Помоги проекту - поделись книгой:
Он не успел прикрыться щитом, как копье, неподвижно укрепленное в левой руке всадника, скользнув по броне, пронзило детскую шею принца и сбросило его с седла. Лошадь с неподвижным всадником и с принцем Уэльским на его копье упала на колени и перевернулась через голову. И теперь только рыцари увидели, что всадник всего-навсего выкрашенное чучело, привязанное к лошади, и они еще долго рубили мечами деревянного всадника, как живого…
А из-за холма с криком и гиканьем вылетела прусская конница и врезалась в самую гущу крестоносцев. Смешались лошади и люди, пруссы бились недолго, но жестоко, потом повернули коней и отступили. Рыцари и их оруженосцы затянули победную песню «Christ ist erstanden»[2] и начали преследовать бегущих пруссов. Граф Барби чертыхался и грозил кулаками:
— Бараньи головы! Это языческое коварство!.. Свиньи…
Но крестоносцы в пылу боя его не слушали.
За холмом, выстроившись в три ряда, под укрытием подпертых шестами щитов стояли прусские пехотинцы. Они расступились, пропуская своих всадников, а затем снова сомкнулись. Рыцари не могли остановить разбежавшихся лошадей, и в них полетели сотни стрел. Гирхалс, хватая ртом воздух, почувствовал, что он падает из седла, и лошадь с распоротым заостренными кольями животом придавила его. Он лежал почти без сознания и словно сквозь туман видел приближающегося всадника, похожего на Монте, но лица его не мог разглядеть…
Из леса, окружающего поле, показалась другая часть прусских всадников и пеших, отрезая путь к отступлению.
И горстка вырвавшихся крестоносцев, словно преследуемая самим дьяволом, убегала по лесу все глубже в трясину. Они спотыкались о сгнившие стволы деревьев и падали, задыхаясь, снова поднимались и очертя голову снопа бежали не разбирая дороги, проваливаясь в болотные окна.
Монах, сжегший деревню Покарве, и два оруженосца, единственные добравшиеся до суши, упали наземь, но снова поднялись и, толкаясь, стали залезать на дуб. Они уселись на ветвях, затаив дыхание, и монах затянул своим тоненьким, дрожащим от холода и пережитых страхов голоском псалом пресвятой девы Марии.
Через некоторое время из кустов вылез прусс, глянул на ветви дуба и преспокойно уселся в траве. Следом за ним появилось еще несколько пруссов: они хладнокровно, как бы совсем не обращая внимания на немцев, устроились рядом с первым.
Медведь ревел в реке на отмели, разбрызгивая лапами воду. Он был цепью прикован к пню.
В лагере пруссов пылали костры, на вертелах шипели туши. Генрих Монте пил с пруссами, празднуя победу, и молча следил за медведем. Несколько воинов толкали откормленного монаха, подгоняя его копьями в объятия зверя, и гоготали во все горло:
— Ха-ха, толстопузый разбойник, нас-то ты окрестил, окрести теперь нашего предка, ха-ха!
Монах упирался, затем, пятясь назад, испуганно пробормотал:
— Дитя мое, я крещу тебя во имя отца и сына и святого духа…
Он плакал от сознания своего бессилия.
Всадник на вороном коне величаво и неторопливо ехал через лагерь.
— Монте, — обратился он к вождю, не слезая с коня, — тебя зовет к себе жрец Алепсис.
— Почему я должен явиться к нему, а не он ко мне? — пожал плечами Монте.
— Не спорь, Монте, — предостерег его Кольтис, одноглазый старый прусс. — Хоть ты и избран великим вождем пруссов, Алепсис все же могущественнее тебя: он разговаривает с богами…
— Скажи, что я прибуду завтра.
— Сейчас! — настаивал всадник.
Монте поднялся. Ауктума подвел коня. Катрина, не спуская глаз с Монте, вышла из палатки:
— Генрих, куда ты? Я тоже с тобой… Не оставляй меня одну.
— Подай коня и моей жене, Ауктума…
Они ехали лесом, провожаемые глазами невидимых стражей Алепсиса, которые, однако, то и дело мелькали между деревьев. На опушке священной дубовой рощи всадник остановил их:
— Обождите здесь.
Монте и Катрина спешились и передали поводья Ауктуме.
— Катрина, не молись здесь, — сказал Монте, — здесь нельзя молиться по-христиански. Здесь священный лес.
— Хорошо, Генрих, я постараюсь не молиться.
Из дубовой рощи вернулся всадник и сказал:
— Монте, следуй за мной… Если эта женщина действительно немка, пускай она останется.
— Нет, она пойдет со мной. Она моя жена.
На ветвях тысячелетнего дуба развевались ленты пестрой ткани и куски шкур, свисало мясо дичи, присохшее к костям. Жрец Алепсис вышел из сложенного пирамидой бревенчатого домика. Осенний ветер трепал его белое одеяние и седые пышные волосы. Монте приложил ладонь к горлу, выражая этим свою верность, и склонил голову.
— Великий прусский вождь Монте, я заставил тебя ждать, — сказал Алепсис, кончиками пальцев смахивая набегающую на глаза слезу. — Я говорил с богами, и они сказали: тевтоны будут наказаны, и более чем достаточно. Разумеется, лишь тогда, когда мы будем почитать только своих богов и будем слушаться тех, кому дано говорить с богами… Монте, почему ты попрал обычаи отцов и не прислал сюда третью долю своей добычи?
— Ах вон оно что!.. Кони и оружие необходимы для того, чтобы бить тевтонов, а золота, Алепсис, ты тоже не требуй, ибо лишь за золото купцы соглашаются продавать оружие!
— Не гневи богов, Монте!.. Спокон веков мы третью долю добычи отдаем богам. И еще. Жена прусского вождя не может быть немкой. Твой отец прочил тебе в жены пруссачку. А ты из Магдебурга вернулся с немкой.
— Великий жрец Алепсис, — сдерживая себя, сказал Монте, — боги простят меня, потому что я люблю эту немку.
— Нет! — вскричал Алепсис. — Ты говоришь как христианин. Ты лучший воин и вождь, за тобой идут все; но что будет, если все начнут брать в жены немок? Дети уже станут говорить по-немецки… Лучше всего будет, если ты ее пожертвуешь богам.
— Когда я начал готовить восстание, ты не спрашивал меня о том, кто моя жена. — Монте сжал рукоятку меча. — Лучше приноси в жертву быков, Алепсис.
Алепсис опустил голову и вернулся в свой пирамидальный домик. Ветер трепал огонь меж камней, поддерживаемый денно и нощно.
— Что он от тебя хочет? — спросила Катрина.
— Ничего. Он хочет принести в жертву быка.
— Монте! — воскликнул снова появившийся в дверях Алепсис. — Мы избрали тебя, мы же можем тебя отстранить. Но будем жить в мире. Я пожертвую только быка… да, только быка, если ты дашь обещание не принижать наших богов и всегда воздавать им то, что положено.
— Хорошо, я согласен, — побледнев, ответил Монте.
Бык с разукрашенными резьбой рогами стоял под дубом. Катрина испуганно следила глазами за каждым движением Алепсиса: он занес нож и всадил его в шею быка. Брызнула кровь, обагрив белые одежды жреца. Он подошел к Монте и помазал его шею кровью из чаши. Затем приблизился к Катрине и раздраженно плеснул ей кровью в лицо.
— Воли богов не изменить, — пробормотал Алепсис. — Она все равно останется христианской змеей, которую ты согреваешь на своем ложе.
— Ничего не бойся, — сказал Монте Катрине. — Мы уже уходим отсюда.
На лице Катрины высыхала, свертываясь, кровь.
Некоторое время было тихо, и казалось, что в этой дубовой роще живет один только Алепсис с вечным священным огнем. Но потом откуда-то появилось множество людей, одетых в белое, они окружили быка и спокойными привычными движениями принялись разделывать его тушу.
Монте и Катрина возвращались лесом обратно в лагерь.
— Генрих, что он хотел от тебя? — Катрина взяла Монте за руку, их лошади шли рядом, касаясь друг друга боками.
— Он требовал, чтобы я тебя сжег.
— За что, Генрих?
— Для пруссов ты только немка. Но ради меня ты отказалась от своей родины, от своего дома, и теперь я буду для тебя домом и родиной, я защищу тебя и от пруссов и от немцев. Будь спокойна, Катрина.
Катрина внезапно придержала коня. Где-то совсем близко, словно из облаков, лилась печальная, горестная мелодия. Проехав немного вперед, они увидели в тени дуба сидящих пруссов. Горел костер, над ним шипела поджариваемая дичь. Песня, доносившаяся с ветвей дуба, внезапно оборвалась, и на дереве началась схватка, послышался треск, и на землю с суком в руках свалился весь грязный оруженосец. Он лежал перед Монте оглушенный ударом и глупо улыбался ему, пока один из пруссов не подошел и не надел ему на голову мешок.
— Поспел, — сказал Монте и повернул коня.
Из кроны дуба снова поплыла песнь.
Конь Монте вошел в речку и пил воду. Катрина соскочила с лошади и умывала лицо. Монте с горечью смотрел на такие знакомые и хрупкие плечи жены. Блики солнца падали сквозь раскачивающиеся на ветру ветви деревьев на воду, на лошадей, на лицо Катрины, по которому, казалось, пробегали тени тревожных мыслей. Внезапно Монте заметил корзинку, привязанную к ее седлу, и раскрыл ее. С удивлением он обнаружил там белую детскую вышитую рубашонку и шапочку — в его руках они были легче паутинки. Обернувшись, Катрина, как кошка, подскочила к нему и ухватилась за корзинку.
— Отдай! — крикнула она резко.
Монте лишь обхватил ее за талию и поднял в седло.
Лошади шли лесом.
— Я не должна была его оставлять, — опустив голову, сказала Катрина, и ей казалось, что снова и снова она въезжает на ратушную площадь Магдебурга… У позорного столба стоит наказанный за побег от своего господина слуга. Он выглядит очень смешным с пригвожденным к столбу ухом и с ножом в руке, — Катрина невольно усмехнулась… Затем Монте берет у нее из рук ребенка. Гирхалс помогает ей спешиться, Монте протягивает ребенка Гирхалсу, но сначала целует его и говорит Катрине:
— И ты поцелуй.
Она удивленно смотрит на Монте и целует сына. Тогда Монте тревожно озирается и в смущении говорит:
— Поднимемся, Катрина, на колокольню. Я хочу в последний раз взглянуть на город.
Катрина радостно, как ребенок, бежит к собору, и тогда уже Монте со всей осторожностью передает Гирхалсу сына.
— Не беспокойся, Генрих, — говорит Гирхалс, глядя Монте в глаза.
Всю колокольню облепили голуби, их белые перышки, застрявшие в железных переплетах оконных проемов, треплет ветер.
— Мне как-то не по себе, Генрих, перед дорогой… Говорят, пруссы очень жестоки. Быть может, это потому, что они живут в лесах среди животных?
— Что ты говоришь! Что ты говоришь, Катрина! — Словно и правда не понимая, о чем она говорит, Монте замахал руками. — В капитуле я узнал, что Орден заживо сжег моего отца.
Катрина вцепилась Монте в руку:
— Господи, за что же?
Монте молчал, опершись о решетку, затем, все больше горячась, заговорил резким, зычным голосом, уподобляясь уличному скомороху:
— Во имя господа бога, аминь… Да будет известно всем, что Тевтонский орден пресвятой девы Марии оставляет землю, которой Монте владел при жизни, его сыну… покорному слуге Ордена… слуге Ордена… слуге Ордена…
Монте ухватился за веревку колокола и как-то странно усмехнулся:
— Тут я был пруссом… пруссом… Но боюсь, что в Пруссии я буду только немцем…
На площади Гирхалса нет, только у позорного столба все еще стоит человек, не решающийся отрезать себе ухо, чтобы освободиться.
— Катрина, я еще не сказал тебе… Крестоносцы оставляют у себя сына заложником.
Катрина, словно лишившись рассудка, вскакивает на коня и кричит:
— Монте, я с тобой никуда не поеду!
И лошадь галопом помчалась через площадь.
А у столба стоит человек, обливаясь потом, и не отрывает глаз от дрожащего в руке ножа…
Лошади Монте и Катрины с опущенными поводьями мирно щиплют траву.
Из самой гущи леса вынырнул вдруг на взмыленном коне прусс и крикнул:
— Монте, литовцы!..
Пустив Ордену кровь под Кульмом и Памеде, пройдя за пару дней с боями долгий путь, литовцы отдыхали в прусском лагере. Женщины осторожно, как бы совершая священный обряд, обмывали одних, почти спящих уже воинов, другим перевязывали раны. Их лошади с изъеденными пылью и потом боками, фыркая и брызгаясь, жадно пили воду. Ауктума, выйдя из реки, остановился перед молоденьким литовским воином, который, свернувшись комочком, спал в траве. Его детское безусое лицо было покрыто толстым слоем пыли. Ауктума улыбнулся, нагнувшись, он бережно поднял его на руки, отнес к чану с водой и стал умывать ему лицо. Воин начал было сопротивляться спросонья. Ауктума еще разок провел своей широкой ладонью по его лицу, ополоснул водой его шею и грудь и вдруг как ошпаренный отдернул руку. Воин стоял съежившись и по-женски прикрыв руками грудь. Стараясь не выдать смущение, Ауктума тыльной стороной ладони прошелся по своей щеке и глупо улыбнулся.
— Я сама, — сказал воин и стал стаскивать с себя через голову, как платье, кольчугу.
В бане возле груды раскаленных камней сидели Монте и жемайтийский князь Трениота. Рядом с ними стояли кубки, наполненные медом.
— Говори, она ничего не понимает, — сказал Монте.
— Она напоминает мне Марту, жену моего короля Миндаугаса.
— А моя королева напоминает мне сына, заложника немцев, — сухо и учтиво усмехнулся Монте. — Говори.
— Миндаугас жаждет покоя… Ради этого покоя он готов даже отдать ордену жемайтов.
— Но разве Миндаугас может отдать то, что не принадлежит ему? — опять так же сдержанно и вежливо улыбнулся Монте.
Он встал и плеснул на камни воду. Горячим обжигающим паром затянуло лицо Трениоты.
Поделиться книгой: