Помоги проекту - поделись книгой:
– Просто ты не хотел, чтоб я шагала по земле. Да?
– Да…
– А я знаю, почему ты не хотел, чтоб я…
– Почему? – прервал её Лесь.
– А потому… Трава живая, – задумчиво проговорила Алёнка. – И если на неё наступать… ей же больно будет.
– Будет, – согласился Лесь.
А там, внизу, у земли, солнце уже село. И дали стали синими, и в этой синеве нет-нет да и вспыхнет огонёк, и понять невозможно, то ли это звезда взошла в озере, то ли это костёр или окно дома. А вот если это костёр, так у него лежит кто-то и, может быть, не спит. Конечно, не спит. Лежит он, запрокинув голову, и смотрит в небо. А если не у этого костра, то вон у того обязательно греется какой-нибудь охотник или путешественник… Лежит он и смотрит в небо. В небо, по которому летят две маленькие серебристые звёздочки. Приятно ему слышать, как потрескивают сучья в костре, приятно думать, что земля вся насквозь живая и тёплая… А над самым лицом лежащего, на шершавом острие травинки, переливается росинка. И в ней отражается и небо, и костёр, и две серебристые звёздочки в небе мерцают. И этот человек, конечно, счастливый…
Две серебристые звёздочки скользнули за горизонт и исчезли, но Земля ведь круглая…
Лесь взял уснувшую Алёнку из кресла-каталки и осторожно переложил её в постель. Укрыл одеялом и, подойдя к окну, распахнул створки рамы.
Мама где-то задержалась на работе. Вдалеке простучали колёса поезда. В комнату, на свет лампы, летели ночные бабочки и разные мотыльки. И бились о стекло абажура.
Наступала ночь. В полях протяжно покрикивал перепел, замученный бессонницей. А может быть, просто потерял свою прекрасную перепелиху в густосплетении трав, и никак ему не сыскать её в такой кромешной темноте.
Лесь поднял голову – по небу летели две маленькие серебристые звёздочки. Они нарочно летели так медленно – для того, чтобы каждый, даже самый неповоротливый, успел бы загадать своё желание.
Хоть бы хоть кто, шишига и другие
Лето закончилось ночью. С вечера последние слабые порывы тёплого воздуха проводили день. И день угас. И ветер утих. Укрыли сумерки дома и леса, и под пологом темноты, при ясном звёздном небе дохнуло звонкой свежестью. Северный ветер, завернув с бесконечных просторов далёкого Океана, чуть тронул землю – и поголубела трава на пригорках. И деревья, что жили долго, сразу догадались: пришла осень. Осень пришла – готовься к карнавалу, лес. А не то пропустишь время, зарядят унылые дожди, ошпарят хрупкие ветви заморозки, и посыплются-посыплются листья в грязь. Какая незадача!
Вода почернела в небольшом лесном озерке. И само то озеро стало вроде чернильницы. К тому же берёзы, словно гусиные перья, остриями воткнутые в невысокий топкий берег, так и просятся в руки. Уважь, макни их в студёную озёрную воду да выводи на здоровье каракули неподалёку от опушки по желтеющей стерне скошенного поля. А запачкается перо – смело вытирай об копёшку сена. Специально как будто их тут раскидали. Славное будет письмо! Только после верни перо на место, чтоб не чесали поутру деревенские и всякие проезжие затылки и языки, встретив в чистом поле на ровном месте одинокую берёзу. Да-а… Однако перевелись куда-то великаны, и теперь никто не знает, как писать берёзами. Да и лешие, и прочие обитатели лесные, наверное, повывелись. Иначе их обязательно сфотографировали бы с какого-нибудь низколетающего спутника, а потом продавали б календари с лешими фотокарточками на всех углах. И недёшево. И в чём мать родила, Лешего. И это особенно обидно, так как родила мать Лешего нагишом. Кому понравится такая скука? Вот они и повывелись. Или перевелись, кто его знает, в недоступные горы Тибета и там за умеренную плату пугают туристов и энтузиастов.
Однако ближе к утру с озера поднялся туман. Вначале он висел большим блином над чёрною водой, но потом разросся-разохотился и накрыл тёплым одеялом берега. Очень хорошо туман помогает от простуды всякой букашке и зверю, не успевшим спрятаться в дупле, норе или щёлочке. Узкой белой чертой туман разрезал пополам деревья, и их кроны беспомощно закачались над землёй. Казалось, только тронь их – и они полетят куда-нибудь. А хоть и на юг. Зиму пережидать. Жалко, ветра не было. Дунуть было некому. Тишина стояла вокруг – живая. Всё же живое, верно?
Туман подождал немного. Деревья не летали. И тогда туман начал потихоньку, медленно подниматься. А из-под этого белого занавеса смотрела вдаль почерневшими сучьями бесполезная пень-шишига и всех пугала глупыми своими очертаниями и неприбранным видом. Налетит в темноте заяц, так она ему непременно лисой представится (нет чтобы кочаном капусты). Волк наткнётся на неё – большим ружьём с оптическим прицелом. Ты споткнёшься – вздрогнешь: медведь! Вот и не ходи ночью в лес. А если очень захочется, то только с мамой!
Вдаль смотрела вредная шишига долгим бессмысленным взглядом. Вдали там мерцал зелёный огонёк. Как звезда почти… или даже звезда зелёная. Шишига смотрела на огонёк и вздыхала беззвучно. Шишига страдала бессонницей. Оттого, наверное, что часто вспоминала молодость. А может, и по другой какой причине. Но только страдала хорошо, молча, не так, как некоторые – разревутся, в доме всех перебудят. Родственники люльку качают до утра, погремушками усердно брякают, температуру взволнованно меряют, а потом сидят в мокрых полотенцах на головах, словно какие-то жители Востока у высохшего колодца посреди Сахары, и пьют, напиться валерьяночки не могут.
Алейкум ас-салям, дорогой!
– Всё! – сказала Юлька. – Терпению моему пришёл конец! Разве так сказки рассказывают? – И качнула зелёный абажур.
Заскользили вдоль стен тени, а придомный комар Остронос и Хитроглаз, ЗЗЗуммер-второй, перепуганно шарахнулся под стол. От греха подальше. ЗЗЗуммер-первый был контужен и потом погиб, под Мышкой или подмышкой, Юлькиной подмышкой, контуженный Юлькой же, находившейся в самом приятном состоянии сна.
– Неправильно, – сказала Юлька.
– Ах ты, вредная Юлька! – сказал я строго. – И это говоришь мне ты?! Именно ты?! Не та какая-нибудь послушная дочь?! Не всякая там отличница?! Не какая-то беззаветно и яростно драящая тарелки и чашки?! Люди!
– А ты яичницу плохо жаришь. Всюду подгорает. Даже не выберешь. И потому всё, что масла мало кладёшь, – сказала Юлька.
– Допустим, масла я кладу мало, потому что я с детства в нужде и экономный. А выбирать следует желтки сверху. Там никогда не пригорает. А остальное – выкидывать с лёгкой душой, – сказал я.
– Лучше тогда и сковородки выкидывать с лёгкой душой, – подумав, сказала Юлька.
ЗЗЗуммер-второй возник из-под стола и взмыл выше солнца-абажура, под самое небо-потолок. И зазвенел задумчиво. Орёл!
А Юлька сразу спросила:
– В каком же это ухе у нас звенит?
Я посмотрел на задумчивого Остроноса. Хитроглаз перемещался к левому Юлькиному уху.
Тогда я срочно сказал:
– В правом конечно!
– Ты подсмотрел, – сказала Юлька.
И в комнате стало тихо. И во всём доме. И даже будто во всём мире. Правда, где-то на периферии бродили голодные мыши. Бродили, пищали. Пищали и жевали кирпичи и доски – строили широкую, просторную дорогу в наш дом. Строительство подвигалось туго – у мышей болели зубы. Мы с Юлькой давно им не завидовали, зато мыши невероятно завидовали нам.
«Ах, сколько прелестных съедобных вещей, а они пьют чай с малиновым вареньем, – шушукались (пипикались? пикировались?) мыши. – Какой божественный букет! Какой восхитительный аромат! А как подают! Ну что за чудо, что за нектар эти старые газеты!»
Подавали газеты в углу за дверью. Подавали аккуратно связанными в кипы. Подавали, потому что ленивые хозяева давно не сдавали макулатуру. Ленивый хозяин – лучший друг голодного мыша (мыши?)! Особенно если у него есть такой кот, как Таракан.
Да-а… А на улице в это время кончалось лето. А мы сидели, пили чай с вареньем и не открывали окон, и не выбегали во двор, и не стояли тихонечко в задумчивости, не удивлялись ничему, и вообще мы были как два уставших путешественника. По нашим обветренным, измождённым, изборождённым морщинами лицам совершенно невозможно было прочесть наши мысли. Говорили мы мало – значительно и непонятно. Со стороны – так просто чушь пороли. Чушь, ясное дело, вырывалась и жалобно повизгивала.
– Вот это чушь! – сказала Юлька.
Но тут неожиданно Остронос из-под абажура совершил грехопадение (грехонападение?) на мой локоть и опять промахнулся. И, сгорая со стыда, вновь убрался под стол – подальше, значит, от греха. Спасала Хитроглаза его удивительная по нашим временам стеснительность. Другой жужжал бы, а этот укусит или промахнётся – а всё бежать. За эту его скромность и ценили мы с Юлькой ЗЗЗуммера.
– Хоть бы пришёл хоть кто… – сказала Юлька.
– Хоть бы…
Юлька отодвинула стул и села прямо на пол. Прислонилась спиной к радиатору (для тёплости?), руки сложила на коленях, а на руки положила боком голову, так что одно ухо слышало вниз, другое – слышало вверх.
– Почтальоны могли бы и по ночам ходить. В плащах. Постучался. «Кто это?» – «Почтальон». – «Как мы вас ждали!» А он такой мокрый весь. Замёрзший, синий. «Вам письмо, – он говорит, – телеграмма». А мы: «Садитесь. Как раз мы чай пьём. Вы с малиновым вареньем любите?» А он: «Необыкновенно». А ты говоришь: «Я вашу работу понимаю». А я письмо читаю. А он: «Служба». А ты: «Сколько вы получаете в месяц, если не секрет?» А он: «С уральскими?» А ты: «Можно и без». А он: «Тысячу пятнадцать». А ты: «Хватает?» А он: «Как сказать…» А я: «Может, вам ещё чаю? Посмотрите, как вы замёрзли». А он: «Спасибо. Нужно идти. Служба! Всегда бывает приятно общаться с понимающими людьми. И особенно варенье. Это было очень хорошее варенье». А я: «Мама варила». А он… – сказала Юлька.
– Только почтальоны сейчас все в Америке. Как раз там день сейчас. А в Южной вообще весна. Бананы расцветают. Вот. Ну а как свечереет, почтальонов – в самолёт и срочно к нам. На почте вручат им сумки с письмами, велосипеды, и они поедут… – сказал я.
– Хоть бы хоть кто… – сказала Юлька.
Под столом вздыхал расстроенный ЗЗЗуммер. Мыши яростно вгрызались в кирпичи. Почтальоны отказывались ходить в мокрых плащах по ночам и пить чай с малиновым вареньем. Юлька сидела, прислонившись для тёплости к радиатору. Время шло само по себе и не подчинялось часам.
В этот момент на кухню заглянул Таракан. Постоял, поглядел на наши постные физиономии и поинтересовался, где его молоко.
– В холодильнике, – буркнула Юлька.
Таракан принялся усердно полировать спиной холодильник. Но сколько, хитрец, не притирался (примазывался, подмазывался, подлизывался?), дырка не протиралась – молоко не закапало, и даже не вывалился большой кусок колбасы, что лежал рядом с баночкой горчицы и маслёнкой в правом дальнем углу на верхней полке, завёрнутый в бумагу.
– Не успела хозяйка отлучиться, – заметил уныло Таракан, – и уже некому в этом доме позаботиться о вашем брате меньшем. Проявить сочувствие и солидарность. Покормить и обогреть. И почесать за ухом. Вот кого я люблю. Не-е-ет, вы не зелёные, хоть у вас и лица… «Гринпис»! «Гринпис» – мой идеал!
– Мышей ловить надо… – сказала Юлька.
– Не учите меня жить! – фыркнул Таракан и покосился в сторону газет-макулатуры. – Сами вы это слово. Между прочим, я сюда распространялся из Сибири для красоты. Расширял, как дурак, свой ареал, и вот – дорасширялся. А бывало, в Сибири сугробы наметёт сибирские по самые крыши сибирская метель, а ты валяешься на печи, в трубе ветер завывает сибирский, и хозяин-сибиряк рядом лежит, лапы тебе греет… Кстати, вы пельмешками не балуетесь на досуге в моё отсутствие? А то я подозрительный стал последнее время. Голодный и оттого неуверенный в своём нюхе. Обрастаю комплексами, как вшивый Бобик репьями, на вашем Урале.
Тут Юлька не выдержала, встала, открыла холодильник и налила из бутылки Таракану в блюдце молока.
– Вот кого я люблю, – признался Таракан. – Только, чур, это не завтрак. Завтрак, чур, отдельно.
– Холодильник надо помыть, а то мама вернётся… – сказала Юлька.
– Единогласно, – сказал я.
– А сказки у тебя сегодня всё равно не получаются, – сказала грустно Юлька. – Хоть ты и стараешься.
– Потому что я стараюсь старательно… – сказал я.
– И вообще, – сказала Юлька и задумчиво посмотрела в окно, – а если… – запнулась Юлька и опустила глаза.
– Когда мама вернётся, мы же ей не скажем, что сидели ночью и пили чай с вареньем, закутавшись в простыни, как жители Востока. Верно?
– Ас-саляму алейкум, – сказала Юлька.
– Алейкум ас-салям, – сказал я.
Удивительное дело: куда девались мои папиросы? Вот так очередной раз бросишь курить, всё чин чином, а потом ищешь отраву и яд по всему дому. Лошади мрут от одной капли никотина, а мыши недавно стрескали пачку «Беломора» – и хоть бы хны! Не заплакали! О, лишь бы мыши не закурили. Курение – яд!
– А если… – сказала Юлька.
– Наша Рыжуха ждёт своего часа, – сказал я. – Вот рассветёт, и мы разогреем мотор. Мы будем ехать очень быстро. Приедем и обрадуемся. Даже Рыжуха ни разу не заглохнет. Она будет лететь над землёй, прекрасная и рыжая, и в этот момент позабудет, что она «Запорожец» старой модели элегантного возраста и что у неё барахлит карбюратор и противно дребезжит сцепление. Словно юный «Лендровер», домчит она нас за полчаса. На восьмом дыхании. Седьмое выдохлось в позапрошлом году.
– Когда мы ездили за грибами? – спросила Юлька.
– Когда мы её толкали, а глупая Рыжуха, не понимая, в чем её счастье, брыкалась, и лягалась, и швырялась глиной. Тогда мы были ужасные. А всё потому, что я не видел ничего смешного. Мне залепило лицо грязью. А на опушке пень ещё стоял, помнишь? А мама посмотрела на него и сказала, что она знает, куда перевелись лешие. Пошли в домовые, конечно. Леса-то много рубят. Вот так, очень запросто, пришли люди и срубили дерево, хоть и росло оно до них триста лет. Построили из него дом. А леший – вместе с деревом. Куда ему в Тибет. И стал домовым. И грызут дом мыши, и коты по нему гуляют, и люди, и начинается у лешего домовая жизнь электро-теле-всяко-фицированная! А пень остался на опушке. И такая ему тоска-обида стоять под дождём и снегом, позабытым-позаброшенным… Вот и смотрит такая пень-шишига вдаль почерневшими от непогоды сучьями, – должно быть, завидует домовому. «Из грязи в домовые! Помни, где твой корень! Помни, не забывай…» А может, просто порасспросить домового хочет, как там ему, на новом месте? Бессонница, одним словом. Лесное страдание, горе буковое… Смотрит шишига на зелёную звёздочку – чьё-то окно. За окном под зелёным абажуром сидят люди. И чай пьют. Как-то им? Не холодно? Уютно? Не протекает ли крыша? Не обижают ли соседи? Поспела ли на огороде картошка? Любят ли хозяев коты? Любят ли хозяева свой дом? Ну, раз засиживаются допоздна на кухне, вроде как любят… Носят ли им добрые письма почтальоны?
Поделиться книгой: