось. Тогда «Союз» послал к Брентано делегацию. В нее входил и Либкнехт. От имени депутации требования «якобинцев» изложил Струве. «Диктатор» Брентано продолжает колебаться. На него наседают в самых решительных выражениях. Тогда Брентано (между прочим, выступавший на фрейбургском процессе защитником Либкнехта) огрызается на Либкнехта и бросает ему: «Я напоминаю вам, что у вас объявлено осадное положение». Либкнехт с возмущением возвращает ему: «Осадное положение существует и для вас». Тогда Брентано решает, что «сумасбродная молодежь» готовит на него покушение.
Делегация уходит. Либкнехт возмущен до последней степени. Он совершенно убежден теперь, что Брентано конспирирует с реакцией и настаивает на его аресте. Струве и Баккер медлят. Тогда в наступление перешел Бретано, 5 июня 1849 г. он отдал приказ об аресте самого Либкнехта. На следующее утро в камере арестованного появился судебный следователь и заявил: «Господин Либкнехт, я должен вам сообщить, что вы обвиняетесь в подготовке покушения на жизнь господина Брентано. Нам известно, что это покушение вы намеревались совершить при помощи кинжала, который найден у вас при обыске. Это оружие находится теперь в наших руках. Что вы имеете сказать в свое оправдание?» В ответ на это Либкнехт расхохотался так, что раскаты его смеха разнеслись по всей тюрьме. Во время обыска у него нашли всего-на-всего обыкновенный перочинный нож со штопором и свистком.
Либкнехт изъявил полную готовность давать «показания» и продиктовал для протокола ужаснувшее господина следователя заявление в самых резких тонах, с обвинением Брентано в прямом и грубом предательстве. Около камеры собралось некоторое количество народа, привлеченного смехом и резкой речью Либкнехта. Солидному судебному следователю осталось только ретироваться с жеманными словами об «экзальтированном юноше» и т. д. После трех дней ареста «покушавшийся на убийство» Либкнехт был освобожден.
Теперь Либкнехт с головой бросается в так называемую кампанию за имперскую конституцию. В одном из отрядов, участвовавших в этой кампании, сражался, как известно, также Фридрих Энгельс — тогда уже один из творцов «Коммунистического манифеста». Революционные «армии» в эту пору, как и в 1848 г., не отличались большой организованностью и мощью. В одном из писем к Бебелю (от 21 июня 1882 г.) Энгельс впоследствии с юмором рассказал о «коллоне-Роберта Блюма», которая примкнула к баденским повстанцам и выразила желание сражаться «под предводительством храброго Виллиха». Когда мы ее спросили, вспоминает Энгельс, из скольких же бойцов состоит героическая колонна, ответ получился следующий: один полковник, одиннадцать офицеров, один горнист и двое рядовых. При этом полковник «из кожи лез, чтобы походить на непоколебимого Шиндергакнеса, и у него был конь, на котором он и сидеть-то не умел». «Можешь себе представить, как мы хохотали», — добавляет Энгельс (
Когда уже было вполне ясно, что дальнейшее сопротивление бесцельно, Либкнехт вместе с супругами Струве стал пробираться во Францию. На эльзасской границе их задержали и предложили им на выбор: либо быть выданными назад в Баден, либо — вступить в ряды иностранного легиона. Задержанные заявили, что предпочитают последнее. Их отправили под эскортом французских жандармов, которые по дороге стали выражать симпатии к республиканцам. Когда вся процессия находилась поблизости к швейцарской границе, французские жандармы дали возможность бежать задержанным. Либкнехт вновь очутился в Швейцарии. На этот раз — в Базеле.
Закончилась целая полоса в жизни Вильгельма Либкнехта. Говоря о своей роли в революционных боях 1848–1849 гг., в частности в добровольческих революционных отрядах, сам Либкнехт впоследствии (в речи на судебном процессе в Лейпциге) характеризовал ее как роль
Да, Либкнехт-отец был в первую голову именно
Из Базеля Вильгельм Либкнехт отправляется в Женеву — в Цюрих его не впустили. В Женеве Либкнехт встречается с Маццини, сближается с ним, помогает ему в литературной работе. В то же время Либкнехт вступает в члены Женевского рабочего союза и выступает в нем с докладами о «Коммунистическом манифесте», о значении демократии, о системе пропорциональных выборов, об уроках 1848 г. и т. п. Впервые Либкнехт входит в соприкосновение с чисто пролетарской организацией и впервые в этой среде выступает он с чисто социалистической пропагандой. Скоро его выбирают председателем ферейна, а когда все немецкие рабочие ферейны Швейцарии решают объединиться, его выбирают председателем всей организации. Внутри организации начинается борьба направлений. «Чистые» демократы. открывают борьбу против коммунистов. Победа остается за последними. Во главе их — В. Либкнехт.
На февраль 1850 г. организация назначает свой общешвейцасский съезд. Местом съезда избирается кантон Муртен. Под всевозможными контрреволюционными давлениями главным образом из Германии муртенские кантональные власти запрещают съезд и арестовывают Либкнехта. Его держат в тюрьме два месяца, после чего приговаривают к высылке из пределов Швейцарии. Либкнехт решает уехать в Лондон, куда его привлекает то, что там живут Маркс и Энгельс. По дороге он останавливается на несколько дней в Париже, несмотря на официальное предупреждение со стороны французских властей, что если он остановится в Париже, его за это вышлют в Алжир. В Лондоне Вильгельм Либкнехт впервые знакомится лично с Карлом Марксом и его семьей. И это событие становится самым важным для всей дальнейшей жизни Либкнехта.
Теперь для В. Либкнехта начиналась новая глава — самая великая в его жизни…
Роль Либкнехта в революции 1848 г. была ролью храброго бойца, солдата революции. Его тогдашний социализм был еще очень не зрелым. Это был во многих отношениях только
В. Либкнехт был от природы человеком чрезвычайно мужественным. Уже в революционных событиях 1848–1849 гг. Вильгельм Либкнехт не раз показал образцы беззаветного мужества. Его биограф (Курт Эйснер) отмечает, что в одной из бесед старый Либкнехт однажды мимоходом сказал, что в течение всей своей сознательной жизни он не знал, что такое чувство страха. Невидимому, это так и было. И опять-таки: едва-ли можно сомневаться в том, что это чувство бесстрашия от Либкнехта-отца тоже по наследству перешло к Либкнехту-сыну.
От отца же Карл Либкнехт должен был позаимствовать и позаимствовал чувство интернационализма. Вся обстановка, в которой жил Либкнехт-отец и в которой воспитывалась вся его семья, была такова, что интернационализм не мог не перейти в плоть и кровь такой натуры, какой был его сын Карл. Интернациональные связи Либкнехта-отца были значительны и до встречи с Марксом и Энгельсом. Жизнь же в Лондоне и личная дружба с Марксом расширила интернациональные связи и интернациональное мышление Либкнехта в необычайной степени.
Обрисовать во всех деталях подлинные взаимоотношения между Марксом и Энгельсом, с одной стороны, и Вильгельмом Либкнехтом, с другой, — дело насущно необходимое, но и очень сложное и ответственное. Только теперь ИМЭЛ при новом его руководстве дает все необходимые для этого материалы. В круг нашей темы эта задача отнюдь не входит. Мы ограничимся здесь лишь самым необходимым.
С Энгельсом Вильгельм Либкнехт имел мимолетную встречу в 1849 г. в Женеве. С Марксом же он впервые встретился лично только летом 1850 г. в Лондоне. В своих воспоминаниях о Марксе Либкнехт с большой теплотой описал эту первую встречу и «экзамен», который учинили ему Маркс с Энгельсом по приезде его в Лондон. Они просидели с молодым изгнанником «до позднего утра», и «солнце стояло уже высоко на небе, когда я улегся в постель» — вспоминает Либкнехт. Это было в начале июля 1850 года.
Вскоре по приезде своем в Лондон Вильгельм Либкнехт стал учеником Маркса, его другом, почти членом семьи. Что привлекало Либкнехта в Марксе — это ясно и об этом подробно рассказано в воспоминаниях Либкнехта о Марксе. А что привлекало Маркса и Энгельса в Либкнехте? Прежде всего непосредственное революционное чувство, мужество и благородство натуры и горячая преданность делу пролетариата.
Либкнехт прожил в эмиграции 12 лет (до 1862 г. и почти все время находился в повседневном общении с Марксом и его семьей. Либкнехт много и усердно учился в это время у Маркса. Как ни тяжела была материальная обстановка, — В. Либкнехту в лондонский период приходилось голодать особенно много, его мечтой, и то недостижимой, в это время было получить место почтальона, — Либкнехт в течение многих лет изо дня в день вместе с Марксом с утра отправлялись в Британский музей, где просиживали за книгами в течение многих часов. Здесь были книги и здесь зимою было тепло — что не всегда бывало дома, если только вообще был свой «дом» или свой угол, — вспоминает об этом времени Либкнехт. А главное, здесь был Маркс. По окончании работы можно было вместе с ним пешком или изредка на омнибусе возвращаться домой и обмениваться мыслями по поводу прочитанного. Жена Маркса тоже оказывала благотворнейшее личное влияние на Либкнехта — об этой чудесной благородной натуре Либкнехт впоследствии писал в самых проникновенных словах. Одно из писем Женни Маркс к В. Либкнехту более позднего периода (от 22 мая 1872 г.) лучше всего характеризует отношение семьи Маркса к Либкнехту. «С радостью пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить Вас за то, что Вы так стойко сохранили доверие ко мне, Вашему старому, многократно испытанному другу, и сказать Вам, с каким искренним участием и заботою я вспоминала о Вас и Вашей дорогой жене в течение всего этого тяжелого страшного времени. Не раз уже хотелось, мне высказать Вам и свое искреннее восхищение тем мужеством, тактом и искусством, которые Вы проявили в этих обстоятельствах» (дело идет о войне 1870–1871 г
С первых же дней своего приезда в Лондон В. Либкнехт объявил себя сторонником учения Маркса и Энгельса и всюду и везде выступал как их ученик, как марксист. По возвращении из эмиграции Либкнехт сделал необычайно много для распространения идей марксизма в германском рабочем движении и стал одним из крупнейших популяризаторов идей марксизма во всем мире. И тем не менее, у него бывали крупнейшие ошибки. Всеми силами
Приведем тут же один из наиболее резких отзывов Маркса о Вильгельме Либкнехте. В письме от 10 августа 1869 г. Маркс писал Энгельсу о В. Либкнехте в крайней досаде по поводу мелкобуржуазных иллюзий последнего в вопросе о «народном государстве», «демократии» и т. п. «Это животное, — пишет «ласково» Маркс о Либкнехте, — верит в будущее «государство демократии». Ему оно мерещится то в виде конституционной Англии, то — буржуазных Соединенных штатов, то жалкой Швейцарии». «Оно (т. е. опять-таки животное», верящее в демократию) и не подозревает о какой-либо революционной политике», т. е. о политике революционного насилия, политике пролетарской диктатуры. Вот с какой резкостью бичевал Маркс даже своих ближайших сотрудников, когда они допускали такие ошибки.
И тем не менее совершенно прав т. В. Адоратский, когда по поводу приведенных слов он пишет («Пролетарская революция», 1933, I, 48), что В. Либкнехт при всех его ошибках, при всей его путанице в вопросе о «государстве демократии», о «свободном народном государстве» и т. п. «все же под руководством Маркса и Энгельса являлся представителем революционного марксизма, проповедывал классовую борьбу». Так оно и было в действительности.
Интересна в этом отношении позиция биографа Вильгельма Либкнехта, уже упомянутого нами Курта Эйснера. Этот литератор был человек, лично бескорыстный и субъективно преданный рабочему классу. В германской революции 1918 г. он «сыграл роль, в общем близкую к русским «меньшевикам-иинтернационалистам». Вел пацифистскую агитацию против войны, стоял (как «независимый» с.-д.) во главе «революционного» Баварского правительства и был убит фашистом графом Арко в Мюнхене. В германской с.-д. партии в свое время занял одно из первых мест среди ревизионистов — с самого возникновения ревизионизма. Был не столько практическим вождем ревизионизма, сколько его «пером». Когда Вильгельм Либкнехт в 1900 г. умер, именно Эйснеру официальная германская с.-д. партия поручила написать биографию Вильгельма Либкнехта.
Эйснеру ужасно хочется использовать в интересах ревизионизма слабые места в жизни и деятельности Либкнехта-отца. И прежде всего ему хочется доказать, что Либкнехт вовсе и не чувствовал себя до конца сторонником учения Маркса-Энгельса. Вильгельм Либкнехт — пишет Эйснер — «никогда не был рабом (!) господствующего над умами мыслителя (der Sclave des herrschenden Denkers)», читай — Маркса. Совершено напротив. «Когда сын его Карл, беседуя с отцом по поводу предстоявшего молодому человеку выбор профессии, сказал отцу, что он хочет выбрать своей специальностью политическую экономию с тем, чтобы иметь возможность защищать марксизм, — Либкнехт-отец выказал прямое негодование по поводу такого отказа от идейной самостоятельности» (
Откуда Эйснер знает об этой «беседе» между Либкнехтом-отцом и Либкнехтом-сыном — неизвестно. Из каких источников идет передача этой беседы? У самого Карла Либкнехта нигде нельзя найти и намека на что-либо подобное. В подкрепление такой своей «интерпретации» отношения Вильгельма Либкнехта к учению марксизма Эйснер приводит лишь следующее: «Свою роль популяризатора марксизма Либкнехт понимал столь ограничительно, что иногда он попадал в в прямой конфликт с Марксом. В один прекрасный день последний предъявил Либкнехту прямое обвинение в том, что в его выступлениях в лондонском Союзе коммунистов он нарушил принципы марксизма и сделал совершенно недопустимые теоретические и тактические уступки противникам. Маркс решительно отказался от таких посреднических услуг и заявил, что когда захочет что-либо сказать рабочим, он будет это отныне делать непосредственно. Либкнехт не стал оспаривать факта, но заявил, что было бы безумием, если бы рабочая партия заперлась в воздушном замке теории и витала где-то над рабочими. Без рабочих нет рабочей партии. Ну, а рабочих мы должны-де брать таким, какие они есть. Спор принял острый характер, и Либкнехт на несколько месяцев перестал бывать у Маркса». (Ibid. 38.)
Нет никакого сомнения в том, что Эйснер здесь «немножко» преувеличивает и даже прямо рисует карикатуру. Но верно то, что полного проникновения в теорию Маркса-Энгельса у Либкнехта-отца не было, что орудием теории он вообще до конца не овладел, — что и было его наиболее слабой стороной как вождя пролетарского движения. Именно эта коренная слабость Вильгельма Либкнехта влекла его иногда к оппортунистическим ошибкам и мешала ему дать мировому пролетарскому движению еще бесконечно больше того, чем он дал ему в действительности.
Недостаточная любовь к теории и недостаточное понимание всей важности ее для пролетарского дела, непонимание того, что теоретическая непримиримость должна быть неотъемлемой чертой пролетарского революционера, сыграли с Вильгельмом Либкнехтом особенно плохую шутку в полосу объединения эйзенахцев с лассальянцами и выработки пресловутой «объединительной» Готтской программы (1875). Из всех опубликованных теперь ИМЭЛ материалов (ср. так-же несокращенное изд. «Мемуаров» Бебеля) ясно, что именно В. Либкнехт несет наибольшую ответственность за принципиальные уступки, сделанные тогда в «объединительной» программе лассальянцам, а также за то, что один из самых гениальных документов, вышедших из-под пера Маркса, — мы говорим о «Критике Готтской программы», — не был сразу опубликован, а пролежал долгие годы под спудом. Никто другой в ту пору не мог и решиться поступить так с рукописью Маркса. Львиная доля вины во всяком случае лежит на нем. Именно опираясь на свои личные связи со «стариками», на свою старую личную дружбу с Марксом, Вильгельм Либкнехт взял смелость поддержать это печальное мероприятие.
И — характерно для Вильгельма Либкнехта: пока дело шло о повседневной политической борьбе и агитации, пека дело шло о разоблачении заигрываний тогдашнего вождя лассальянцев Швейцера с Бисмарком, Либкнехт был одним из самых непримиримых и энергичных борцов против лассальянства. Как политический трибун, он громил лассальянцев с громадным успехом, не давая им ни отдыха ни срока. Но когда под влиянием объединительных тенденций снизу, от рабочих, лассальянские вожди вынуждены были пойти на объединение и встал вопрос о теоретической формулировке будущей общей программы, — тут Либкнехт шел на совершенно недопустимые уступки. Вспоминая даже значительно позже об «объединительной» эпопее в Готте, Либкнехт непостижимым образом продолжает считать себя в этом деле правым, а Маркса неправым. «Потребность в объединении лассальянцев и «честных» (эйзенахцев) чувствовалась сильно той и другой стороной, а политическая обстановка делала это объединение прямо необходимостью. Но надо было щадить предрассудки, и в выработанной нами объединительной программе мы должны были согласиться на некоторые (!!) уступки. Маркс же, который из своего заграничного «далека» не мог так хорошо ознакомиться с положением дел, как мы в Германии, и слышать не хотел об уступках; после продолжительного обмена мнений со мной им было написано то знаменитое письмо, о котором несколько лет назад было так много разговоров (речь идет о марксовой «Критике Готтской программы»). Довольно продолжительное время Маркс очень сердился на меня, но в интересах движения в Германии я не мог решиться на другой шаг… Что я не ошибся здесь в своих расчетах, самым блестящим образом доказало будущее и все последствия примирения» (
Увы, увы! «Будущее» германской социал-демократии в последнем счете показало совсем обратное и самым блестящим образом подтвердило мнение Маркса. В будущей социал-патриотической, социал-шовинистской, а затем и социал-фашистской идеологии официального большинства германской социал-демократии пережитки лассальянства сыграли очень большую роль. Ренегатство германской с.-д. партии совершилось, конечно, не только благодаря недопустимым теоретическим уступкам, сделанным лассальянству в 1875 г. в Готте. Но беспринципное примиренчество в вопросах теории, допускавшееся вопреки Марксу и Энгельсу даже такими деятелями, как В. Либкнехт и Август Бебель, несомненно, оказало свое самое губительное влияние. Вильгельм Либкнехт писал о «блестящих результатах» объединения в таксе время, когда искренние иллюзии были еще возможны у честного солдата революции..
Будущее показало, что Маркс и Энгельс были целиком правы не только во всей их борьбе против Лассаля и Швейцера, но и во всей их критике колебаний В. Либкнехта и А. Бебеля.
У В. Либкнехта, когда он бывал предоставлен сам себе, были крупнейшие ошибки и правооппортунистического характера (уступки немарксистским взглядам на «чистую демократию») и левооппортунистического характера (заявления, граничащие с принципиальным отрицанием использования парламентаризма). Основной его бедой была нелюбовь к теории. Если взять переписку между Марксом и Энгельсом за 1868–1883 гг., то в ней найдутся десятки мест, содержащих не только критические, но иногда прямо уничтожающие характеристики «Вильгельмчика», как называют они его между собой. Новое руководство ИМЭЛ поступило, конечно, совершенно правильно, когда, давая русское издание переписки Маркса и Энгельса, оно отказалось от всяких «смягчений» и «сокращений». Теперь мы впервые имеем
Маркс и Энгельс беспощадно критикуют Либкнехта за уступки южно-германскому федерализму, за стирание граней между рабочей организацией и «Народной» партией, за недостаточную, принципиальность в борьбе с лассальянцами, а затем за беспринципное примиренчество к ним же, за пристрастие к плохим социалистам из среды «образованных» людей, за плохое ведение редактируемых им газет, за «легкое» отношение к Гегелю и т. д. и т. п. Его невнимание к вопросам теории, с одной стороны, некоторое легкомыслие его чересчур сангвинической натуры («Либкнехт от природы оптимист» — писал о нем Энгельс в письме к Бебелю), с другой, — вот что больше всего вызывало критику Маркса и Энгельса. Но критикуют они «Вильгельмчика» именно как
В одном из своих замечательнейших писем к Энгельсу (от 10 сентября 1870 г.) Маркс специально указал на то, что «брутальный язык» его писем далеко не всегда пригоден для печати. Оценки слабых мест в деятельности (и в натуре) «Вильгельмчика», эпитеты, щедрой рукой рассыпанные в переписке Маркса и Энгельса, «брутальны» в самой высокой степени. Во всем, буквально во всем, в чем Либкнехт расходился с Марксом и Энгельсом с того времени, как первый покинул эмиграцию, а вторые так и остались на «эмигрантском» положении, — во всем оказались — правы Маркс и Энгельс и неправ «Вильгельмчик». И все же самые резкие отзывы Маркса и Энгельса не отнимают — да и не хотят отнять — У В. Либкнехта его крупнейших заслуг и всего того, что делало из него великого пролетарского политика и революционера.
В. И. Ленин, прекрасно знавший, конечно, все ошибки В. Либкнехта, писал в одной из последних своих статей (май 1922 г.):
«… С точки зрения развития международной революции переход от чартизма к лакействующим перед буржуазией Гендерсонам, или от Варлена к Реноделю, или от Вильгельма Либкнехта и Бебеля к Зюдакуму, Шейдеману и Нооке есть лишь нечто вроде «перехода» автомобиля от гладкого и ровного шоссе в 'Сотни верст к грязной, вонючей лужице на том же шоссе, к лужице в несколько аршин.
«Люди сами творят свою историю. Но чартисты, Вардены, и Либкнехты творят ее своею головой и своим сердцем. А вожди II и двухсполовинного интернационалов «творят» ее совсем другими частями тела: удобряют почву для новых чартистов, для новых Варденов, для новых Либкнехтов» (т. XXVII, стр. 294)[2].
Ленин сравнивает Вильгельма Либкнехта с самыми лучшими деятелями великих пролетарских движений XIX века — чартизма и Парижской коммуны, Ланин пишет далее, что «во всех цивилизованных и передовых странах уже родились новые чартисты, новые Варлены, новые Либкнехты» (ibid. 294), протягивая этими словами прямую нить от Либкнехта-отца к Либкнехту-сыну. Ошибки и слабости В. Либкнехта критиковал Ленин и всегда будут критиковать и ленинцы. А то, что было великого в деятельности Либкнехта, они неизменно будут выставлять как образец для нового поколения пролетарских революционеров…
Великая роль выпала на долю В. Либкнехта во вторую половину 60-х гг. XIX века, когда в Германии дело шло о создании фундамента для самостоятельной пролетарской партии, стоящей на точке зрения учения Маркса, об отвоевании передового слоя рабочих не только у «прогрессивной» и «демократической» буржуазии, но и у оппортунистического лассальянства. Сколько раз ни ошибался тут, сколько раз ни оступался тут В. Либкнехт, а все же он делал великое дело. Один из первых понес он идеи Маркса и Энгельса в пролетарскую массу. Он работал самоотверженно для создания первых рабочих марксистских кружков, первых ячеек марксистской партии, первых марксистских газет, первых марксистских профессиональных союзов. Вместе с Августом Бебелем, которого он до известной степени «открыл», Либкнехт сделался крупнейшим политическим трибуном марксизма в Германии на целый исторический период.
Когда Либкнехт впервые встретил Бебеля, последний не был еще социалистом. Либкнехт стал его учителем в самом непосредственном смысле слова. Он учил его истории социализма, он учил его марксизму, хотя тут же привносил свойственные ему теоретические ошибки; он учил его (в тюрьме, где они впоследствии в течение долгого срока сидели вместе) всеобщей истории, английскому языку и т. д. Он сразу увидел, какие большие возможности заложены в молодом токаре Бебеле, и сумел оказать ему действительно громадную товарищескую помощь. В одном из писем к Энгельсу (от 29/III—1369) Маркс, еще и еще раз сетуя на Либкнехта и его недостаточную теоретическую выдержанность, пишет: «Я считаю Бебеля полезным и дельным человеком, но его несчастье в том, что он имеет своего «теоретика» в лице господина Вильгельма» (
Поделиться книгой: