Ореховый хлеб

— Не всех. Меня вот не убили, хи-хи… Святые псалмы ласкают ухо и не слышавшего божьего слова дикаря, хи-хи… Они не виноваты, что всевышний так долго не вспомнил о них.

— Не-ет, ты не святой вовсе, — решил наконец крестоносец и натянул тетиву лука. — Слезай, вероотступник, с дерева!

Монах замотал головой.

— Я ближе к богу, чем ты…

Стрела пронзила ему горло, и он свалился с дерева с удивленным и укоризненным выражением, застывшим на его лице.

— Немцы, словно звери, идут по нашему кровавому следу, — сказал утром Монте. — Готовьтесь встретить их… Если вы теперь прозеваете, то боги и вправду постелют вам постель в небесах.

Целый день напролет пруссы строили укрепления, а немцы все не показывались, и Монте позволил воинам вечером улечься поспать. Вождь сам в одиночестве охранял лагерь. Он проезжал на коне между спящими воинами, как бы прощаясь с ними.

Небо было грязно, как земля, и давило своей тяжестью.

Кольтис встал и спросил:

— Ты не спишь, Монте?

— Я ощущаю близость смерти… Сам видишь, какого цвета небо.

— Меня боги тоже призывают… Мы проиграли, Монте.

— Еще нет, еще нет, если б литовцы перестали грызться между собой и подоспели бы теперь… Двенадцатый год дожидаюсь этого чуда…

Ночью Монте услышал пролетающего по лесу всадника и, остановив его копьем, опознал в нем Висгаудаса.

— Твою жену сжег Алепсис, — тяжело дыша, выпалил Висгаудас. — Убей меня, Монте… Я защищал ее, но они избили меня. Я все еще харкаю кровью, Монте.

— За что? За что? — словно во сне повторял Монте.

— Алепсис говорил, что она принесла все беды… Убей, если хочешь. Я уже всего навидался, но она начала рожать, когда ее приносили в жертву богам…

— А-а-а! — закричал Монте. — А-а-а…

— Убей меня. — И Висгаудас подставил ему обнаженную грудь.

— Я не хочу больше никого убивать… Я уже ничего больше не хочу. — Монте соскользнул с коня и упал на траву.

Пруссы окружили Монте, и Висгаудас, в смятении оправдываясь перед всеми, пытался объяснить, что он не виноват.

— Монте, вставай, — сказал Кольтис. — Если боги этого хотели…

— А, боги!.. Я ненавижу ваших богов! — вскричал Монте. — Пусть покажется хоть один, и я разрублю его на части.

Пруссы начали боязливо отступать и с удивлением смотрели, как Монте швырнул свой меч, снял с себя шлем, доспехи, все бросил в кучу и остался полунагой. Потом он посмотрел на небо:

— Погляди, господи, погляди, какой я одинокий и беззащитный… Зачем ты заставляешь человека страдать больше, чем ему положено…

И лицо Катрины, хрупкое, трепетное, до боли знакомые ее плечи, мягкий и влажный взгляд, тепло ее тела и голос, уже издалека ласкающий и успокаивающий, — все это было где-то здесь, рядом, и он невольно протянул руку, но кругом была пустота. И Монте мог теперь только звать ее из далекого, давно умершего прошлого… Вот она сидит в Магдебурге, в конце длинного, белого рождественского стола, и, словно богоматерь, собирающаяся кормить своего младенца, расстегивает платье, обнажая белую, как мел, грудь… Входит Гирхалс (ах да, это же его дом, его стол!) и кладет на стол вилы.

— Это вилы, — говорит он, — так пронзи ими сына Александра… Катрина, богоматерь, родит тебе в пламени ада другого младенца и вскормит его огнем преисподней… Ха-ха, ведь твоя любимая Пруссия — ад кромешный, разве нет, милейший Генрих?

— Нет, нет, мне нечего выбирать.

— Ты мог выбрать, мог… А слово божье все равно восторжествует, хотя бы от твоей Пруссии и от тебя самого, Генрих, остались одни имена… Надо уметь вовремя перейти на сторону сильных и правых, милейший Генрих… Но Пруссия опоздала… И я пришел за твоей головой!

— Нет, Гирхалс! — Монте ищет рукою меч, но меча нет поблизости. — Я ее не отдам!.. Тут все еще живо — и Катрина, и Пруссия… Не только ад, Гирхалс, но и рай, который я ношу в себе.

— Рай! Ха-ха, рай!.. Для могильных червей, Генрих… ха-ха… Генрих Монте…

На рассвете Монте доложили, что приближаются крестоносцы.

— Ну и что? — сказал Монте. — Ну и что?

— Крестоносцы, Монте!

— Знаю, знаю, — пробормотал он, поднимаясь, как на повседневную работу и надевая расколотый шлем.

Во всех магдебургских церквах с самого утра гудел колокольный звон. Пестроцветные торжественные процессии запрудили городские улицы. Неся кресты, хоругви и пестрые знамена ювелиров, башмачников, каменщиков, рыбаков, кожевников и других цехов, звоня в колокольчики, люди распевали «Hosanna in excelsis»[10]. На ратушной площади балаган бродячих актеров показывал на подмостках, как рыцарь ордена крестоносцев деревянным мечом бьет испуганного дикаря прусса, а опьяненная толпа неистовствовала: «Бей последнего прусса! Конец Монте-антихристу!»

Согнанные из деревень пруссы стояли по колени в воде Преголи. Крестоносцы сбросили с коня Алепсиса, перерезали веревки и издевательски окрестили его. Алепсис стоял, опустив голову, без кровинки в лице, и не мог смотреть ни на немцев, ни на пруссов. Потом он спокойно вошел в реку, вода охватила его плечи, голову, какое-то мгновение он еще боролся с желанием вынырнуть, вдохнуть еще один, последний глоток воздуха. Алепсис лежал на дне Преголи, и течение понемногу начало относить его тело в Соленое море. И тогда крестоносцы, уже видавшие виды и прошедшие через огонь и воду и медные трубы, увидели то, чего не видели ни в Палестине, ни на Иерусалимской земле, — они стояли потрясенные и подавленные, не смея даже перекреститься, когда пруссы сдвинулись с места и безмолвно, медленно стали опускаться на дно реки…

На ратушную площадь высыпала шумливая, кипящая толпа. Епископ, которому некогда помог бежать Монте, в сопровождении свиты вышел из собора и, остановившись на пороге, обернулся к свите и следовавшему за ним мальчику в белом плаще с черными крестами:

— Монте отброшен от стен Кенигсберга. Господь услышал наши молитвы и уничтожил антихристов и богохульников. Так пусть же триумф этот достанется вам, воины Христовы. Возрадуйтесь и ликуйте же, получив пальмовую ветвь небесную из щедрых рук творца. Александр, подойди ближе.

— Слушаюсь, святой отец.

— Радуешься ли ты, что злодей Монте повержен в прах?

— Да, отец.

— Сегодня ты принял первое посвящение в Тевтонский орден пресвятой девы Марии. Хотя тебе всего лишь четырнадцать лет, мы верим в твое усердие и преданность богу. Благословляю тебя, сын мой, в сей торжественный час.

Александр преклонил колено, епископ положил руку на его голову.

— А теперь узнай и забудь, что твой подлинный отец — Генрих Монте, злейший враг церкви.

Александр закрыл лицо руками.

— А потому будь же вдвойне послушным и преданным святой церкви, дабы смыть пятно позора, которое оставил тебе твой одержимый дьяволом родитель. И если тебе когда-нибудь придется вступить на землю пруссов, то лишь с крестом и мечом.

Епископ повернулся и начал спускаться вниз, свита последовала за ним; Александр, коленопреклоненный, остался один.

Во всей Европе звонили в колокола, возвещая победу Ордена.

Рыцари появились в ярком свете утреннего солнца, заполнив весь лес, сколько хватает глаз, своими белыми плащами и многоцветными щитами.

Горстка прусских лучников на виду у рыцарей выстроилась в трясине и пустила град стрел. Рыцари вонзили шпоры в бока лошадей и бросились, подобно гончим, учуявшим дичь, на пруссов. Трясина захлюпала под копытами лошадей, и рыцари начали увязать в ней. Лишь незначительная часть их успела отступить и спастись. Пруссы же исчезли, словно сквозь землю провалились. Рыцари, перестроившись, попытались обойти трясину по болотистой равнине. Монте послал людей вперед; подпиленные ими деревья падали, преграждая рыцарям дорогу. Из засады посыпались на них стрелы.

Рыцари напали на укрепленный лагерь еще до полного рассвета. Тогда Монте вывел из засады свой последний резерв. Сражение длилось до обеда, и все, как по уговору, трижды отдыхали и снова брались за оружие. Вскоре не осталось ни одного боеспособного воина, да и Монте сам был весь изранен. И не было уже кому сражаться, на поле боя стонали раненые, пытаясь куда-нибудь уползти через трупы. У Кольтиса был распорот живот. Согнувшись, он разводил костер и сам лег на сложенные сучья в ожидании, когда его охватит пламя.

— Прощай, Монте…

— Так ты оставляешь меня в одиночку сражаться с Орденом?

— Таков уж обычай наших отцов, Монте. Когда пруссу жить становится невмоготу, он жертвует себя богам.

— Но там нету Пруссии, Кольтис.

— Но там нету и Ордена.

Огонь разгорелся, воспламенилась одежда Кольтиса. Он вытащил нож и всадил его по самый черенок себе в грудь.

Монте остался один.

Он брел через лес, а за его спиной, словно налитый кровью глаз, пылал костер.

Дочь Трениоты раскрыла глаза. Было совсем тихо, костер еще горел, и его дым ел глаза. Она обеими руками вытащила стрелу, пробившую кольчугу на ее девичьей груди, и с трудом поднялась. Поймав чьего-то коня, бродившего без хозяина, она догнала Монте.

— Возвращайся домой, — сказал, обернувшись, Монте и тут же прикрикнул на нее: — Домой!.. Они переступят через наши трупы. И тогда настанет ваш черед, литовцев…

Он плашмя ударил ее коня мечом, тот испуганно взвился на дыбы и унес дочку Трениоты.

Где-то вдалеке слышались невнятные чужие голоса. Крестоносцы наступали по кровавым следам Монте.

Под вечер Монте подошел к опушке дубовой рощи. На могучих ветвях дуба жители окрестных деревень развесили разноцветные льняные тряпицы, кости с присохшим к ним мясом, конский волос. У Монте больше не было сил идти, и он лег на землю. Над его головой, вроде легкого флюгера, покачивался рыбий скелет. Монте чувствовал, что смерть где-то тут рядом, в нескольких шагах от него, звери со своим безошибочным чутьем преследуют его по пятам.

— Монте, — сказал он себе, — скоро ты будешь реять над Пруссией как тень высохших рыб…

Он хотел пить и жевал траву, стараясь высосать из нее всю влагу.

Звери приближались, был слышен их вой и скрежет зубов.

— Душа моя, — прошептал Монте, — восстань из мертвых, воскресни еще раз.

Он сделал шаг вперед, едва удерживая в руках нож, навстречу неумолимо приближающемуся апокалипсическому реву.

…И ЕСЛИ Я ВЕРЮ, ЧТО ЖИЗНЬ МОЯ, МОНТЕ, ОКРЕЩЕННОГО ГЕНРИХОМ, И КАЖДОГО ИЗ НАС СТОИЛА ЧЕГО-ТО БОЛЬШЕГО, ЧЕМ ДЕРЖАТЬ ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ ЗВЕРЯ ЗА ГОРЛО, ТО Я ДОЛЖЕН ХОТЬ ЕЩЕ НА МИНУТУ ДОЛЬШЕ УДЕРЖАТЬ ЕГО, ВЫРВАВШЕГОСЯ ИЗ НАШИХ РУК.

ЭТО ИРОНИЧНОЕ И ТРЕПЕТНОЕ СЛОВО

Идет время, все пристальнее всматриваются писатели в минувшие события, многое в них начинает восприниматься глубже и весомее, — отдаляясь, проясняется для нас по-другому. В этом смысле повесть Саулюса Шальтяниса «Дуокишкис» вроде бы и не новое явление в литовской прозе. Она содержит немало реалии, известных по прозе, изображающей послевоенные годы. И в самом деле — что же здесь нового? Что открывает автор? Быт захолустного литовского городка? Запутанные — порой мучительные, порой трагикомические судьбы и взаимоотношения людей, которые живут в памяти многих из нас? Или же прозаик знакомит читателя с новыми, еще ни у кого не встречавшимися персонажами?

…Провинциальный городок Дуокишкис, лежащий вдали от больших городов и шумных магистралей. Вокруг идет вооруженная борьба с врагами новой жизни. Одурманенный ложными идеями, внушенными старой школой и вчерашним днем, старшеклассник Григалюнас, назвавшись Иисусом, уходит в лес, становится главарем антисоветской банды. Пернаравичюс, народный защитник, с оружием в руках выступает против него. В ход событий повести вплетается судьба директора гимназии, трусливою приспособленца Спельскиса и его семьи; возникает фигура батрачки тети Ангели, гнувшей спину в хозяйстве своего родственника, богача Греже; история спасенного ею советского военнопленного, ласково прозванного людьми Йонялисом Ивановым… Страница за страницей, словно в какой-то хронике, раскрываются и события и судьбы людей. Бесславно гибнет Григалюнас — Иисус. Подобный конец ждет и директора гимназия Спельскиса, пытавшегося найти «средний путь». Тетя Ангеля, много пережившая и передумавшая, ценой страдания обретает ясность суждений о родной своей земле, о ее людях, о справедливости и несправедливости. Интересно показаны и судьбы некоторых других, второстепенных персонажей, и весь быт маленького городка, узкий, провинциальный, на который автор взирает как бы издали, со стороны, чутко улавливая горестный комизм ситуаций. Этот быт наполняет страницы повести, вдыхает в нее живую жизнь, передает суровый колорит времени.

Важно отметить тот факт, что к уже не новой для литовской литературы теме обратился писатель нового, молодого поколения. Поколения, которое в разработке ее лишь в малой степени может полагаться на собственный опыт. Впрочем, требовать от писателя точной достоверности, документальности, как от непосредственного свидетеля событий, трудно. Главное, чтобы писатель  з н а л  это время и руководствовался пониманием и правдой  с в о е г о  времени.

В 60-е годы в литовскую литературу пришло новое поколение талантливых прозаиков, рожденное во время войны или в первые послевоенные годы: Р. Гранаускас, братья Диргела, Л. Яцинявичюс, В. Мартинкус, С. Шальтянис, Б. Вилимайте, Р. Шавялис, Р. Климас и другие. Воспитанное на всем известных традициях и новациях литовской прозы, это поколение, однако, принесло с собой собственную тематику, свой образ художественного мышления, даже некоторые самобытные средства выразительности. Ему было присуще стремление заново оценить некоторые, ставшие уже «привычными» истины эпохи и даже, быть может, большая сосредоточенность на человеческих ценностях, нетерпимость к фальши.

Молодые писатели привели в литературу и своего героя. Вначале это был молодой человек чуткого, весьма сложного, а порой и иронического мироощущения, переживающий период возмужания, ищущий свое место в жизни. Примерами такого героя могли бы быть и персонажи первых рассказов и повестей С. Шальтяниса, в особенности герой его повести «Ореховый хлеб» Андрюс Шатас.

«Ореховый хлеб» — это импульсивный и трогательный рассказ о детских и отроческих годах, об обретениях и потерях, которые неизбежны на пути человека. В этой повести, пожалуй, впервые так ярко обнаружил себя зреющий талант Саулюса Шальтяниса, его лирико-драматическое мироощущение, пронизанное светлым юмором, лукавой иронией. Главная тема «Орехового хлеба» — становление личности юного Андрюса Шатаса, его прощание с детством, первые шаги в мире взрослых, нелегкое, а порой даже мучительное познание объективных истиц мира, его борьба за добро и правду. Андрюс Шатас мужает не в безвоздушном пространстве, а в совершенно конкретный период жизни общества. В повести присутствуют реалии исторического периода и отзвуки тогдашних социальных процессов. Изменения в общественной жизни воздействуют как на Андрюса Шатаса, так и на других персонажей — и не только извне, а как бы и изнутри.

Андрюс Шатас ищет подлинные духовные ценности в людях и в окружающей среде. То, что в изображаемый писателем период казалось отжившим, он сопровождает веселой улыбкой, а подчас и хлесткой иронией. По мере того как диалектически развивается общество, зреет, духовно обогащается молодой человек, даже если его постигают утраты. В его душе, очистившись от временных, случайных наслоений, остаются высокие социальные, гуманистические, этические идеалы. Двойственный взгляд автора на человека — поэтический и иронический — еще более подчеркивает диалектику души его героя, выдвигает на первый план то, что в человеке и в самом деле прекрасно и ценно — без помпезности, без фальши. В стилистике «Орехового хлеба» нежное, передающее тончайшие нюансы человеческих чувств слово, мастерски переплетенное с хлестким каламбуром, выражает ту неделимую атмосферу действительности, в которой витают возвышенные душевные порывы и клубится пыль повседневности.

Параллельно с историей возмужания Андрюса Шатаса, похожего на смешного, порой печального мима, готового сражаться за добро, рассказываются истории близких ему людей, со снисходительной улыбкой рисуется быт маленького литовского городка в 50-е годы. Это вереница веселых и трогательных будничных происшествий, которые предстают в повести в виде коротких новелл и в то же время придают ей широту, раздвигая границы читательского познания действительности и одновременно демонстрируя способность молодого автора делать значительные социальные обобщения.

Эпическая сторона повести — картины быта захолустного литовского городка в первые послевоенные годы, влияние больших исторических событий на судьбы людей — дает основание сопоставлять «Ореховый хлеб» с повестью «Дуокишкис», может быть, даже ожидать от писателя целого цикла подобных повестей.

Однако в «Дуокишкисе» действительность и факты истории показаны уже не сквозь призму восприятия ребенка или подростка, они увидены прямо и непосредственно, глазами зрелого человека, писателя. Исторические события в повести как бы выдвигаются на передний план, художественные обобщения становятся шире, значительнее, ирония уже не столь простодушна — порой ее пронизывает мучительная боль.

Пожалуй, наибольший интерес, а в некоторых случаях и противоречивые оценки читателей и критики вызывает принятый С. Шальтянисом способ изображения. Это смех, все степени смеха, от мягкой улыбки до горестной иронии и гротеска. Такая манера присуща и предшествующему творчеству С. Шальтяниса, однако в «Ореховом хлебе» и «Дуокишкисе» она проявилась особенно четко. Возможно, это органическая черта его таланта, хотя по природе своей С. Шальтянис — лирик, унаследовавший традицию лиризма, характерную для литовской литературы, особенно для творчества тех писателей, которые, как и С. Шальтянис, родом из северо-восточной части Литвы — Аукштайтии: А. Баранаускас, А. Вайжгантас, А. Венуолис, Ю. Балтушис. Этот край по праву считается Меккой литовской литературы. Однако в данном случае, видимо, сыграли роль определенные тенденции в литературе последних лет, главным образом в прозе. Ироническое начало усиливается и развивается в творчестве не только С. Шальтяниса, но и в произведениях многих других литовских прозаиков. Это естественная реакция самой литературы на определенную апофеозную приподнятость, на преувеличенную драматизацию — черты, присущие некоторым произведениям литовской прозы последних десятилетий, а также на «роман внутреннего монолога». Литературный процесс, как и все в мире, любит равновесие.

Приходится удивляться (порой даже содрогаться!) тому, как С. Шальтянис безжалостно, словно бы даже легкомысленно лишает события, образы ложноромантического ореола. Его повествование — импровизированное, тяготеющее к аллегории, символам (тут же и развенчиваемым). Он подвергает ироническому осмеянию не только «изгибы» судьбы и бесславный конец директора гимназии Спельскиса (к слову сказать, в ином ракурсе образ этого представителя определенной части старой интеллигенции заслуживал бы не только шаржа). В иронических тонах подается трагедия и самого Григалюнаса — Иисуса, уверовавшего в свою историческую миссию. Чего стоит одна только сцена его смерти в хлеву! Шелуха лжи облетает не только с судьбы человека, но и с идей, которые в определенное время вводили людей в заблуждение, сталкивая их с пути истины, с пути исторической реальности и прогресса. Автор отметает все, что мешает познанию истины, единственной, ясной.

И все-таки что же остается, когда писатель так решительно пускает в ход свою иронию и так усердно скалывает с событий, людей, мифов потускневшую «бронзу»?

Остаются бесконечная доброта человека, твердость его духа, постоянно, иногда даже настойчиво поэтизируемые автором. Вспомним светлый образ батрачки тети Ангели. Горькая судьба избороздила морщинами ее лицо, больше, чем чье-либо другое, но ведь и доброты ей было отпущено больше, чем другим. Образ Ангели становится символом доброты и мужества, а ее раздумья звучат как выражение извечной народной мудрости.

Сквозь ироническое повествование прорывается уже не ироничный, а утверждающий собственные идеалы голос автора. Батрачка Ангеля имеет общие черты с традиционным для литовского фольклора и литературы положительным женским образом. Подобные образы свойственны и литературам других народов. Ангеля в известном смысле олицетворение своих соплеменников, столь многое выстрадавших, но деятельных, живучих, щедро творящих добро. Ведь именно тетя Ангеля, рискуя жизнью, приютила у себя и спасла русского военнопленного, бежавшего из фашистского лагеря смерти. История этих двух людей, рассказанная с волнующей теплотой, обретает в повести принципиально важное звучание.

Эта доброта тети Ангели, эта высокая нота активного гуманизма, очищенного от позы и фальши, таятся в глубине стилистической ткани повести. Отнюдь не одна только ирония, не одна только насмешка слышны здесь. Смешную сторону явления писатель демонстрирует лишь в той мере, в какой это необходимо. У «антидрамы» всегда имеется оборотная сторона — подлинная драма, но она, эта реальная драма или трагедия, всегда рядом, всегда ощущается читателем. Не то что абзац, каждая фраза тут чрезвычайно емка, полна поначалу незаметных внутренних водоворотов.

Не снимая вопроса о вине и невиновности, С. Шальтянис остается верен современным идеям о взаимозависимости человека и истории: по-настоящему достоин звания человека лишь тот, кто выдерживает давление суровых обстоятельств, кто сам включается в борьбу за великую правду века. В творчестве С. Шальтяниса, как и во всей настоящей литературе, как и в народном мироощущении, все степени смеха — юмор, ирония, сарказм — часто являются выражением неизбывного оптимизма и силы. Наконец, смех свидетельствует о прочности самого таланта автора.

Слово у С. Шальтяниса емкое, красочное. Его рассказ о быте Дуокишкиса, о драмах его жителей смыкается с более широкими явлениями истории и культуры литовского народа, всего человечества. В повести есть прямые переклички с библейскими легендами, с эпосом Сервантеса о храбром идальго Дон-Кихоте, но в ее стилистику столь же органично вкраплены элементы мышления современного человека, парафразы литературных произведений и т. п.

С проблематикой и художественными особенностями всего творчества Саулюса Шальтяниса тесно связана повесть «Ясон». Ее главный персонаж, которому не случайно дано имя мифологического героя, покидает родные места, а конкретно — детский дом, где он вырос, и отправляется на поиски правды и счастья. Как тема повести, так и характер главного героя достаточно широко распространены в современной литовской прозе. Однако и конфликт Ясона со своекорыстным директором ресторана Жаренасом, и странная любовь Ясона к жене его друга детства Руте, да и другие сюжетные линии естественно выросли из основных тенденций творчества С. Шальтяниса — в характеристиках персонажей, в сюжете произведения явственно ощущается трагикомическое начало, склонность автора к гротескным обобщениям.

Как бы особняком стоит в творчестве С. Шальтяниса одно из его ранних произведений — историческая киноповесть «Генрих Монте». В ней рассказывается о печальной судьбе балтийского племени пруссов, которое героически преградило путь захватнической экспансии Ордена крестоносцев на восток и погибло в этой борьбе. Писателю удалось воплотить исторический материал во впечатляющих картинах, передать его емким и образным словом, сделать понятным и близким сегодняшнему читателю. Однако не только это придает произведению современное звучание. Масштабная фигура Генриха Монте в киноповести С. Шальтяниса (как и в одноименной трагедии известного литовского драматурга Юозаса Грушаса) дышит великими гуманистическими идеями, нетерпимым отношением к средневековым предрассудкам и мракобесию. Писатель показывает, как этот переросший свою эпоху исполин вступает в единоборство с эпохой и, не в силах ее одолеть, трагически погибает.

Благодаря ярким конфликтным характерам, проявляющимся в конкретных и одновременно обобщенных ситуациях, благодаря образной пластике и меткому лирико-ироническому слову почти все повести Саулюса Шальтяниса инсценированы театрами, по некоторым из них сняты кинофильмы. Этому писателю есть что сказать современному читателю и зрителю, он хорошо владеет и той магией слова, которая близка и понятна сегодняшнему молодому человеку.