Помоги проекту - поделись книгой:
Какие из этого происходят выгоды, я полагаю, твоему благоразумию ясно видно. Во-первых, соблюдешь честь семейства, утаив любовь, которая если станет явной, то на ваше бесславие; родственнице своей сохранишь жизнь, а Менелаю сбережешь жену — ведь не столько ему вреда, что на одну ночь она будет моею при общем неведении, как если на глазах всего народа лишится он ее, за мною последовавшей. Римского сенатора супруга, Эппия, за гладиатором следом в Фарос, к Нилу пошла и к Лага стенам знаменитым{76}. Если же Лукреция решит последовать за мною, знатным и могущественным, — какой позор вашему дому! какое народу посмешище! и не только ваше, но всего города бесславие. Возможно, кто-нибудь скажет: лучше истребить железом или извести ядом женщину, чем позволить ей такое. Но горе тому, кто оскверняется человеческой кровью или большим преступлением отмщает меньшее!
Не увеличивать следует зло, но умалять; из двух благ нам надлежит выбирать лучшее, а между злом и благом — благо, но из двух зол — то, что меньше.
Всякий путь полон опасностей, но тот, что я указываю, менее опасен: на нем ты не только о своей родне позаботишься, но и мне поможешь, почти обезумевшему при виде того, как из-за меня терзается Лукреция. Лучше бы мне познать ее ненависть, чем тебя просить!.. Но мы здесь, дело пришло к тому, что если твое искусство, твое попечение, твое остроумие не управят наш челн, не останется надежды на спасение. Помоги же ей и мне и сбереги твой дом от позора; не думай, что я неблагодарный. Ты знаешь, как много я могу у императора: что ни попросишь, все выполню. А всего прежде обещаю и даю тебе слово, что ты станешь пфальцграфом и все твое потомство будет обладать этим титулом. Лукрецию и себя, и нашу любовь, и славу нашу, и честь твоего рода я предаю тебе и твоей верности препоручаю{77}: ты судья, все от тебя зависит. Решай же, что сделаешь: ты и спасти можешь все, и погубить».
Улыбнулся, слыша это, Пандал и, немного помедлив, ответил: «Знаю я об этом, Эвриал; лучше бы так не случилось! Но дело, как ты сказал, дошло до того, что надобно мне сделать, как ты велишь, коли я не хочу, чтобы наш род был удручен бесчестьем и вышел великий позор. Пылает эта женщина, как ты сказал, и не властна над собою, и если я не помогу, пронзит себя железом или бросится из окна; уж ни о жизни, ни о чести нет ей заботы.
Она сама открыла мне свою страсть. Я противился, попрекал, силился унять ее огонь и ни в чем
Надобно исцелить этот недуг, и нет другого лекарства, лишь тобою указанное.
«Но все же, — отвечает Эвриал, — я очень тебе благодарен и добьюсь, чтобы тебя сделали графом, как я сказал, если ты не пренебрежешь этим саном». — «Не пренебрегу, — говорит Пандал, — но не хочу, чтобы он происходил отсюда: если он мне достанется, пусть достанется даром; я ничего не стану делать во исполнение условий. Если бы я мог доставить тебя к Лукреции без твоего ведома, сделал бы это со всею охотою. Прощай». — «Прощай и ты, — отвечает Эвриал. — Когда обдумаешь это, возьмись, измысли, изобрети, сделай так, чтобы мы были вместе». — «Не нахвалишься», — говорит Пандал и уходит, веселясь, что добился благосклонности столь великого человека и получил надежду сделаться графом, какового сана он тем сильнее жаждал, чем меньше выказывал свое желание. Ведь некоторые мужчины подобны женщинам, которые чем больше хотят, тем больше говорят о своем нежелании. Он добился мзды за сводничество: ею потомки смогут показать и графство, и золотую буллу знатности{80}. Много степеней в благородстве, дорогой Мариано, и если примешься исследовать происхождение любого, то, по моему суждению, или никакого благородства не сыщешь, или едва немногих без преступления в истоке. Ведь когда мы видим, что благородными зовут тех, кто изобилует богатствами, меж тем как богатство редко сопутствует добродетели, кто не увидит, сколь низмен исток благородства? Того обогатило ростовщичество, этого — грабеж, другого — измена; тот нажился на ядах, этот — на лести, иному прелюбодеяние дает прибыль, кому-то обман помогает; те извлекают доход из жены, эти — из детей, многим содействуют убийства; редко кто собирает богатства праведно. Не свяжешь свой сноп, пока не сожнешь каждый колосок. Собирают люди великие богатства и не допытываются, откуда, но лишь сколько. Ко всем этот стих подходит: «Взял ты оттуда, не спросит никто, но имей непременно»{81}.
А когда наполнится ларь, тут и начинают искать знатности, которая, будучи добыта таким образом, есть лишь награда за беззакония. Предки мои считались благородными, но я не хочу льстить себе и не думаю, что мои пращуры лучше других, кого обеляет только древность, затем что их грехи позабылись. По моему мнению, никто не благороден, кроме поклонника добродетели. Я не изумляюсь золотым платьям, коням, псам, вереницам слуг, пышным застольям, мраморным зданьям, виллам, угодьям, рыбным садкам, полномочьям, дубравам. Все это и глупец способен нажить, но если кто назовет его благородным, сам окажется глупцом. Нашего Пандала сводничество сделало благородным.
Через несколько дней в деревне поднялась ссора между Менелаевыми крестьянами, были убиты иные, кто слишком напился, и Менелаю надобно было ехать, чтобы уладить дело. Тогда Лукреция говорит: «Милый супруг, ты человек крупный и не слишком сильный; бег твоих коней тебя изнуряет; почему бы не одолжиться у кого-нибудь лошадью поспокойней?» Когда же тот задумался, где бы взять такую, Пандал говорит: «У Эвриала, если не ошибаюсь, есть отличная лошадь, и он тебе охотно ее уступит, если хочешь, чтобы я его попросил». — «Попроси», — отвечает Менелай. Эвриал, услышав просьбу, велел тотчас привести коня и, восприняв это как знаменье своей радости, сказал сам себе: «Ты сядешь на моего коня, Менелай, а я жену твою оседлаю».
Решили так, что в пятом часу ночи Эвриал должен появиться в переулке и надеяться на лучшее, если услышит поющего Пандала. Уехал Менелай, и небо уже покрыла ночная тьма. Дама в спальне ждала условленного часа. Эвриал был пред дверьми, дожидаясь знака, но не слышал ни пения, ни прокашливания. Уже миновал срок, и Ахат убеждал Эвриала уйти и говорил, что его обманули. Но влюбленный упорствовал, находя то одну, то другую причину остаться.
Пандал не пел, потому что Менелаев брат был дома, обследовал все входы, не окажется ли какого подвоха, и проводил ночь без сна. Пандал говорит ему: «Что, мы нынче так и не пойдем спать?
Я нынче ночью не взвалю на себя эту тяжесть, затем что у меня плечи болят, я совсем разбит и не гожусь таскать тяжести: или сам его поднимай, или брось это дело». — «Эх! ну, и этого довольно», — отвечает Агамемнон и отправляется спать. Туг Эвриал говорит: «Останусь-ка я еще на часок — может, кто-нибудь да отопрет». Ахат же, уставший тратить время, про себя проклял Эвриала, что так долго держит его без сна.
Недолго они ждали: вот сквозь щели завиделась Лукреция со скудной лампадой, а Эвриал приблизился и сказал: «Здравствуй, душа моя{84}, Лукреция!» Но она, испуганная, хотела было бежать, а потом, опамятовавшись, спросила:
«Кто ты?» — «Твой Эвриал, — говорит он: — отопри, моя услада, я здесь уже полночи ради тебя прячусь». Узнала Лукреция его голос, но, боясь обмана, не решилась отпереть, пока не услышала от него тайное слово, известное лишь им двоим. Тогда с большим усилием она отвела задвижку, но так как двери были заперты на много засовов, кои женская рука не могла отвалить, дверь открылась едва на полфута. «Это мне не помеха», — говорит Эвриал и, вжавшись, правым боком протиснулся и принял женщину в объятья. Ахат остался стеречь снаружи.
Тут Лукреция, то ли от страха великого, то ли от ликования обессилев, оседает, бледнея, у Эвриала в руках, речи лишившись, очи смежив, и по всем признакам кажется мертвою, разве что тепло и биение крови в ней остаются. Эвриал, перепуганный внезапным несчастьем, не знал, что делать, и сказал себе: «Если сейчас уйду, буду повинен смерти, женщину покинув в такой опасности. Но если останусь, явится Агамемнон или другой кто из домашних, и я погиб. Увы, любовь злосчастная, в тебе желчи больше, нежели меда! И полынь тебя не горше. Сколько опасностей ты на меня напустила, скольким смертям обрекла мою голову! Только и оставалось, что на моих руках умертвить эту женщину. Почему ты меня не извела? почему львам меня не бросила? О, сколь желаннее была бы мне смерть на ее лоне, чем ее смерть на моем!» Но любовь победила мужа. Отбросив заботу о своем спасении, он остался с женщиной; и, поднявши безмолвное тело, целуя его, залитый слезами, молвил: «Увы, Лукреция, где ты, средь каких племен? Где твой слух? Почему ты не отвечаешь, почему не внемлешь? Открой глаза, молю, и посмотри на меня; улыбнись мне, как бывало; я здесь, твой Эвриал; твой Эвриал тебя обнимает, душа моя. Что ж не целуешь меня в ответ? Сердце мое, ты умерла или спишь? Где мне искать тебя? Если ты хотела умереть, почему не сказала мне, и я бы умер с тобою?
Если не слышишь, смотри — меч пронзит мне бок, и возьмет двоих одна кончина. О жизнь моя, сладость моя, отрада моя, надежда единственная, неколебимый покой! Так-то я должен лишиться тебя, Лукреция? Открой глаза, подними голову; ты еще не мертва, я вижу: еще в тебе есть тепло, есть дыхание. Что же не заговоришь со мною? Так ты меня привечаешь? к таким утехам зовешь? такую ночь мне даруешь? Поднимись, молю, душа моя, посмотри на твоего Эвриала; здесь я, твой Эвриал». Так говоря, струил он слезы потоком на ее лоб и виски, и ими, как розовой водою, пробужденная, восстала она, точно от глубокого сна, и, узрев своего любовника, воскликнула: «Увы мне, Эвриал, где я? Почему ты не дал мне умереть? Счастливою скончалась бы
За сею беседою идут они в комнату, где проводят такую ночь, какая, мне мнится, была между двух любовников, когда на высоких ладьях увез Парис похищенную Елену. Столь сладкою та ночь была, что молвили оба, что Марсу и Венере не было вместе так хорошо. «Ты мой Ганимед, ты мой Ипполит и мой Диомед», — молвила Лукреция. «Ты моя Поликсена, — отвечал Эвриал, — ты Эмилия{85}, ты сама Венера»; и восхвалял то уста ее, то ланиты, то очи. Подняв покрывало, он увидел тайные красоты, не виденные прежде, и молвил: «Я нахожу больше, чем надеялся. Такою узрел Актеон купающуюся в ключе Диану. Что прекраснее этих членов, что их белее? Я вознагражден за все опасности. Чего не подобало бы ради тебя претерпеть? О дивная грудь, о сосцы, достойные ласки! я ли вас касаюсь, я вами обладаю, вы в моих руках? О изящные члены, о благоухающее тело, подлинно ль ты в моей власти? Лучше бы теперь умереть, пока еще радость эта свежа, пока не случилось какой беды. Душа моя, я обнимаю тебя — или это сон? Вправду ли эта отрада — или она мне в безумии мнится? Нет, не во сне, но подлинно все совершается{86}. О сладкие лобзанья! о любезные объятья! о медовые укусы! Никого нет меня счастливее, никого блаженнее! Но увы, сколь быстротечны часы! Неприязненная ночь, куда ты летишь?.. Стой, Аполлон, останься подольше в преисподней. Что так споро влечешь коней под ярмо? Позволь им еще попастись. Дай мне ночь, какую дал Алкмене. Что так внезапно покидаешь Тифона твоего ложе, Аврора? Если бы ты была столь мила ему, как мне Лукреция, не дал бы он тебе подняться так рано. Никогда ночь не казалась мне столь краткой, хотя я и бывал у британцев и даков». Так Эвриал; но не меньше того молвила Лукреция. Ни лобзанья, ни слова не оставалось без ответа. Прижимался он, прижималась она, и после Венериных игр они не падали, утомленные, но как Антей от земли воздымался, окрепнув, так после сраженья они становились бодрей и сильней. Когда ночь прошла и кудри свои из океана поднимала Аврора, они расстались. И много дней не было им случая встретиться, ибо надзор день ото дня усиливался. Все, однако, одолела любовь и нашла наконец путь к свиданью, коим любовники часто пользовались.
Между тем Цезарь, уже с Евгением примирившийся, решил отправляться в Рим. Узнала об этом Лукреция: чего не узнает любовь, и обмануть возможно ль влюбленных{87}? Итак, Лукреция написала Эвриалу:
«Если бы могла моя душа сердиться на тебя, я бы сейчас гневалась, что ты утаил от меня скорый отъезд{88}. Но любит тебя дух мой больше, чем меня самое, и никакою причиною не сделается тебе враждебным. Увы, сердце мое, почему ты не сказал мне, что Цезарь намерен уезжать? Он готовится в путь, и ты здесь не промедлишь, я знаю: что же, ответь, станет со мною? Что мне делать, злосчастной? где найти покой? Если ты меня покинешь, двух дней не проживу. Ради этого письма, моими слезами залитого, ради твоей десницы и данного мне обещания, если я пред тобою заслужила или была для тебя хоть какою-то отрадой, смилуйся над несчастной любовницей{89}. Не прошу, чтобы ты остался, но забери меня с собою. Вечером я притворюсь, что хочу отправиться в Вифлеем, и возьму с собой одну старуху. Пусть будут там двое или трое из твоих слуг и похитят меня: нетрудно похитить согласную. Не думай, что это для тебя позор; ведь и Приамов сын супругу себе добыл похищеньем. Ты не причинишь обиды моему мужу: он все равно меня потеряет; ведь если ты не уведешь, смерть меня у него отберет. Но не будь так жесток, не оставляй меня умирать, всегда любившую тебя больше себя самой».
На это Эвриал отвечал таким образом:
«Я скрывал это доныне, моя Лукреция, чтобы ты не скорбела чрез меру прежде времени. Я знаю твой нрав; ведаю, что ты мучишь себя безмерно. Император не уходит безвозвратно. По уходе из Города наш путь на родину пройдет здесь. А если император изберет другую дорогу, ты все же увидишь мое возвращение, если буду жив. Пусть вышние запретят мне отчизну и уподобят блуждающему Улиссу, если я сюда не вернусь. Переведи дух, сердце мое, и будь стойкой. Не изводи себя, но живи счастливо. Что до похищения, это было бы мне столь любезно, столь отрадно, и не могло бы быть для меня большей услады, чем обладать тобою непрестанно и наслаждаться по моей охоте. Но должно больше заботиться о твоей чести, чем о моем желании. Верность, которою ты привязана ко мне, требует, чтобы я подал тебе честный совет для твоей пользы. Ты знаешь, что ты весьма знатна и выдана замуж в славное семейство. Ты слывешь и прекраснейшей, и скромнейшей женщиной, и твоя слава не замыкается в Италии, но и Германии, и Паннонии, и Богемии, и всем народам Севера ведомо твое имя. Если же я тебя похищу, то приму бесчестье — этим-то я пренебрегу ради твоей любви, но какой позор ты навлечешь на своих близких, какими скорбями уязвить свою мать! Что начнут о тебе говорить, какие толки выйдут в мир? „Вот Лукреция, что слыла целомудренней жены Брута, добродетельней Пенелопы, — вот она за прелюбодеем следует, забыв о доме, о родителях, о родине! Не Лукреция, но Эппия или же за Ясоном пошедшая Медея“.
Увы, сколь великою печалью для меня было бы слышать, как о тебе говорят такое!.. Ныне любовь наша в тайне и каждый тебя хвалит. Похищение разрушило бы все, и нынешние порицания превзошли бы былую похвалу. Но оставим молву: что если мы не сможем наслаждаться нашей любовью? Я служу Цезарю, он сделал меня человеком влиятельным и богатым; я не могу покинуть его, не уничтожив своего положения, если же я от него уйду, то не смогу содержать тебя подобающим образом. Если же последую за двором, не будет нам покоя: каждый день мы меняем стан; никогда не было у Цезаря такой долгой остановки, как в Сиене, и то по военной нужде. А если я тебя увезу и стану держать в лагере, как публичную женщину, подумай, какое будет и мне, и тебе бесчестье! По этим причинам я прошу тебя, моя Лукреция, оставь эти мысли и прими доброе попечение, не ласкай свою страсть больше, чем себя самое. Другой влюбленный, возможно, убеждал бы иначе и просил бы тебя бежать, чтобы наслаждаться тобою как можно дольше, не заботясь о будущем, лишь бы утолить нынешний недуг. Но тот не может быть истинным влюбленным, кто больше заботится о похоти, чем о добром имени. Я же, моя Лукреция, внушаю то, что благоразумно. Останься здесь, молю тебя, и не сомневайся, что я вернусь. Какое бы дело ни нашлось у Цезаря в Тоскане, я позабочусь, чтобы мне его поручили; я приложу все усилия, чтобы доставить тебе отраду без ущерба. Прощай, живи и люби, и не думай, что мой пламень слабее твоего или что я ухожу отсюда не против воли. Еще раз прощай, моя сладость и яство души моей».
Согласилась с этим женщина и ответила, что подчинится. Через несколько дней Эвриал с императором отправился в Рим и по недолгом пребывании там был схвачен лихорадкой. Несчастен тот, кто, пылая любовью, начинает еще и гореть жаром лихорадки, и, когда его силы почти истощила любовь, делается еле жив, претерпевая тяготы болезни. Благодаря снадобьям медиков дух в нем скорее держался, чем жил.
Цезарь каждый день приходил к нему, утешал как сына и велел врачам приложить все Аполлоновы средства. Но никакое леченье не было действенней письма от Лукреции, из коего он узнал, что она жива и здорова. Это немного ослабило лихорадку и дало Эвриалу подняться на ноги: он присутствовал на императорской коронации и там получил рыцарство и золотую шпору. После того когда Цезарь отправился в Перуджу, он остался в Риме, не вполне еще здоровый, а оттуда вернулся в Сиену, все еще слабый и осунувшийся. Он смог увидеть Лукрецию, но не поговорить с ней. Много писем было между ними переслано, и снова речь шла о бегстве. Три дня пробыл там Эвриал и наконец, видя, что все доступы ему закрыты, объявил возлюбленной о своем отъезде.
Никогда не было в их беседах столь великой сладости, как при расставанье — уныния. Лукреция была в окне, Эвриал ехал по переулку; влажными очами глядел один на другую. Плакал один, плакала другая; оба томились от скорби и чувствовали так, будто кто вырывал им сердце из груди. Если кто не ведает, сколь велика боль при кончине, пусть взглянет на разлуку двух любовников — хотя здесь глубже тоска и мука сильнее. Скорбит дух при смерти, оттого что расстается с возлюбленным телом; но тело по уходе духа не скорбит и не чувствует. А когда две души сцеплены любовью, тем болезненней разлука, чем чувствительней была им отрада. И здесь, подлинно, были не две души, но, как полагает Аристофан между друзьями{90}, одна душа в двух телах. Не отдалялся дух от духа, но одна любовь рассекалась надвое. Сердце разделялось на части: часть души уходила, часть оставалась, и каждое чувство в свой черед разобщалось и оплакивало разлуку с самим собою. Не осталось у влюбленных в лице ни капли крови, и если б не слезы и вздохи, казались бы мертвыми. Кто описать, кто поведать, кто помыслить может их душевную тяготу? лишь тот, кто и сам когда-то познал исступление. Лаодамия, когда удалился от нее Протесилай и ушел к заветным сражениям Илиона, упала без чувств, а узнав о кончине мужа, жить больше не смогла. Дидона финикиянка по роковом отъезде Энея убила себя, и Порция по смерти Брута не захотела жить.
И наша дама, когда Эвриал пропал с ее глаз, упала на землю и, подхваченная слугами, была отнесена на постель, пока не вернется в чувство. Когда же она опамятовалась, то заперла одежды златые и багряные и всякое убранство радости и облеклась в темное платье, и никогда больше не слышали ее пения, никогда не видели ее смеха и ни остротами, ни забавами, ни шутками не могли вернуть её к веселью. Долго пребывая в сем состоянии, она заболела, и так как ее сердца не было с нею и никакого утешения не обреталось ее душе, в объятиях горько рыдающей матери и среди плачущей родни, впустую расточающей утешительные речи, она испустила негодующий дух.
Эвриал же, скрывшись из глаз, которые ему уже не суждено было увидеть{91}, всю дорогу ни с кем не заговорил, держа в мыслях одну Лукрецию и раздумывая, сможет ли он когда-нибудь вернуться. Наконец он приехал к императору, все еще бывшему в Перудже, и потом последовал за ним в Феррару, Мантую, Тренто, Констанцу и Базель, а под конец — в Венгрию и Богемию; но как сам он за императором, так за ним Лукреция следовала в сновиденьях, ни одну ночь не давая ему покоя. Когда же верный любовник узнал о ее кончине, то, пораженный великой печалью, облекся в скорбное платье и не ведал утешения, пока император не женил его на девице из герцогского рода, столь же прекрасной, сколь целомудренной и благоразумной{92}.
Вот тебе, любезный мой Мариано, конец любви, не вымышленной и не счастливой. Если бы те, кто читает эту историю, поучились на чужом опыте с пользой для себя, не стремились бы испить любовную чашу, где много больше горечи, чем меда{93}. Будь здоров.
Поделиться книгой: