Перебираясь через камни, проваливаясь в прах, раздирая колючие переплетения, шел он вверх. Дорога становилась круче. Земля затихала где-то внизу. И вдруг он увидел Рей!..

Сколько стоял он? Вечность?!

Горение без начала и конца. .^. Ее нежная грудь светилась навстречу огню. Тени менялись. Расплывалась геометрия тела. Бесконечно обнажаясь, оно каждое мгновение сбрасывало оковы классической точности В задумчивых глазах ее непрерывно умирал и возрождался бог...

Рей бьыа там, за барьером...

Он вспомнил, как на следующий день нашел Рей. Она жила в развалинах старого города, где содержали приюты греха, поклоняющиеся огню...

Он пришел молиться за нее, а Рей деловито отдала ему свое розовое, пахнущее потом тело. Грудь ее отбрасывала точные тени, бесстыдные руки притворялись, в глазах желтела примитивная хитрость. Она тут же почувствовала необычное и, воспользовавшись, стащила с его пальца тяжелое кольцо...

Потом он пошел на гору. . Чадя, горел огонь. Старик огнепоклонник в заштопанном балахоне подливал в жертвенник маслянистую вонючую жидкость. Где-то неподалеку ссорились женщины...

Долго смотрел он на огонь. Без Рей его не было ..

Он видел узколобую Рей, продающуюся за хивинский платок слезливому старику, видел с испуганным юношей. Однажды она подралась с соседкой и долго ходила с расцарапанным лицом...

И снова возрождалась Рей!.. Безмерное солнце заливало остывшую за ночь землю. Теплым молоком струились поющие радостные блики. Ребенок жадно прильнул к ней, и грудь, руки, глаза Рей щедро излучали переполнившего ее бога.

Снова расплывалась геометрия Линии становились символами. Рей бесконечно обновлялась в своем падении ..

Разве Пророк не знал Рей'?1

Он шел по лунным улицам Балха, Бухары, Самарканда. Светлыми ночами страшны были застывшие кубы мечетей. Скованные холодным камнем причудливые узоры кричали в немом бессилии. Резные орнаменты усложнялись, повторяясь от порогов до верхушек минаретов. Мысль билась в камне, не умея оставаться бесплодной.

Он хорошо помнил купца из древней великой страны на самаркандском базаре. У купца было неподвижное лицо и сухие искусственные косички. Шумел пыльный базар. Купец упорно раскладывал свой товар...

Он не мог отвести глаз от вынутого из мешка узорного белого камня на серебряной подставке. Миллионы тончайших линий симметрично закруглялись, создавая невыносимую иллюзию примирения мысли со смертью. Что ушло на выточку этих узоров? Человеческая жизнь?.. Что этим было доказано? Как ни истязала себя мысль, в камне она оставалась мертвой...

Купец раскладывал товар. Рисовое зерно с начертанной на нем поэмой, узкоглазого божка равновесия, тазик фокусника. Каменные болванчики в такт кивали головами, поднимали и опускали руки. Зачем? Чтобы создать иллюзию движения?.. Как будто моокно обмануть бога!..

Он чувствовал эту бесплодную в своей древности страну. Там пытались убить саму Рей. Маленькой девочке надевали на ноги деревянные колодки. Вырастая, она не могла двигаться... Вечный покой всегда был воинствующей философией этой усталой страны.

Кому же нужно было все это: скованная мысль, неподвижная девочка, в такт кивающие болванчики?

Садыку!..

С трудом он отвел глаза от резного камня, внимательно посмотрел вокруг. Те же узоры повторялись в коврах, халатах, тюбетейках. Камни притягивали бабуров...

Чем только не обманывал он себя!.. Блага... Опыт. . Мудрость... Сколько раз сам он вписывал бессмысленные узоры в камень. Невозможное казалось достигнутым. Но в последний момент симметрия нарушалась, камень давал трещину, мысль вырывалась в бесконечность. Он так и не научился ползать...

Понимая нереальность воплощения бога в камне, он все же начинал сначала. Разве сам он не объяснял когда-то зависимость истины от геометрии светил, не кивал головой в такт болванчикам, не грелся в тени каменного бога?! Нет, не бога он хотел обмануть. Садыка!..

Тем яростней ненавидел его Садык.

Камни, камни, камни!.. Они чудовищной тяжестью давили голову. Все чаще вызывал он иллюзию освобождения. Пустея, каменный кувшин становился легким, невесомым. В прокаленной огнем глине начинали позванивать отголоски неведомых жизней...

Фарси-дари, божественный язык фарси, они тоже одевали в камень!..

Слова-камни! Теплые когда-то, они быстро умирали, затертые таблицей умножения. Цветистые и значительные, слова эти были бесплодны, как бумажные вееры в руках болванчиков.

Он знал диалектику древних языков. Сначала каменели слова, потом фразы, цитаты, книги. Языки умирали. С ними умирали народы...

Языки могли жить только за тем барьером, где сходятся параллельные линии. Там терялись очертания, обновлялись формы, термины становились противоположностями. Чем больше слов вырывалось в бесконечность, тем уверенней был язык.

Слова давно ждали его. За внешней хрупкостью таилась бесконечная потенция сопротивления. Ободранные в кровь, слова выбирались из-под камней и тут же устремлялись в небо. Даже раздавленные, они кричали.

Кувшин пустел .. Что могло быть точнее термина! Слова послушно укладывались в размеренные квадраты. Строфы, рифмы, ритмы выражали прямую линию. И обманутый каменный бог благосклонно принимал их в свою тень...

Пройдя через все муки закованной мысли, он нашел наконец уязвимое место каменного бога. Голая мысль была беззащитна перед его тупой тяжестью. Слово бросало ему вызов. Оно упорно просачивалось в камень, взрывая его изнутри. От волшебного слова раздвигались горы. Люди оживали, и это не было просто сказкой.

Сначала сам он не понимал этого. В слове виделось лишь убежище, где можно было успокоить разбитые пальцы, молиться Рей. И вдруг каждое слово молитвы стало безудержно преображаться. Внешне покорное, оно таило вулканическое сомнение. Камни плавились от его скрытого жара!..

Так нашел он выход. Мысль, краски, звуки освобождались в слове. Оно все принимало: бурю переменных величин, неиссякаемую Рей, вечное сомнение бога.

Его рубои были просты как жизнь. Чем проще было слово, тем быстрее лопались цветистые камни. От них ничего не оставалось в памяти. А ведь искусственные слова высекались на красивых твердых камнях Чтобы время не стерло, их щедро освящали кровью!

Нет, никогда не считал он рубои занятием Вина и любви в них было неизмеримо больше, чем видел он в жизни. В последнюю их встречу седой Бабур с восторгом расспрашивал о пьяных любовных приключениях, и лицо его потело при этом.

Выражение радости жизни было понятно бабурам только в атрибутах, в форме, в камне Они искренне считали его веселым пьяницей, ищущим мудрости в пивных Чувствуя то неясное, бесконечное, что было скрыто за звонким барьером рубои, и не понимая, они понимающе переглядывались. Как обезьян к сетям, их влекла не мысль, а ее скандальность И через тысячу лет бабуры разных стран будут в честь него создавать клубы, пить там вино и, подвывая, читать рубои По ним и угадают его...

Каменный бог молчал. Четкие квадраты рубои успокаивали его. Но был литературый Садык в безбожии своей злобной посредственности. Это он указывал на слово пальцем и, надрывая глотку, кричал о безбожии. И камень обрушивался всей своей тяжестью.

Что еще оставалось делать Садыку? Цветистые слова-камни ведь кормили его Он торговал ими, как торговал бы халвой, если было бы выгодней.

Кувшин пустел ..

Память посылала все это бескрайними приливными волнами. Вскипая, они разбивались о камень

Камень требовал тишины. И когда он пошевелился, чтобы размять затекшие колени, худой желтый паломник слева яростно сузил глаза .

Сверкающие волны прилива растаяли где-то, оставив влажную лопающуюся пену. Уже в следующее мгновение память дала новую вспышку. Это были совсем другие отражения: неторопливые, перегруженные подробностями недавних событий...

"Он убоялся за свою кровь и схватил легонько поводья своего языка и пера и совершил хадж по причине боязни, а не по причине богобоязненности "

Так оно и было, как напишет потом стремившийся к точности Ибн-ал-Кифти 1 Настоящего бога нечего было бояться В страхе людском нуждаются выдуманные боги..

Ослы взламывали черную тишину Мерва. Из рабада, со всех четырех сторон обрушивался на город самозабвенный хриплый рев. Ночь была полна им до предела

Но вот рев начал стихать, все чаще слышались пухие страстные придыханья Воздух успокаивался Когда вернулась тишина, он встал, посмотрел на открытый сун-дук.

Чего он медлил? Никто из друзей не придет проститься. Бабуры вместе с ним успели вырасти и состариться. Он знал это и все-таки ждал .

Тишина становилась слышней... Он поднял и положил на плечо сумку, взял палку от собак. Вчера ее вырезал из ореха соседский мальчик.

Еще раз посмотрев на сундук, он задул огонь Перед дверью задержался.

Он давно ждал этого. С того самого дня, когда увидел глаза нового султана Это были глаза Малик-шаха. Такие глаза были у всех Сельджукидов2: бешеные и неморгающие.

Бешенства во взгляде султана Санджара было меньше. Зато прибавилось что-то новое, чужое. .

Малик-шах мог собственноручно перерезать горло невинному человеку, отобрать чужую жену, поджечь какой-нибудь город. Родился он в степи и был честным в своей ковыльной дикости. Так же просто он накормил и защитил бы гостя, не дал в обиду соседа, простил бы город

Как-то он объяснял Малик-шаху пути светил. Тот, задрав голову, долго слушал. Потом вдруг зевнул, повернулся и ушел. Больше султан не заглядывал в обсерваторию. Небо было непонятным, а притворяться Малик-шах не умел.

----

1 Ибн-ал-Кифти -- ученый XIII века

2 Сельджукиды -- династия из огузских племен Султан Малик-шах (1072--1092), султан Санджар - вначале правитель Мерва, а с 1118 по 1157 год--всего государства Сельджукидов

Лучше всего старый султан чувствовал себя в степи.

Там были джейраны, которых надо было догнать и убить. Можно было мчаться, не разбирая дороги!

Бог для Малик-шаха тоже был чем-то непонятным Смутно помнились еще пестрые степные боги, простые и незлопамятные. Их тоже не стоило обижать, тем более что они и немногого требовали. Ему и в голову не приходило смешивать чье-либо непочтение к нему с безбожием. Врагам он мстил открыто..

Новый султан начал с того, что, собрав надимов, принялся разъяснять им наиболее сложные, по его мнению, главы учения пророка Мысли были беспредельно примитивны, язык мучил уши. Но какой восторженный шум подняли стосковавшиеся по премиям надимы! Сразу затерялся где-то сам пророк с его мудростью. .

Они честно зарабатывали свой хлеб. "Надим должен быть согласным с правителем государства. На все, что произойдет или что скажет правитель, он должен как можно скорей отвечать словами "Отлично!", "Прекрасно' ". Так определил их необходимую для государства службу в мудрой "Сиасет-намэ" великий Низам-ал-Мулк.

Султан Малик-шах тоже любил речи дежурных надимов Они способствовали пищеварению Зато новый султан ревниво вслушивался в каждое их слово...

В "Сиасет-намэ" тонко говорилось и другое: "Кроме надимов прославляющих, умные правители государства делают своими надимами врачей и астрологов, чтобы знать не только свою мудрость, но и каково мнение каждого из них" . Когда он в первый раз показывал молодому султану пути планет, тот строго поправил его и дал свои указания. Для султана Санджара стихи корана были ясными и законченными. Осилив их четкую форму, узколобый варвар искренне уверился в своей власти над небом. Тем более что об этом днем и ночью кричат достаточно умные люди. .

Что ему оставалось делать? Коснувшись рукой лба и поцеловав пальцы, он горячо восславил мудрость великого султана, которой подчиняются жалкие светила Лишь на миг блеснули его глаза Он ничего не мог поделать с ними. И в этот миг султан посмотрел.

Глаза всегда выдавали его1 . Сколько раз он притворялся дураком, подражал рабам с их мудростью молчания Но дерзость мысли в глазах была ему неподвластна .

Дальше было то, что повторялось всю жизнь: настороженное молчание, ласковые усмешки врагов, ускользающие взгляды друзей И конечно же толки о безбожии. Он чувствовал это привычное стягивающееся кольцо. .

Дадут ли ему уйти?

Он переступил порог, прошел к невидимой калитке, вышел на улицу .

Скоро он стал различать заборы Они темнели с обеих сторон, становились выше или ниже, но не кончались ни на мгновение. Заборы вели, не выпуская...

Уже через сто шагов он почувствовал, что спина становится влажной, холодной. Дыхание было прерывистым С невеселой усмешкой подумал он, что у него совсем белые волосы, ссутуленная спина, сухие морщинистые руки Как пройдет он долгий путь хаджа? Дадут ли ему начать этот путь?..

Заря застала его у большой мечети. Когда минарет стал розовым, он расстелил коврик Сняв обувь, стал на него

Сначала он смотрел прямо перед собой. Где-то там находился Вечный Камень Кто знает, не шел ли он к этому камню всю свою жизнь .

Потом он плавно повернул голову направо... За глиняными переплетениями заборов поднимались к небу чудовищные валы Гяуркалы. Не верилось, что тысячу лет назад их строили маленькие земные люди. Еще выше, под синими облаками, коченела громада Цитадели. Это туда забрасывал письма своей Вис неистовый Рамин. Они летели, привязанные к стрелам Солдаты Исканда-ра Двурогого проламывали и снова возводили эти стены. Утверждая единство Запада и Востока, справлялась там когда-то его свадьба с царицей Роушан .

Две точки показались на отрогах Цитадели Так и есть старый Махмуд со своим ишаком. На древних стенах хорошо росли дыни, только воду приходилось возить снизу.

Он повернул голову налево. Здесь, внизу, было еще темно Из-за большой чинары выступал серый угол будущей гробницы султана Санджара. Дальше виднелись новые крепостные стены Они были намного ниже старых Зато хитрее располагались бойницы, больше было ловушек для тех, кто пришел бы их разрушать Из века в век верили люди в прочность глиняных стен Кто станет здесь сажать дыни9 И какие стены придумают люди, когда освободятся от веры в эту прочность9..

Он снова смотрел вперед. Постояв, опустился на колени Выбросил руки, прижался лицом к земле. От коврика пахло сундуком. . Зачем все же он закрыл сундук перед уходом?

Подняв коврик, он встряхнул его, аккуратно свернул и положил в сумку . Медленно приближались новые крепостные ворота. Они строились из маленьких прямоугольных кирпичиков. Глину замешивали на яичном белке, потом трижды обжигали

Уже виден был каждый камушек! За воротами он начинает принадлежать богу. На всем пути его уже не станут трогать Сейчас решится, что они хотят с ним сделать!

Надвигались, росли с обеих сторон глухие башни Какой безмерной тяжестью становятся маленькие желтые кирпичики, если их все класть и класть друг на друга. . Ноги его тоже стали словно каменные Ему показалось, что башни сходятся! .

И лишь пройдя узкий качающийся мост, он все понял. Им нужна была его покорность, а не мимолетная жизнь. Непохожих так просто не убивают.

Таял в горячем воздухе купол будущей гробницы, расплывались линии Цитадели Ни разу не оглянувшись, уходил он по пыльной хамаданской дороге .

Дорога была древней и безлюдной Она осела под тяжестью проходивших здесь армий и народов. Рядом с ним на уровне груди двигалась пустыня Ровные, прямые края дороги сходились где-то там, куда погружалось солнце

Когда стемнело, слева от дороги замигал огонек Залаяла собака Навстречу вышел худой скуластый чето-век, пригласил в дом.

Дав указания домашним, хозяин вернулся к гостю, молча сел на кошму Мальчик принес медный кумган с чаем, выщербленные пиалы Со двора падал свет от очага Там возилась женщина, плакал ребенок

Потом пришел сосед, высокий угрюмый старик с большими руками Говорили о том, что лето прохладное, плохое для хлопка Зато легче огородникам и пастухам Мясо будет дешевле, а пшеница снова подорожает Сосед рассказывал про какого-то Расул-агу, с которым случилась беда вспорол себе руку серпом

Болели растертые с непривычки ноги, ныла поясница Но ему было хорошо Он жадно слушал забытые разговоры, беспокоился о ценах на хлеб, всем сердцем жалел незнакомого Расул-агу

Ужинали во дворе на перекинутой через арык тахте Лепешки были черные, с травяными примесями Но никогда не ел он такого вкусного хлеба Даже простой белый лук, который хозяин нарезал кружками к супу, был необычно сладким.

Нет, ему не улыбались, не прикладывали каждый раз руку к сердцу. Все было естественно, человек нуждался в еде, и его кормили

Он лежал на тахте и смотрел в забытое небо Вот уже двадцать лет из ночи в ночь он видел небо замкнутым в четыре стены Башни Наблюдения Оно было со всех сторон опутано заборами, пахло печной глиной, железом, старыми книгами

Настоящее небо было мягкое, бесконечно свободное. Ровный ветер пропитывал все запахом остывающего песка, терпким дымом далеких костров. Мерно шумела вода в арыке, чавкал верблюд, шелестела пустыня.

Слезы выступили на глазах, но он не заметил их Неизмеримо далеки были каменные стены, блеклые страсти, призрачные друзья и враги Может, они приснились ему?

Не потому ли и хадж установлен Пророком? Вырвать человека из паутины повседневности, дать ему увидеть мир со стороны9 Об этом он подумал, уже засыпая

Впервые за много лет спал он крепким сном Ему снился черно-красный муравей на желтом стебле Мальчик посмотрел вниз Шейха не было в их саду Отец тряс урюк, и крупные белые плоды разбивались о землю, брызгая во все стороны душистым соком. Чистое раннее солнце било в глаза. Он проснулся.

Все так же плыли в горячем воздухе башни Шахри-стана, качался и гудел внизу базар. Стоя на каменном от зноя холме, он смотрел на свой Нишапур...

Сзади были спокойные, имеющие глубокий смысл дни и ночи дороги. Он весь был полон пустыней: ее запахами, звуками, невидимым дымом. Даже молитвенный коврик на самом дне сумки перестал пахнуть сундуком...

Вблизи все с каждым шагом становилось чужим... Не раз приходилось ему проезжать через этот город. Всегда он был занят какими-то делами, и некогда было возвращаться к своему детству. Сейчас время принадлежало только ему. Но он не пошел быстрее...

Под тутовником на школьном дворе сидел такой же учитель. И кошма была похожа... Он знал, что среди этих бритых мальчиков есть Бабур и Садык. Но это совсем другие Бабур и Садык. Может быть, этот Бабур будет умнее, а Садык -- добрее...

А что стало с теми?.. Он поехал учиться дальше в Балх, а Бабура дядя увез в Герат. Там и прожил он жизнь, искренне радуясь и никого не обижая... Садык, говорят, был сборщиком налогов, потом стал купцом. Сейчас он уважаемый человек где-то в Казвине. Кажется, старшина духовной общины...

В базарной чайхане люди пили чай из белых пиал, выплескивали в пыль грязно-зеленые остатки. Он обернулся и посмотрел на Шахристан... Долго стоял он у высокой стены. Бородатый стражник -- кафир не обращал на него никакого внимания. Лошадь лениво отгоняла хвостом мух. Зубы у стражника были желтыми от тертого наса1. Значит, все же у лошадей тогда белели зубы...

В груди была спокойная пустота, когда переступил он порог родного дома. Даже деревья здесь выросли другие... Разве он лежал на этой крыше и смотрел, как молится шейх?! Да, там сейчас высокий глухой забор. Тогда еще отгородил сосед захваченный участок. А отец умер вскоре: так и не оправился от Шахристана. Шейх донес, чтобы отобрать у них сад!..