Помоги проекту - поделись книгой:
— Тайняк! — прохрипел он.
Я подбежал. Он поднял руки:
— Нет! Нет! Не так близко, слишком близко нехорошо, не надо… Пой, тайняк! Пой! Пой, что думаешь!!! — крикнул он вдруг.
Я понял: зная, что повсюду караулит измена, многоопытный старец приказывал мне вслух напевать мои мысли, чтобы я ничего не мог от него утаить.
— Какой необычный метод! — затянул я первое, что пришло мне на ум, а дальше уже пошло. Он показал глазами на боковой ящик письменного стола, я выдвинул его с пением на устах, там было полно баночек и флакончиков, в нос ударил одуряющий запах старинной аптеки. Теперь старец дышал несколько тише, а я напевал лихо, суетясь возле стола; его глаза осторожно, даже опасливо провожали один за другим флакончики, которые я ставил, по собственному наитию, перед ним. Он велел выровнять их ряд по линейке; вытянувшись в кресле — я слышал потрескиванье высохших его косточек, — подвернул рукав мундира и осторожно, как только мог, стянул перчатки. Когда из-под замши показалась высохшая, пятнистая тыльная сторона ладони, с жилками, горошками и какой-то божьей коровкой, он вдруг отменил пение и шепотом процедил, чтобы я сперва подал ему таблетку из золотистой баночки. Он проглотил таблетку с видимым усилием, долго переворачивая ее немощным языком, затем велел принести стакан с водой и отмерить в него другое лекарство.
— Крепкое, тайняк… — доверительно шепнул он. — Смотри! Не перелей! Не перельешь, а?!
— Никак нет, господин адмирадьер!!! — выпалил я, тронутый таким доверием.
.Старческая ладонь, пятнистая, в бородавках, задрожала сильнее, когда из фиолетового флакончика с притертой пробкой я качал наливать, капля за каплей, сильно пахнущее лекарство.
— Одна… две… три… четыре… — Он считал вместе со мной; на шестнадцати — эта цифра заставила дрогнуть мои пальцы, и все же я не уронил уже висевшую на стеклянном носике следующую каплю — он проскрипел: — Хватит!
Почему при счете «шестнадцать»? Я забеспокоился. Он тоже. Я подал ему стакан.
— Хе-хе… толковый… толковый тайняк… — нервно приговаривал он, — ты, ты… хе-хе… ну, того… того… попробуй… попробуй сперва…
Я отпил лекарство; только выждав с хронометром в дрожащей руке десять минут, он взял стакан. Как-то ему не глоталось — зубы звенели о стекло, я принес другой стакан, он опустил их туда, как белый, разломанный надвое браслет, а затем, с немалым трудом и старанием, проглотил целебную жидкость. Я бережно поддержал его руку — косточки ходили в ней, будто вроссыпь набросанные в кожаный мешочек. Я молился, чтобы ему не стало дурно.
— Господин адмирадьер… — зашептал я, — позвольте изложить мое дело.
Он прикрыл потухшие зрачки веками и, застыв за большим письменным столом, стал потихоньку, очень медленно уменьшаться, как бы западая понемногу внутрь себя. Так, без единого слова, он слушал мои горячечные признания — а его рука между тем, как бы не принимая во всем этом участия, подползла к шее, с усилием отстегнула воротничок, — потом он протянул ее мне, я догадался, что должен стянуть с нее перчатку. Обнаженную, хрупкую, он положил ее на другую руку, с божьей коровкой, негромко, необычайно деликатно закашлял, с тревожным блеском в глазах прислушиваясь к тому, что хрипело у него в груди, а я не переставал говорить, разворачивая перед ним запутанный хоровод своих мук; его старческой слабости уж наверное не могла быть чужда доброжелательность ко всякой иной слабости или, во всяком случае, глубокое ее понимание: как бережно заботился он о бедном своем дыхании, которое, похоже, то и дело отказывалось ему служить… Его лицо, в печеночных отеках и пятнах, такое маленькое по сравнению с восковыми, растопыренными ушами, которые грубый ум, пожалуй, связал бы с каким-то неуклюжим полетом, — как раз своей изношенностью, страдальческим увяданием вызывало во мне почтение, даже жалость, родственную сыновней, а у него еще были наросты — особенно выделялся один, на лысине, подернутый седым пухом и напоминавший большое яйцо. Но все это были рубцы и шрамы, полученные в сраженьях с неумолимым временем, которое, однако ж, произвело его в самое высокое из существующих званий.
Чтобы исповедь моя была свободна от всякого подобострастия, я сел сбоку от стола и рассказывал историю своих ошибок, промахов и поражений так искренне, как никому еще не рассказывал. Он поддакивал мне своим равномерным дыханием, его умиротворяющей регулярностью, брал меня под защиту многозначительным опусканием век, хрупкой улыбкой, проступавшей на его полуоткрытых от напряженного внимания губах. Я уже заканчивал, наклонившись вперед, упираясь в стол, но и эту погрешность против устава он, как видно, прощал мне; преисполненный лучших надежд и вместе с тем до глубины души взволнованный собственными словами, завершая длинную заключительную фразу, я спросил его — и в этом вопросе дрожала страстная просьба:
— Вы мне поможете? Что мне делать, господин адмирадьер?
После длительной паузы, которую я дал ему, чтобы в молчании он мог лучше осознать сказанное, я повторил тише и выразительней:
— Что мне делать?
Я умолк, а он все кивал и кивал головой, как будто и дальше ободряя меня. Лица его, наклоненного вбок (неужели он вбирал в себя стыд ответственности за все безобразия Здания, которые ему приходилось покрывать своим именем?), я не видел — только размеренное миганье маленького пенсне, сооруженного из золотой проволоки, необычайно тонкой, чтобы не обременять его столь утомленную и столь полезную еще старость.
Сдерживая дыханье, я придвинулся к нему еще ближе — и испугался. Он спал. Спал все это время, сладко дремал — как видно, отмеренное мною лекарство хорошо на него подействовало — и попыхивал, будто в горле у него ходил маленький клапан. Мое молчание совсем его убаюкало; он тихо свистнул, осекся, словно бы испугавшись, но тут же возобновил посвистыванье и перегуды, и так, осторожно, но решительно попыхивая, все бравурней настраивал сон, все смелей в нем осваивался — среди глухих шорохов чащи слышалось эхо давних охот, звук охотничьих рогов, храп, рык; порой раздавался выстрел, несомый ветром, приглушенный, далекий, и снова все замирало на время, — наконец он нарушил тишину, чтобы оттрубить свой ловецкий трофей; тем временем я привстал, перегнулся через стол, чтобы смахнуть со старца жучка, божью коровку, севшую на ладонь и отвлекавшую мое внимание, — но это была не коровка…
Тут я и пригляделся к нему поближе: синяки, похожие на ночных мотыльков, шишкообразные наросты, рой бородавок, пухлых и сухих, плоских, — у иных даже были какие-то петушиные гребешки; волоски в ушах и другие, пожестче, в носу — молодцеватая поросль, так не вязавшаяся со старческой деликатностью, такая нахальная…
Я еще прежде заметил, сколь важной опорой .служил ему мундир: опрометчиво его расстегнув, он расшатал скрепы своей персоны. Вблизи было еще хуже… Недаром он требовал отдаления, дистанции! Там — невинные свисты, сопенье, горловой клапан, а здесь — окраинное разрастанье без удержу, без числа, молчком, тишком, попахивающее подрывной какой-то работой. Неужто это было сумасшествие кожи, ее мечтанья о позднем ренессансе? Самородное творчество поверх обызвествляющихся вен? Да нет же! Скорее — мятеж, паника на окраинах организма, попытка уйти, ускользнуть, искусно утаиваемое бегство во все стороны сразу, — иначе отчего же тайно разрастались бородавки, вытягивались наросты и ногти, желая во что бы то ни стало уйти подальше от одряхлевшей материнской почвы? Ради чего? Чтобы на свой страх и риск, врассыпную, избежать неизбежного?
Хорошенькая история! Адмирадьер — и самочинные выходки, рассчитанные на тайное продолжение во времени, на размножение в бородавках, плоских и пошлых!
Я задумался. Старец — это было очевидно — не мог мне помочь. Он и сам нуждался в помощи. Однако, если он не мог указать мне выход, дать знак — быть может, дело обстояло иначе? Уж не был ли он посланием? Уж не им ли самим подавали мне знак?
Немало удивленный этой мыслью, я еще раз, теперь уже по-настоящему поднявшись со стула, тщательно осмотрел старца.
И точно — бугорками, жировичками, комочками дикого мяса он выходил за пределы приличия, потаенно и обильно плодоносил, обородавливался, множился, расцвечивался необычными пятнышками, роговел мелкой россыпью, онасекомливался — мясистое тавро под глазом обманно розовело, прикидываясь, будто это светает заря новых сил… Скандал! Стыд!
Дерзкие, самозванческие претензии, авантюрные поиски нового облика, новых, неизвестных доселе форм, терпели крах из-за недостатка фантазии, оборачивались полным бесплодием, постыдной картофелеватостью, шишковатостью: тут — плагиат растительных форм, что-то грибное, там — что-то взято от птицы домашней, — по правде, это следовало бы назвать кражей.
Мало того! Это был уход с постов — дезертирство — измена!!! Дух спирало от этого нерассуждающего напора, маниакального упрямства, карликового урожая, утучненного смертным потом старца! Я созерцал — о позор! — наглое глумление над будущими останками, столь почтенными, столь заслуженными!
Мог ли я еще сомневаться? Это была не аллюзия, не осторожный намек, но краткий и мерзкий ответ на мои объяснения, на попытку выйти сухим из воды — под издевательский аккомпанемент посвистыванья да чмоканья клапана…
Я сел — раздавленный. Что толку теперь выяснять, кто говорил: он — самим собой, или те — им, ведь это было одно и то'же. Начальник воплощал в себе Здание, Здание — начальника. Какая виртуозность, какая адская точность, которая даже близость кончины, ее предвестия обращала в букву делопроизводства, литеру права!
Но я уже не в силах был удивляться, к тому же, приходя в себя, стал понимать, что, вопреки первому впечатлению, до окончательной разгадки еще далеко. Да, конечно, мне дали понять, что им известны мои грешки, уловки, самозванческие выходки и даже мысли об измене, но адмирадьер выразил это тем, что закрыл глаза, засыпая, и сигнал, зашифрованный в нем, был скорее отсрочкой, чем окончательным, отлучением, — он гласил, что мое время еще не пришло.
Глупец — я думал, что либо разрублю этот гордиев узел, либо удавлюсь им; либо стану чистым как снег, либо приговоренным, как будто моим уделом мог быть только памятник, воздвигнутый перед этим или же перед тем Зданием… Ах, если бы в следующую минуту сюда могли ворваться стражники, чтобы схватить меня, засадить, запереть, определить! Но я слишком хорошо знал; никто не придет; заковывание в кандалы — было бы анахронизмом… А они, в свою очередь, знали, что я не останусь рядом со спящим старцем, но, прочитав то, что он собою гласил, поплетусь, как пес с перебитой лапой, в дальнейшее странствие…
Гнев начал меня разбирать. Я встал. Сперва медленно, потом все торопливее расхаживал по великолепному ковру. Адмирадьер, съежившийся в глубине кресла, столь непохожий на свои бравые изображения, властно взиравшие со всех стен сразу, совсем не мешал мне. Я водил глазами вокруг, по-воровски перескакивая от роскошной мебели к парче, портьерам, портретам, пока наконец не уперся в стол. Я все еще был непонятно кем. Заслуг никаких, да и провинности мизерные, слабая тень какой-то вины, ах, приковать бы к себе внимание, вознестись высоко или рухнуть ужасно, победить поражением, преступлением страшным, немыслимым…
Я медленно подошел к комоду. Он был просто усеян замками. Зев из черного дерева, должно быть, скрывал в себе бумаги самые тайные, величайшей секретности… Я встал на колени перед ящиками, взялся за медную ручку и тихо потянул. Уйма картонных коробочек, стянутых резинками… стопки бумажных листков… «три раза в день по чайной ложке»… Я взял бронированную шкатулку — она загромыхала таблетками. Второй ящик — то же самое. Здесь старец держал лекарства. Не положил ли он перед тем на стоя что-то звякнувшее металлом? Ну да! Связка ключей. Я уже примерялся к замкам, елозя по полу на коленях, сунул голову в темноту — уж этого они не предвидели! Они не могли предположить во мне такого коварства, способности подло перетряхивать тайники в двух шагах от усыпленного командующего! «Как же низко я опускаюсь, — проносилось у меня в голове, — глубоко, бесповоротно, расстрельно, теперь уж не выпутаться»; дрожащими пальцами я извлекал из темноты коробочку за коробочкой, пакеты, перевязанные шпагатом, разрывал упаковку, бумага предательски шелестела. Ладно, пускай! — но какое разочарование! Снова бутылочки, флакончики, баночки с целебными мазями, успокаивающие капли, повязки, перевязи, супинаторы, грыжевые бандажи, груды облаток, порошки, от которых щекотало в носу, подушечки, булавочки, вата, жестяная банка, полная пипеток, а загадочное поблескиванье в самой глубине оказалось кружкой для клизмы. Как же так — ничего?! Ничего больше?! Не может быть! Камуфляж! Камуфляж!!! Я бросался на очередные ящики, как тигр, вынюхивающий добычу, обстукивал деревянные планки — а! измена! одна поддалась!!! С замирающим сердцем услышал я треск тайной пружины. Там, внутри, в замаскированном ящичке — шапочка желудя, палочка, камушек в крапинку, засушенный листик и — наконец-то! — запечатанная пачечка. Меня встревожило, что не пачка, а пачечка, но я разорвал бумагу. Посыпались цветные наклейки, вроде тех, что на шоколаде. Что еще? Что там еще? Ничего…
Я стал разглядывать их, сидя на корточках, под размеренное посвистыванье старца. Животные: осел, зебра, буйвол, павиан, гиена и какое-то яичко. Что значит — осел? Что, дескать… осел? Не может быть… Ну, а слон? Неуклюжий, толстокожий. Гиена? Гиена паразитирует, падаль, труп, несостоявшийся труп, пустыня, старцев останки — возможно ли? А павиан? Павиан — обезьяна, обезьяна изображает других, шутовски обезьянничает, ну, конечно! А значит, и этого… и этого они ожидали? И, зная, что я, несмотря ни на что, ворвусь, — подложили. Но яйцо? Что означало яйцо?
Я перевернул наклейку. Ах! Кукушки! Кукушечье яйцо — козни, измена, обман! Так, значит, что? Так что же? Накинуться? Убить? Но как, в присутствии этих бутылочек, палочек, удавить беззащитного старца? И что с бородавками? А впрочем…
— Пи-пи… — вырвалось у него из-под носа, он зафырчал, застонал и поправил дело поистине соловьиной трелью, словно сидела в нем какая-то птаха, старческая, крохотная…
Это был конец. Тишком, как попало, я побросал все коробки и бумаги в ящики, отряхнул колени и, шагнув через лужу разлитых пахучих лекарств, уселся на стуле — не для того чтобы обдумать, что делать дальше; просто я был в отчаянье, внезапно лишился сил.
VII
Не знаю, долго ли я так сидел; старец в расстегнутом мундире иногда шевелился во сне, но это не нарушало моего оцепенения. Много раз я вставал и шел к Эрмсу, но только в мечтах — на самом деле я не двинулся с места. А может, подумалось мне, сидеть так и дальше, просто сидеть, в конце концов что-нибудь им придемся со мною сделать… но, вспомнив о долгих, кошмарных часах высиживания в приемной, я понял, что они меня не тронут.
В спешке, словно дело не терпело отсрочки, я собрал бумаги и пошел к Эрмсу. Он сидел за столом, делая пометки в документах; левой рукой, не глядя, неуклюже помешивал чай. Он поднял на меня голубые глаза — было в них что-то неугомонное, они весело вспыхнули, между тем как губы еще кончали чтение; казалось, его радует все без разбора, совсем как молодого пса… пса… пес — неужели поэтому, таким образом? — но он прервал мою мысль, воскликнув:
— Вы?! Только теперь?! Ну, а я-то подумал уже, что вы исчезли! Так пропасть! Куда вы вдруг подевались?!
— Я был у адмирадьера, — буркнул я, садясь напротив него. Я не хотел этим сказать ничего особенного, но он, как видно, понял меня превратно и наклонил голову с оттенком шутливого почтения.
— Нет, посмотрите, — сказал он с удовлетворением, — посмотрите только. Значит, вы не теряли времени. Я должен был этого ожидать.
— Нет, господин майор, нет! — я почти кричал, вставая со стула. — Не надо об этом!
— О чем? — перебил он удивленно, но я не дал ему докончить. Во мне открылись переполнившиеся шлюзы, я говорил быстро, не очень отчетливо, без всяких пауз, — о первых своих шагах в Здании, о главнокомандующем и его проводочках, о подозрениях, которые уже тогда зарождались во мне, хотя я об этом не знал, и которые подобно незримым микробам отравляли последующие мои действия; о том, как я взлелеял это в себе, сделал своим предназначением, и как уже готов был принять кошмарное обличье, столько же раздутое страхом, сколько навязанное обстоятельствами, обличье невинно обвиненного, смертника без страха и упрека, но и в этом мне отказали, предоставив меня самому себе — и только себе! — разумеется, лишь по видимости; и как от одной двери к другой таскался я со всей этой, никому не нужной бессмыслицей…
Я говорил уже так долго, что эго должно было к чему-то привести, однако ни к чему не приводило. «Я, мной, меня, мне» — ходил я по кругу, чувствуя, как плоски мои подчеркиванья, — чего-то тут не хватало, слишком все это не вязалось между собой; наконец в озарении, которое было дано, пожалуй, раньше языку, чем мыслям, явно не поспевавшим за ним, я вдался в общий разбор дела: если уж я должен на что-то сгодится — неважно, на что, ведь я ни на что не надеюсь и не рассчитываю, — то стоит ли до такой степени пренебрегать мною? Что выиграет Здание, если я рассыплюсь, растекусь лужей? Какая ему от этого польза? — никакой! — так зачем же все это, не пора ли и впрямь вручить, то есть вернуть мне инструкцию, ознакомить с Миссией в целом, какова бы она ни была, а я, со своей стороны, обещаю: буду стараться честно, посильно, выбиваясь из сил, ручаясь…
Увы, эта речь, хаотичная вначале, не стала лучше к концу, и я, задыхающийся, разбитый, неожиданно, на полуслове, умолк — под сконфуженными голубыми глазами Эрмса, который медленно их опустил, помешал чай, поиграл — слишком долго — ложечкой, не зная, что с ней делать, — да он же стыдился, просто стыдился за меня!
— Честное слово, не знаю, — начал он мягко, сердечно, хотя в последовавших за этим словах послышались нотки сдерживаемой суровости, — не знаю, как с вами быть. Так… так себя обвинять… такие, знаете ли, выходки… перетряхи-ванье лекарств… мне прямо неловко… но ведь это нонсенс! Абсурд!!! Вы вообразили себе Бог весть что! — распалялся он, а сквозь эту запальчивость уже просвечивало его необоримое, добродушное настроение.
Но я, твердо решив, что больше не дам сбить себя с толку, быстро заговорил:
— А инструкция? Почему вы мне ее не разъяснили? Прандтль вообще не желал о ней разговаривать! Впрочем… впрочем, ее у меня украли и…
— Что вы такое рассказываете?!
— Я не говорю, что он сам — там у него офицер такой толстый, — он не мог об этом не знать, я уверен!
— Уверен! Ничего себе! А доказательства?! Доказательства у вас есть?!
— Нет, — признался я, но тут же бросился снова в атаку: — Итак, если вы искренни и желаете мне добра — да! — ответьте мне сразу же, что в ней было, я ни слова не знаю, не имею понятия, что там было… ни единого слова!!
И смотрел на него в упор, чтобы он не мог опустить или отвести глаза, а он смотрел на меня, смотрел, губы у него вздулись, предательски задрожали, и вдруг он громко расхохотался.
— Так вот в чем дело?! Дорогой мой! Инструкция… Но я же ее не помню! Чего уж там… не буду втирать вам очки —я просто не помню, и все тут — вон их у меня сколько, взгляните! — и, словно забавляясь, он стал взметать со стола залежи скрепленных листов бумаги, тряс ими в воздухе, мял в руках, не переставая говорить: — Вы бы сумели все это запомнить? Все-все? Ну, скажите сами… по совести…
— Нет! — сказал я тихо, но твердо. — Я вам не верю! Так вы утверждаете, что ничего не помните? Ни единого слова? Даже в общих чертах? Ничего? Ну, так… я… вам… не верю!!
Бросив ему это в глаза, я умолк, испуганный, не дыша, ведь это был последний человек, на которого я все еще, сам не знаю почему и как, рассчитывал до конца. Если бы он под моим нажимом признался, что действует по приказу свыше, что я имею дело не с ним, Эрмсом, светловолосым Пареньком с добрыми глазами, но с некой частью Здания, — тогда да, тогда мне оставалась только верхняя ванная…
Эрмс довольно долго молчал. Потер лоб рукой, почесал за ухом, вздохнул.
— Вы потеряли инструкцию, — сказал он наконец, — ну, да. Конечно, это кое-что значит. Дисциплинарное дело обеспечено. Хоть и не хотелось бы, придется начать расследование. Но это все ничего, если, — он быстро взглянул на меня, — вы не выходили из Здания. Вы ведь не выходили, а?
— Нет.
— Слава Богу! — он облегченно вздохнул. — Тоща это будет скорее формальность. Мы уладим это потом. Что же до ваших последних слов, то — я их не слышал, вот что я вам скажу. Было бы очень печально, если бы каждый нервный срыв ценного работника задевал… мог бы меня задеть. Это было бы мне плохой аттестацией — значит, я зря занимаю это место! — стукнул он кулаком по столу. — Вы не верите в мое дружелюбие. И в самом деле — чего ради мне вас любить? За что? Мы почти незнакомы, и вообще… — Он развел руками. — Но это не так. Внимательно следите за тем, что я скажу: я не только чиновник, отвратительный бюрократ, зарывшийся в эти бумаги, — он врезал по ним кулаком: они заходили волнами, зашелестели. — Я, и это прежде всего, — конечная станция, я — тот порт, из которого наши лучшие люди выходят — туда. Ну, и не мне говорить вам, избранному для Особой Миссии, что их там ждет… Итак, хотя я вас, понятно, не знаю, хотя мы не встречались частным образом, все же я знаю, верю, основываясь на этом избрании (ведь Миссию не поручат кому попало), что вы заслуживаете уважения, доверия, доброжелательности, тем более что не по личным причинам вы будете на неизвестное время этого лишены, мало того' — подвержены смертельным опасностям… Да я был бы последней канальей, если бы, зная все это, не старался по мере сил помочь вам — не только по части профессиональных, служебных обязанностей, но и в любом отношении, в любом вопросе! Вас возмущает, что я не помню содержания инструкции? Может, и справедливо.
Память у меня (независимо от массы дел, которыми я завален) и впрямь никудышная. Но начальники, надо думать, за это на меня не в обиде —.ведь в нашем деле нехорошо помнить слишком много. Допустим, вы отправились с Миссией, а я, совершенно случайно, во сне, по рассеянности, по ошибке, выболтал какую-нибудь подробность, казалось бы, пустяковую, которая, будучи передана по тайным каналам туда, приведет к вашей гибели. Гибели, вы понимаете?! Так не лучше ли, чтобы я, вместо того чтобы неустанно следить за собой (что я и так делаю), и в самом деле раз навсегда обо всем забыл?! Ведь, вы уж простите, не каждый в конце концов теряет столь важную, столь первостепенную вещь, как инструкция, и вряд ли можно требовать, чтобы я заранее готовился к этому… Итак, прошу на меня не обижаться. Дисциплинарное расследование мы начнем; это само по себе, а вам надо прежде всего избавиться от необоснованных подозрений…
— Хорошо, — сказал я, — я вас понимаю. Во всяком случае, стараюсь понять. Но что же с инструкцией? Ведь где-то должны быть оригиналы!
— Безусловно! — ответил он, привычным жестом отбрасывая со лба светлые пряди. — Безусловно, они существуют — в сейфе у главнокомандующего. Но чтобы до них добраться, нужно специальное разрешение — вам, надеюсь, понятно. На месте этого уладить нельзя. Долго ждать не придется, — поспешно добавил он, словно желая рассеять мою тревогу.
— А это мне можно оставить — то есть вручить вам? — спросил я, кладя на стол папку, которую вытащил из своих бумаг.
— Что это?
— Я же вам говорил. Папка, которую мне подложили.
— Вы опять за свое! — Он покачал головой. — Кто знает, — пробормотал он себе под нос, — не должен ли я направить вас в Медицинский отдел…
С этими словами он развязал тесемки и бросил взгляд на оба лежавшие сверху, сшитые белой ниткой листа. С минуту он разглядывал их с особым выражением на лице.
— Пфи… пфи… — фыркнул он и поднял на меня светлые глаза. — Вы разрешите мне на минутку выйти? Буквально на четверть минуты…
Я не стал возражать, тем более что он забирал компрометирующий меня документ. Он вышел в соседнюю комнату, даже не закрыв дверь; я слышал, как он двигает стул, затем наступила тишина, нарушаемая лишь еле слышным поскрипываньем. Я встал и медленно подошел к приоткрытой двери.
Эрмс сидел спиной ко мне, за маленьким письменным столом, на котором горела настольная лампа, и с величайшей сосредоточенностью водил карандашом по чистому листу, срисовывая с моего листа, лежавшего тут же, план Здания. Не веря своим глазам, я переступил через порог. Пол заскрипел. Эрмс обернулся, увидел меня в дверях — и дрожь, пробежавшая по его лицу, разлилась в добродушную улыбку.
— Готово, — сказал он, вставая. — Я не хотел показаться невежливым и делать что-то при вас — вот почему…
Срисованный план он с какой-то показной небрежностью бросил на стол; скользнув по гладкой столешнице, тот застыл на самом ее конце, свешиваясь над полом; Эрмс направился ко мне с оригиналом в руках.
— Но ведь это должно было остаться у вас, — пробормотал я, все еще не зная, как понимать увиденное.
— А что бы я с этой находкой делал? Сдайте ее в Секцию поступлений Журнала входящей и исходящей корреспонденции — все равно вам туда идти, чтобы запротоколировать утерю инструкции. Если бы не требовалось ваше присутствие, я, конечно, все уладил бы сам…
Мы вернулись в кабинет и уселись друг против друга.
— А что же с оригиналом инструкции? Мне теперь ждать окончания дисциплинарного расследования? — заговорил я первым и, не дожидаясь ответа, тем же самым тоном, неожиданно для себя, добавил: — Зачем вы срисовывали план?
— Срисовывал? — Эрмс тряхнул головой, улыбаясь. — Вам почудилось. Я хотел проверить его подлинность, сравнив с настоящим. А то, знаете, кружит Масса фальшивок…
«Неправда! Я хорошо видел! Вы срисовывали!» — хотел я крикнуть, но произнес лишь:
— Ах, вот как? И что — подлинный?
— Собственно, я не должен этого говорить, ну да уж ладно… — он с плутовской улыбочкой перегнулся через стол. — Есть подлинные фрагменты, но второе и третье крылья не сходятся… только держите это, пожалуйста, при себе, ладно?
— Ну конечно! — ответил я, собираясь уже уйти, как вдруг вспомнил, что он обещал мне обеденные талоны.
Он начал искать их, быстро похлопывая себя по карманам и отпуская язвительные замечания по собственному адресу.
— Куда же я их, черт побери… Что за голова, что за голова! — повторял он тихо и яростно, выбрасывая из карманов на стол всякие мелочи; я заметил, что и у него был маленький — должно быть, с пляжа — камушек в крапинку…
Я стоял, держась за спинку стула, и смотрел на него. Правду он говорил или нет? Но я же видел своими глазами: он не сравнивал мой план с другим, а срисовывал. В этом я мог поклясться! Что я должен был о нем думать? Почему он копировал тайный план?
Начальник Отдела инструкций, который одновременно работает на… Глупость! Чепуха! Я и так слишком уж часто выходил за границы разумной подозрительности: разве не соприкасалась с душевным расстройством комедия, которую я сыграл перед самим собой у адмирадьера, приняв обычный сон старца после трудов праведных, старческие уродства, наконец, шоколадные обертки — за протянутые ко мне лапы всеведущей сверх всякого вероятия мафии? Но ведь он действительно срисовывал план, который, как он сам же сказал, не имел с его Отделом ничего общего, который он был не вправе даже взять у меня… Но тогда почему он не-закрыл дверь? Неужели, выдавая себя в мои руки, он был так уверен, что я не пойму, в чем дело, что с моей стороны ему ничего не грозит, что я такой уж наивный глупец? Это было бы рискованно, разве что…
«Разве что он принимает меня за сообщника», — проговорило что-то чужим голосом в моей голове; я даже вздрогнул, испугавшись, что он услышит, — но он с возгласом облегчения наконец отыскал в одном из отделений бумажника вчетверо сложенные обеденные талоны.
— Вот, пожалуйста! — он подал их мне через стол. — Итак, теперь вы пойдете в тысяча сто шестнадцатую — это секция Поступлений, — вручите им бумаги и тут же дадите показания для протокола; а я тут позвоню, предупрежу их, только идите, пожалуйста, не сворачивая, а то снова потеряетесь по дороге, — говорил он с улыбкой, провожая меня до дверей, безучастного, до такой степени ошеломленного мыслями, которые просто разрывали мне череп, что я не успел пробормотать хотя бы слово на прощание. Я уже шел по коридору, когда он высунул голову в дверь и крикнул мне вслед:
— Загляните потом ко мне!
Я шел дальше. Если бы он принимал меня за сообщника… он не боялся бы, что я его выдам. Я не разбирался в механизмах разведки, но знал, что агенты, действующие на чужой территории, как правило, не знают друг друга; тем самым вероятность массового провала, разоблачения всей сети сводится к минимуму. Имея доступ к моему делу, Эрмс мог — на основании собранного против меня материала — считать меня именно таким агентом, хотя, по изложенным выше соображениям, не спешил сам снимать маску. Только одно не сходилось у меня в этом расчете: будь он и вправду посланцем врага, агентом, внедренным на высокий пост первого инструктажного офицера, он бы предостерег меня, считая своим, независимо действующим соратником, а не вводил в заблуждение, в замешательство…
— Ба! — Я внезапно остановился, так глубоко уйдя в размышления, что едва различал два ряда дверей, белеющих в уходящем вдаль коридоре. Да так ли уж это очевидно? Разве существует какая-либо солидарность агентов, в большинстве своем платных наемников, и разве Эрмс не пожертвовал бы мною без колебаний, даже узнав во мне борца за то же самое дело, если бы это могло обещать ему личный успех или хотя бы шажок вперед в выполнении задания, которому он себя посвятил?
А значит, это было возможно. Что мне оставалось делать? К кому идти? Куда обращаться? Я вдруг почувствовал пустоту в руках: я забыл у Эрмса бумаги и книгу. Ага, неплохой предлог. Я быстро повернул обратно. Приближаясь к его Отделу, постарался принять самый рассеянный и независимый вид, прошел через приемную и без стука открыл дверь.
Напрягай я воображение сто лет, все равно бы не угадал, на чем его поймаю!
Он удобно расселся на отодвинутом назад стуле, болтая ногами в воздухе, и, отбивая такт ложечкой по стакану, — пел! Как видно, он был очень доволен! «Должно быть, этот план ему пригодится!» — промелькнуло у меня в голове. Эрмс оборвал пение на полуслоге и, ничуть не смешавшись, со смехом заговорил:
— Вот вы меня и поймали! Что тут скажешь?! Я бездельничал — факт! Человек старается как может, чтобы бумаги его не слопали! Вы за книжкой — так ведь? Пожалуйста — она лежит там… я просто вам удивляюсь — даже ожидая в приемной… того… самообразование… о, тут еще и бумаги, — встав, он подал мне то и другое.
Я поблагодарил кивком головы и уже направлялся к двери, как вдруг, полуобернувшись, глядя на него через плечо, бросил:
— А скажите-ка мне…
Поделиться книгой: