Василий Васильевич Каменский
Избранные стихи
Творческий путь Василия Каменского
Это было два десятка лет назад. Трое зачинателей и энтузиастов футуризма – Давид Буряток, Владимир Маяковский и Василий Каменский – отправились в турне по России. Задорные, молодые, «песнепьяные», они с восторгом шли «утверждать в сердцах своих слушателей бунт духа». Это была активизация опубликованной незадолго до того декларации – «Пощечина общественному вкусу».
Поэты читали свои стихи, Василий Каменский читал отрывки из «Стеньки Разина», полиция распалялась гневом, а демократически настроенная молодежь принимала чтения поэтов, как боевой клич. Выступления поэтов-футуристов проходили успешно. «Дальновидные» критики из буржуазного лагеря утверждали, будто единственной задачей футуристов является эпатирование буржуазии в целях снискания дешевой славы. Между тем ров, отделявший футуристов от властителей и господ положения, вырастал в пропасть. Футуристы так и не сблизились с классами-поработителями, показав свое истинное отношение к империализму в годы войны, которую они приняли враждебно.
И вот вышла книга В. Каменского «Стенька Разин». Появилась она в дни войны, на фоне литературного безвременья казенно-патриотической жвачки. В названном сочинении поэт воплотил идею стихийного размаха понизовой вольницы, а сам Разин являл символ вождя повстанческих масс, борющихся за лучшую долю.
В эти же годы произошел разрыв кубофутуристов с эго-футуристами, примиренчески настроенными к буржуазному обществу, стремившимися приспособиться к режиму и эстетизировать его отношения.
Иными были кубофутуристы. В условиях предвоенного нарастания новой революционной волны кубофутуристы отражали в своих творениях стихийное бунтарство разоряемого мелкого производителя. В поэтической практике футуризма непосредственносоциальная тематика почти не имела места, если не считать Маяковского и Каменского. Лишь эти двое пытались заявить протест тематический: Маяковский – в антивоенных стихах, Каменский – в «Разине». Реакционная критика встретила «Разина» злобно, квалифицируя вождя крестьянской революции как «мерзавца-анархиста» и грозя автору книги нагайкой и перекладиной. Старый мир учуял в Василии Каменском серьезного врага, чужака.
Путь Каменского – путь сложный и противоречивый, путь медленного перехода стихийного бунтаря на рельсы революции. История Каменского совпадает с историей российского кубофутуризма, и эта история закономерно привела его в русло революции, привела его к активному участию в классовой борьбе на стороне пролетариата. Искусный виртуоз и искатель нового слова, Каменский не мог уложиться в традиционные нормы и вместе со своими сподвижниками поднял знамя восстания во имя нового слова. То был протест не политический. Бунт футуристов был направлен против косности бытовой и житейской, против консерватизма традиций, против хамства господствовавших мнений, против мещанских вкусов. Но объективно, поскольку общий социальный подъем шел под знаком политического протеста рабочего класса, – ресурсы футуристов тоже шли в актив политического протеста.
Каменский шел против старого мира, шел с озорной песней и разбойным посвистом, шел неорганизованным шагом.
Каменский вместе с Бурлюком, Хлебниковым, Маяковским был одним из зачинателей российского футуризма, каким он сложился накануне войны, в годы краха декадентства, в противовес этому последнему, и знаменовал он протест против тех классов, эстетическим эквивалентом которых являлся мистический символизм. Содержание протеста было довольно своеобразно: протест шел по линии стилистической. Футуристы бунтовали против прилизанного языка в поэзии, против традиционной лексики, пригодной для салонной изощренности, но совсем не приспособленной для нужд публицистического пафоса. Восстание футуристов было восстанием будущих трибунов, это был мятеж плебейской глотки против изнеженного уха.
Каменский часто подвергался нападкам совсем зря.
Возьмем известное стихотворение:
Захурдычивай да в жордупту, По зубарам сыпь дурбинушшом, Расхлыбасть твою, он, в морду ту, Размордачай в лоб рябинушшом Само по себе этакое «самовитое» слово означает… не так много. Строфа не имеет смыслового содержания. Ее надлежит рассматривать как этюд. Попытаемся так на нее смотреть, и эффект ее немедля проявит себя в плане виртуозно-показательного характера. Без упражнений подобного образца не было бы ни «Разина», ни «Пугачева». Четверостишие лишено смыслового содержания, но оно располагает вполне ясным звуковым колоритом, ибо никто не скажет, что здесь автор объясняется в любви или голубит кого, или преследует цели интимной настроенности, как, например, в стихотворении «Колыбайка»:
Мильничка, минничка, Летка, хорошечка, Славничка, байничка, Спинничка, – Спи! В приведенной «Колыбайке» даже глухой уловит ритм колыбельной ласковости, а в этом и состояла суть словозвуковых исканий. Разумеется, отсюда должен быть исключен тот строй опытов, которому были привержены некоторые представители литературной богемы, претендовавшие на создание индивидуалистического языка, – что может быть объяснено только полным непониманием социальной сущности языкового явления.
Новые принципы организации стиха выдвинули футуристов – в том числе и Василия Каменского – в передовую фалангу реформаторов технологии слева. А новое слово зрело, естественно, для нового содержания и, преодолев рожденную символистами мистизацию речевой фактуры, жаждало нового содержания. Тезис футуристов: «самовитое слово вне быта и жизненных польз» – был лишь ёмкостью, ожидавшей наполнения.
Обновление поэтического словаря и ритмики в экзерсисах Каменского выполняло в течение некоего срока лабораторную функцию. Но вот наступили сроки, и тогда Каменский показал чудесное применение своих исканий в драме «Стенька Разин», в «Емельяне Пугачеве» и других. Здесь холостое упражнение перевоплощалось и созревало в огневое слово-обращение к социально-активным массам.
Каменский – один из творцов и зачинателей русского слухового стиха. Современная поэтическая строфика в основной мере характеризуется установкой на произнесение вслух. Василий Каменский, как и Маяковский и Сельвинский, сильно выигрывает в умелом устном чтении (декламация, пение). Разъезжая по городам, заводам, поселкам в течение долгих лет, Каменский вместе с другими поэтами-футуристами внедрял эту школу чтения и немало поработал в ее пользу. Каменский – один из апостолов и мастеров словотворчества как основного принципа кубофутуризма. Каменский работал над демократизацией, «опрощением», «огрублением» стиховой строфы, над сообщением ей новой интонационной энергии. Новыми словосочетаниями имелось в виду достигнуть максимальной выразительности, так чтобы в слове Запечатлелась стремительность современности. Предстояло «сломать старый язык, бессильный догнать скач жизни» (Маяковский).
Такими застала футуристов Октябрьская революция. В первые годы особенно задорные, молодые, яркие строфы футуристов бодрили читателя, и хоть подчас казались слишком причудливыми и излишне вычурными, но от них веяло таким мужеством, такою удалью, что они не могли не пленять. Футуристы, Леф, Новый Леф были любимцами. В автобиографии Василий Каменский пишет: «С первых же дней активно встал на путь власти Советов, ибо видел в этой пролетарской революции социальную правду, возвещенную Лениным». И действительно, с самого начала кубофутуристы оказались на фланге боевых революционных сил. В процессе сотрудничества с партией пролетариата футуристы все больше смыкались с революционной общественностью. Временами совершали ошибки, затем преодолевали искус своего индивидуализма, снова ошибались – и снова шли вперед. Шли, растянувшись цепью, одни быстрее, другие отставая. Василий Каменский под давлением сомнений ложно воспринятого нэпа писал:
Я – арамба пронзить сердцаль Готов до звезд вселента. Моя поэма созерцаль, Бряцальная словента… И еще:
Искусство жизни – карусель, Блистайность над глиором И словозвонная бесцель, И надо быть жонглером… Что это: программа или пародия?
Каменского согласно и дружно бранили за «созерцальное» отношение к действительности и за «бряцальные словенты» и за «словозвонную бесцель». А покуда его бранили, он создал ряд агитационных пьес, как то: «Здесь славят разум» (1924 г.) – о неминуемом крахе благополучия в Америке; «Козий Загон» (1926 г.) – о предстоящей коллективизации деревни; «Депо Ильича» – о прорывах на железнодорожном транспорте, и другие. В книге «Лето на Каменке» (1927 г.) Каменский показывает деревню в новом быту, партийцев, активистов, показывает пути крестьянской женщины, и как-то по-особому убедительно звучит заключительная реплика бородача Михалыча: «Ей-богу, умирать нет расчету!»
Лучшие произведения Каменского – «Стенька Разин», «Емельян Пугачев», «Болотников» (последняя норма еще не закончена) – складываются в трилогию о крестьянской революции, трактуемой как тема нашей современности. Здесь Каменский выявил свой анархо-бунтарский дух и мощь новоритмового песенного слова и неумирающее творческое начало мятежных сил, зреющих в недрах обездоленных масс. Поэт воспринимает процессы крестьянской революции в качестве первых звеньев грядущей, то есть нашей социалистической революции (см. финальную картину в «Разине»).
Анархические тенденции, выраженные кое-где в различных произведениях Каменского, ждут своего укрощения. Сейчас, в период кулацкого сопротивления, когда это последнее идет под лозунгами анархизма, всяческое противопоставление анархических симпатий советской государственности более одиозно, чем когда-либо, и естественно, что читателя интересует та социальная площадка, которую занимает художник в решительной схватке старого с новым.
Василий Каменский всегда стоял – в своей практической деятельности – на стороне Советов. Он одним из первых вступил в колхоз (поэт вел середняцкое хозяйство), он в решительной форме выступал против вредителей (см. письмо в «Литературную газету», № 58, за 1930 г.), он боролся против интервентов и прочих врагов, он был первым депутатом-писателем в Моссовете (1918 г.). Во время процесса промпартии Каменский писал: «Процесс промпартии – великий урок: держи наизготовку себя и – винтовку особенно. Я – поэт. Но держать винтовку буду так же твердо, как держу перо».
Однако лицо писателя определяется не этим только, а преимущественно творческой линией его развития. Взвесив ее, мы в праве решать вопрос, сумел ли поэт подняться от восприятия явлений к осознанию их классовой сущности, к освоению социалистических перспектив, к переключению своего дарования на пафос современности.
Последние произведения Каменского, собранные в книге «Стихи о Закавказье» (1932 г.) и посвященные социалистической индустриализации, а также большая поэма «Медвежий Ров» – свидетельствуют о верном направлении, взятом поэтом. «Медвежий Ров» – биография глухой деревни, медвежьего угла, деревни, прозябавшей в юдоли своей трагической судьбы. Путь деревней был найден лишь после Октября, и этот путь привел ее в закономерном порядке в русло социализма. Деревни Медвежий Ров больше нет. Есть колхоз «Сталинский путь».
Названные произведения входят несомненным активом в нашу современную литературу, хоть в них временами еще сказывается груз прошлого и хоть «Медвежий Ров» не лишен некоторых декламационных украшений, – все же, при всем том, новые произведения поэта знаменуют верный путь закономерного движения лучшей части футуристов во главе с Маяковским, – путь поэтов, которые отвергли войну империалистическую во имя войны гражданской, которые отвергли мир капитализма во имя социализма.
А. Ефремин
Краткие биографические сведения о В. Каменском
Василий Васильевич Каменский родился 18 апреля 1884 года. Отец его, Василий Филиппович Каменский, служил штейгером на Уральских золотых приисках. Отец матери – камский лоцман. С четырех лет Василий Каменский остался круглым сиротой. Жил до шестнадцати лет в Перми на буксирной пристани, у дяди, мелкого служащего. Учился в городских школах. С шестнадцати до девятнадцати лет служил конторщиком на Пермской железной дороге. В течение года служил в разных театрах. С двадцати лет поступил таксировщиком на железную дорогу Нижнетагильского завода. Здесь вошел в подпольную политическую работу, сблизившись с рабочими завода. Тогда же начал печатать гражданские стихи в газете «Урал». В 1905 году был избран председателем революционно-стачечного комитета в Нижнем Тагиле. Был арестован в Нижнетагильском заводе и посажен в Николаевскую тюрьму Верхотурского уезда. В одиночном заключении просидел до половины 1906 года.
Освобожден был на поруки, как тяжело заболевший после одиннадцатидневной голодовки. В 1907 году поступил на Высшие сельскохозяйственные курсы в Петербурге. С 1908 года стал печатать стихи и журнальные статьи в журнале «Весна», в котором состоял соредактором. С 1910 по 1912 год занимался авиацией. Получил диплом пилота-авиатора. В эти же годы сблизился с Бурлюками, Маяковским, Хлебниковым, и вместе они организовали группу футуристов.
Во время гражданской войны работал в высшей военной инспекции. Был командирован на фронт под Одессу, где был схвачен белыми и отвезен в Ялтинскую тюрьму (1919 г.). При переправке в Новороссийск бежал в Тифлис.
С 1931 г. принимает активное участие в колхозном строительстве Пермско-Сергинского района Уральской области.
Стихотворения
Иронический памятник
Комитрагический Моей души вой Разливен, будто на Каме пикник. Долго ли буду Стоять я живой – Из ядреного мяса памятник. Пожалуйста, Громче смотрите Во все колокола и глаза, – Это я – ваш покоритель (Огонь рожал в устах), Воспевающий жизни против и за. А вы, эй, публика, Только всегда капут Пригвождали на чугунные памятники Сегодня иное – Живой гляжу на толпу. Я нарочно приехал с Каменки. Довольно Обманывать великих поэтов – Чья жизнь Пчелы многотрудней, Творящих тропическое лето Там, Где вы стынете от стужи будней. Пора Возносить песнебойцев При жизни на пьедестал: Пускай таланты утроятся, – Чтоб каждый из вас – Чудом стал. Я знаю, Когда будем покойниками, Вы удивитесь нашей Изумительной скромности. А теперь обзываете разбойниками – Гениальных детей современности. Чтить и славить Привыкли вы мертвых, Наворачивая памятники с галками (Пусть, мол, садятся галки), А живых нас – Истинных, вольных и гордых – Готовы исколотить скалками Без смекалки. Какая вы, публика, Злая да каменная – Будто у всех внутри зима. Но, Поэт – один пламенный я – Разожгу до весны футуризма. Какая вы, публика, Странная да шершавая. Знаю, что высотой Вам наскучу. На аэроплане Летавший в Варшаве, я Часто видел внизу Муравьиную кучу. И никому не было дела До футуриста-летчика. Толпа на базарах, в аллее, У кофеен галдела Или на юбилее Заводчица. Разве нужна Гениальность наживам, Бакалейно-коммерческим клубам? Вот почему Перед вами живым Я стою одиноким Колумбом. Жизнь – Поэма моя – Это призрак на миг, Как на Каме пикник Иль звено пролетающей птицы. О, пусть Из мяса и песен мой памятник Только единой Любимой приснится. 1916
Полет в облаках
В небе – крылья. Песнепьянство: Песнеянки босиком Расцветанием цветанствуют, Тая нежно Снежный ком. Визгом, смехом, Криком, эхом, Расплесканием с коней, Утроранним росомехом На игривых Гривах дней, Со звенчальными звенчалками Зарерайских тростников Раскачают Раскачалками Грустнооких грустников. Небо веснит – Манит далями, Распыляя сок и мед, Завивая Завуалями, Раскрыляет мой полет. Путь беспутный – Ветровеющим К песнеянкам босиком Я лечу Солнцеалеющим, Таю нежно Снежный ком. 1912
На аэропланах
Бирюзовыми Зовами Взлетая и тая В долины лучистые Покоя земли, Раскрыляются крылья, Быстрины взметая, стаи – Цветистые птиц корабли. Воздухом – Духом Душа изветрилась, Будто не хочется Знать о земном Крыльями воля Людей окрылилась, – дни Океанятся Звездным звеном. Тегеран и Бомбей, Москва и Венеция – Крыловые пути Людей-лебедей. Каир и Париж, Берлин и Турция Перекинулись Стами устами Из крыльев мостами Разлет развели Стаи – цветистые Птиц корабли. 1913
На Великий Пролом
На крыльях рубиновых Оправленных золотом Я разлетелся Уральским орлом. В песнях долиновых Сердцем проколотым Я лечу на Великий Пролом. Будет – что будет. Что воля добудет – Все в этой жизни Я выпью вином… Рай или каторга Разгул или старость Благословенье в одном: С чарой хрустальной В руке неустальной Горноуральским орлом Душой солнцевстальной Чеканно – кристальной Я лечу на Великий Пролом. Будет – что станет. Судьба не устанет Встречать чудесами. За песнями С песнями. Видеть друзей Крыловейными стаями – Вот мои радости детские Дни молодецкие. Встречать и кричать: Эй рассердешные Друзья открыватели Искатели вечные Фантазеры летатели – В стройных венчальностях Душ и сердец Давайте построим мы Стройный Дворец – Для единой семьи, Для бесшабашных затейщиков, Давайте взнесем Свои легкие головы На отчаянное Высоко. За песнями С песнями. Рай или каторга Разгул или старость – Благословенье в одном: Океанским крылом Взмахнем по земле И полетим На Великий Пролом. Будет – что сбудется. Земное забудется Если на радугах Будут раскинуты Палатки из девичьих кож Для нас – Пролетальщиков. 1916
Сочи
В сочной зелени сочного Сочи, Где бананы укрыли меня, Я средь звездно-опаловой ночи Тишиною прибрежной обнят. В 18-м номере Я живу в Гранд-отеле, – Недавно приехал из шумной Москвы. О, теперь я – Поэт! И пою – в самом деле – Для весенней, цветущей листвы. Море стало мне близким, Откровенным и дружеским. Сердце сразу ответило волнению волн. Из-за гор утром солнце Вышло голым и мужеским, – Мир вокруг стал здоровия полн. Утро здесь – Будто девушка знойная На пляже раскинула косы. А небо, как юноша, Могучее, стройное, И ноги его бирюзовые босы. Жить волшебно в стране, Где магнолии, пальмы, Кипарисы, бананы, Цветы и цветы. И на парусных Яликах Улетевшие в даль мы От городской суеты. Улетевшие в песнях К горизонту на сказки, – Там встречает апрель – В море солнечный зодчий, А в долинах кавказских Пастушья свирель Возвращает на берег нас К сочному Сочи. Мне ль не понять, Мне ли – северной птице – Из окна эти гимны Из тысячей гнезд, Воспевающих южность На заре-зарянице, Даль морей – субтропический тост. И пусть я, и пусть вы, Гости дивных возможностей, Все сердца в одно море сольем, Чтобы знать впереди Только ширь бездорожностей, Только волн сокрушительный взъём. Тифлис
О, солнцедатная Грузинских гор столица, Оранжерейная мечта теплиц, В твои загарные востока лица Смотрю я, царственный Тифлис. Здесь всё-взнесенно, крыловейно. Как друг – Стремительная Кура Поет поэту мне песню лейно, Что быть стремительным пора. Ты в час, Когда восходит солнце, Взгляни с горы Давида вниз И улыбайся всем в оконца, Где розовеется Тифлис. И сердцем, утром уловленным, В сиянье горного экстаза Останься Вечно удивленным Перед столицею Кавказа. Пусть кубок, Полный кахетинским, В руках моих – орла Урала – Звенит кинжалом кабардинским И льется Тереком Дарьяла. Пусть кубок, Полный южной крови, Для гостя северного – хмель. Мне так близки востока брови, Как мне понятна в скалах ель. Урал, Кавказ – Родные братья Одной чудеснейшей страны. Стихийно всем готов орать я Стихи под перепень зурны. Тифлис, Тифлис, В твоих духанах На берегах крутой Куры Преданья жуткие о ханах Живут, как жаркие ковры. Легендой каждой, будто лаской, Я преисполнен благодарий, – Я весь звучу Струной кавказской, – Звучи ударно, сазандарий. Играй лезгинку! Гость Тифлиса, Я приглашаю в пляс грузинку. Со стройным станом кипариса Сам стану стройным. Эй, лезгинку! Играй лезгинку! В развесели Я закружился виноградно. В грузинской дружбе-карусели Кровь льется в жилах водопадно. Таши! Генацвале! Соловей
Соловей в долине дальней Распыляет даль небес. Трель расстрелится игральней, Если строен гибкий лес. Чок-й-чок. Цинть-цивью. Трлллл-ю. Перезвучалью зовет: Ю… Отвечает венчалью; Ю. Слышен полет Ю. И я пою Ю: Люблю Ю. На миланном словечке, На желанном крылечке Посвистываю Ю: Юночка Юная Юно Юнится, Юнами Юность в июне юня. Ю – крыловейная, песенка лейная, Юна – невеста моя. Ю – для меня. Песневей, Соловей, На качелях ветвей, Лей струистую песню поэту. Звонче лей, соловей, В наковальне своей Рассыпай искры истому лету. Чок-й-чок. Циаць-а-ациац. Чтррррь. Ю-йю. Я – отчаянный рыжий поэт – Над долинами зыбкими Встречаю рассвет Улыбками Для… Пускай для – не всё ли равно. Ну, для Ю. Для нее и пою. Ветерок в шелесточках Шелестит про Любовь Мою Ю. Слушай, Ю, Душу запевную, звонкую, – Я – песнебоец – Из слов звон кую. Солнцень лью соловью В прозвучальный ответ. Нити струнные вью, Утрозарью одет Перед Ю. Сердце – чистое, четкое, звучное, сочное. Сердце – серны изгибные вздроги. Сердце – кроткое море молочное. Сердце голубя – сердце мое. У дороги. Звенит вода хрустальная, Журнальная вода. Моя ль река кристальная Устанет мчать года. Я жду забот венчающих – Невесту стерегу. Сижу в ветвях качающих На звонком берегу. Ю-цивь-цивь. Ю-цивь-цивь. Чок-й-чок. Верную дверцу Пойду отворю, – Любимому сердцу Доверю зарю. Она ведь поймет Мою песню могуче. Она ведь – как мед – Густа и пахуча. Ций-лий-лю. Чок. Я люблю. А любишь ли ты жарчен? В шелестинных грустинах Зовы песни звончей. В перепевных тростинах Чурлюжурлит журчей. Чурлю-журль. Чурлю-журль. В солнцескате костер Не горит – не потух. Для невест и сестер – Чу! – свирелит пастух Люблю… Ю-уи-ю-ую. Вот еще один друг Проницательный звучно Созерцательный круг Бережет неразлучно. Каждый свою. Ю-уи-ю-ую. И расстрельная трель. Чок-й-чок. Чтррррр. Ю. И моя заревая свирель. Лучистая, Чистая, Истая. Стая. Тая. Ая. Я. Кто я? Жаворонок над полями Созревающих дней. Пою и пою. Всё о ней и о ней – о Ю. Певучий пастух, Соловей-солнцелей, Песневестный поэт, И еще из деревни Перекликный петух, Рыбаки, Чудаки, Песнепьяницы. И много таких у реки, – Кто никогда не оглянется На вот что: Удивительно мир устроен – Каждый несет звучаль, И все упоительным строем В песнях рожают Любовь и печаль. Прислушайся: Весь мир преисполнен песен. Радость жизни – звучальна. Мир окрылен, поднебесен, Если песня венчальна. В чем мудрость – чья? Голубель сквозь ветвины. В перезовах – молчаль. Все сошлись у журчья. У на горке рябины. Раскачает качаль – Расцветится страна, – Если песня стройна, Если струйна струна, И разливна звучаль, И чеканны дробины. В чем мудрость – чья? Зоркий пастух Жизнедатному солнцу Над вселенной долинами Обнажает свой дух На свирели разливами. Мир поймет пастуха, – Его песня тиха, Но расцветна глубинами. Эй, соловей, полюби пастуха – Позови его трелью-расстрелью. А я – поэт, песнебоец стиха – Опьяню тебя вешней апрелью. Как я свою Ю, – Каждый в слове «люблю» Чует истину цели. Я и кую, Песнебоец, для Ю. Ю – для меня – только песня поэта. Ю – невеста – мечта – бирюзовы Ю – легендами счастья одета. Ю – извечная зовь. Анния
Есть страна дальняя Есть страна Дания Есть имя Анния Есть имя – Я. В зное раскинута Синь – Океания Синь – Абиссиния Синь – Апельсиния Синь – облака. Где то покинута Девушка с острова Острая боль глубока. Девушка Анния Мною покинута Жить и томиться В шатре рыбака. Может вернусь я Может погибну Может другую Найду полюблю. Девушку Аннию Раннею грустью Раннему устью – Отдам кораблю. Девушки-девушки Рыжие девушки Вы – для матроса – Лассо, – В море трава ли Только и помню: Чайки летали. Чайки играли, Целовали песок. Девичьим косам Не верю давно. Нам ли, матросам, Любить вас дано. Есть любовь сильная – Есть море синее, Есть в горизонтах Бирюзовая зовь. Есть Океания – Одна у всех Анния – Море да море. Это и есть – любовь. Первомайский день
В шелестинности листьев Весенне кусты Собирают росу-заряницу, А на утреннем небе Вестинно мосты Расстилают восход-багряницу. Светел Май, как журчей. Друг, В стремительной гибкости Отвечай ему сердцем звончей И у пня будто гриб гости. Друг, Приляг на траву По-простому – калачиком. И послушай: Ведь рябчик во рву Называет тебя тоже рябчиком. По-лесному в лесу Будь поэмой лесной, И развеется жизнь изумрудью, – Ты вздохнешь Первомайской весной От трудов отдыхающей грудью. Лесостройно в лесу – Навсегда молодом – Прижиматься к стволам и ветвинам Где под деревом каждым Сияющий дом Приготовлен к твоим именинам. 1916
Сарынь на кичку!
(Главы из поэмы «Степан Разин») А ну, вставайте, Подымайте паруса, Зачинайте Даль окружную, Звонким ветром Раздувайте голоса, Затевайте Песню дружную. Эй, кудрявые, На весла налегай – Разом Ухнем, Духом Бухнем, Наворачивай на гай. Держи Май – Разливье Май, – Дело свое делаем – Пуще, Гуще! Нажимай, Нажимай на левую. На струг вышел Степан – Сердцем яростным пьян. Волга – синь-океан. Заорал атаман: «Сарынь на кичку!» Ядреный лапоть Пошел шататься По берегам. Сарынь на кичку! В Казань! В Саратов! В дружину дружную На перекличку, На лихо лишное Врагам! Сарынь на кичку! Бочонок с брагой Мы разопьем У трех костров И на приволье Волжском вагой Зарядим пир У островов. Сарынь На Кичку! Ядреный лапоть, Чеши затылок У подлеца. Зачнем С низовья Хватать, Царапать И шкуру драть – Парчу с купца. Сарынь На кичку! Кистень за пояс, В башке зудит Разгул до дна. Свисти! Глуши! Зевай! Раздайся! Слепая стерва, Не попадайся! Вва! Сарынь на кичку! – Прогремели горы. Волга стала Шибче течь. Звоном отзвенели Острожные затворы. Сыпалась горохом По воде картечь. В персидском саду апельсиновом Струги-стаи Налетали – Брали города. Други-стаи Помогали Битву коротать. Третьи стаи Набегали, – За ордой орда. А вся стая – Русь босая – Скоро та Одолела, Завладела Волгой сирота. Вольница шумела: «Волги мало нам, – Мы из Астрахани двинем В море по волнам, Двинем в Персию – туда, Где восточная звезда Нам сулит Ковры – дары. Айда! Айда! Айда-а-а-а-а-а-а!» Будь, что будь! Снарядились да грянули В путь да путь. Ветер морской Паруса раздул, Возле берега Чайками мчал. Не думал персидский Султан Абдул, Какой его Ждет причал. Ветер морской – Лихой борец, Но смелей голытьба И густей: В Реште султанский Принял дворец Разинских Буйных гостей. И в заморском Персидском краю – Огневее пожара – В ночь Полюбилась Степану в раю Птица Мейран – Принца Аджара дочь. При янтарной Игре полумесяца Атаман, Под туман, Только как очи Принцессы засветятся, Пел Мейран: «Сад твой зеленый, Сад апельсиновый: Полюбил персиянку за тишь. Я парень – Ядреный, Дубовый, Осиновый, А вот тоскую, Поди ж, – Видно, принцесса Чаруйным огнем Пришлась по нутру. С сердцем, Пьяным любовным вином, Встаю по утру И пою: Сад твой зеленый, Сад апельсиновый. И в этом саду Я – туман Хмельной Да мудреный, Ядреный, Осиновый, Сам не свой, И зову: Эй, Мейран, Чуду приспело Родиться недолго – Струги легки И быстры. Со славой-победой Увезу я на Волгу Зажигать удалые Костры». При янтарной игре Полумесяца, Когда звезды любви Поднебесятся, Отвечала Мейран: «Ай, Хяль бура бен Аббас, Селям, селям, Степан». Затуманился парень… А султан Сдвинул брови: Захотелось ему Изведать Ушкуйничьей крови. Стража султанская Решила врасплох Загубить понизовых гостей. Да не тут-то было. Крепка голова атаманская, Глаз дозорных не плох, Да за поясом верен кистень. И знакомо султаново рыло: Не объедешь на кривой, – С князем встреча не впервой. С князем встреча – Это сеча – Это рвани смертный вой. А раз так – Сарынь на кичку! Не жалей Врагов костей. А раз так – Вали на стычку! Опп да в лоб! Просвистел кистень гостей. Ну и пир! Не пир – гора. Реки льются серебра: Сабли – востры, Персы – пестры, Кровь – узорнее Ковра. Ну и пир! Не пир – гора. Разгулялась вольница Во дворе султана, Нагрузилась гольница Золотом-добром, И снялась застольница Соколиным станом, – Понеслась раздольница, Как весенний гром. Из заморских тех стран Победитель-чудесник Степан вывез Мейран Под гуслярские песни. Камнем любовь залегла Ветер морской Паруса раздул, Возле берега Чайками мчал. Прощай ты, персидский Султан Абдул, Да запомни Сермяжий причал. Ветер морской Паруса вскрылил. Залетным вином Разлились разговоры. Лихо неслись По волнам корабли Домой – В Жигулевские горы. А на ковре атаманском, На тегеранском ковре, На заре, Шею Степана обвив, Пела Мейран о любви: «Ай, Хяль бура бен, Аббас, Селям, Джам-аманай, Джам-аманай. Ай, Пестритесь, ковры, – Моя Персия. Ай, Чернитесь, брови мои, Губы-кораллы, Чарн-чаллы. Ай, Падайте на тахту С ног, браслеты. Я ищу – Где ты? Ай, Золотая, звездная Персия. Кальяном душистым Опьянялась душа, Под одеялом шурша. Ай, В полумесяце жгучая Моя вера – Коран. Я вся – Змея гремучая, – Твоя Мейран. Ай, Все пройдет, Все умрут. С знойно-голых ног Сами спадут Бирюза, изумруд. Ай, Ночь – В синем разливная, А в сердце ало вино. Грудь моя – спелая, дивная. Я вся – Раскрыто окно. Ай, Мой Зарем, Мой гарем, Моя Персия». Слушал Степан Зачаруйный дурман, Слушал Степан Эту песню Мейран, Слушал, как пьян От любви, атаман. Хмурился: Персиянка Хвалена – Любовница Смелая. Две любви: Мейран да Алена, – Лебедь черная, Лебедь белая. Не много ль любви? Алена – донская, А эта – заморская. Не много ль любви? Да и след ли – Атаману В тумане бродить? Будто глаза Ослепли И камнем любовь Залегла в груди. Будто впрямь Потерял высоту, – Заблудился На склоне осиновом Да запел: «Не живать мне в саду, Не бывать в апельсиновом». Волга для вольницы Счастьем течет, – Отцу Тимофеичу Знатный почет: От края до края Холопская голь Власть свою правит По Волге в раздоль. Победы разгулом – Весельями дразнятся, Да только огулом Ругаются разницы: «А ну ее к рожну Персидскую княжну! В Волгу дунь ее, Колдунью. Не до баб нам, атаман, Когда с войском караван От царя идет в заимку. А ты с бабой спишь в обнимку. Слышь? Дунь! Кинь! Брось! А то сердце с нами врозь. Брось!» Утопил княжну И вот, Груди гордые выправив В ожидающем трепете, Струги стали на выплави, Как на озере лебеди. Тишь. Жигулевские горы Солнце вечера режет. Устремились гор взоры На густеющий стрежень. Ждали. На струг вышел Степан Из шатровой завесы, А в руках – гибкий стан Извивался принцессы. Взмах! И брызги алмазные Ослепили глаза. Песни бражные, праздные Разлила бирюза. Прощай! Степан, как в бреду, Воем выл псиновым: «Не живать мне в саду, Не бывать в апельсиновом». Там, На зыбкой стрежени Затихла песня горская, – В любви погибли две жены – Донская да заморская. Ой, Мейранушка, Ой, Аленушка, Болит ранушка У дитенышка. Да болит не столь – Не кричи, не лазь, – Лишь бы серая голь Не кручинилась. Васька Ус – есаул – На помин затянул: «Катись ее имечко На высоких облаках, Вспоминай ее вымечко За брагой в кабаках. Ой, да взгорю я на гору, Взлезу на ель высоченную, Раскачаю вершину, Раздую брюшину, Засвищу, заору, Исцарапанной мордой Зачураю свою нареченную: Чур, Чур, Чур! Последнее дело Возиться с бабьем. Первое дело – Дубасить дубьем. Я – Васька Ус, Охотник до царских пуз, Дрался множество раз, Да вырвали только Ус да глаз. Вот и зеваю Голодным медведем, Будто за коровами Едем. Натерпелись по барским Острожным мешкам, – Эх, дать бы им всем Кистенем по башкам. Захурдачивай да в жордупту, По зубарам сыпь дубинушшом. Расхлобысть твою, ой, в морду ту, Размочардай в лоб рябинушшом. А ишшо взграбай когтишшами По зарылбе взыбь колдобиной, Чтобыш впремь зуйма грабишшами Балабурдой был, худобиной. Шшо до шшо! Да ненашшоками, А впроползь брюшиной шшай. Жри ховырдовыми шшоками, – Раздобырдывай лешша». Вершинный завет Чуял Степан, Как чесалися руки, Как пир побед На простор хлебосолон. Видел Степан, Как вздымалися струги На груди Разметавшихся волн. Восходил атаман На высокий утес Думать думы свои наяву, – Там на крыльях он нес Свой вершинный завет – Голытьбиный поход на Москву: Не для того ли Затеи задумные На утесе Рожаем высоком, Чтобы наши Победушки шумные До Москвы Докатились наскоком? Ты запомни, утес, Нашу Реченьку Слез. Не для того ли мы, Кровью забрызганные, Голой ратью Идем напролом, Чтоб сиротские души, Измызганные, Встрепенулись Полетным крылом? Ты запомни, утес, Нашу Реченьку Слез. Не для того ли мы, Головы буйные, Раскачали В была не была, Чтобы наши Разбеги ушкуйные Перелить В славу-колокола? И ты помни, утес, Нашу реченьку слез, – Отпусти, снаряди В час грозовья. Ты поведай, утес, Как бунт волю развез С понизовья. За народ обездоленный, бедный, Да за Русь – за сермяжью свою – Я о том, Что изжито-изведано, Со слезами о воле пою. Для меня воля вольная слаще И пьянее любви и вина, – Лишь бы жизнь молодецкая чаще Была дружбой единой сильна. Я для дружбы родился Могуч и ядрен, Чтобы мой жигулевский Разгул стал мудрен. Эх, и гордая Удаль моя – Вдовушка. День мой – Ретивый и горячий Конь в бою. Я ли да не знаю, За что свою головушку Буйным бурям отдаю. Палачи стерегли Дрожат берега, Берегут берега, Стерегут рога Врага. А Вражьей силы не счесть, – Вся дворянская честь Службу царскую несть Собирается люто: Месть! Месть! Месть! Злоба вражья сильна: У врагов и казна, И Стрельцова стена. Война! Вой! На! На беду – на войну – Зимовать на Дону Разин с вольницей Тронулся в путь, Чтоб весенней порой Всей сермяжной горой На Москву двинуть Буйную грудь. Да не так-то, эхма! Всем сулила зима Зло предательства – Долю обмана: На казацком Дону – У себя, на дому – Палачи стерегли Атамана. Дворянской стеной За Стрельцовой спиной, Шкуру барскую Жадно спасая, Ощетиненной ратью, Чернояростной татью Налетела псов Царская стая. Нежданно для сердца Захлопнулась дверца: Взяли Степана, Как малолетку, – К тяжкому дню Он попал в западню. Посадили Степана В железную клетку. Говорят, что земля В этот час роковой Сотряслась От сермяжных слез, – Взвыли избы, поля Над отцом-головой, Вздрогнул гневом На Волге утес. Говорят, будто Русь В этот час вековой Затаила Сиротскую месть, Чтобы после, когда Грянет день боевой, Эту месть На врагов перенесть. Так – По грязным Ухабам, На посмешище жабам, По московской-ямской, По дороге лесной Да звериной, Войска Повезли Атамана весной – Перелетной весной – До Москвы Топориной. Степи, долины, Трава и цветы – Весенних надежд Разлились океаном. А он, кто делами, Как солнце, светил, Он и в клетке Сидел атаманом. 1912–1918
Декрет
о заборной литературе, о росписи улиц, о балконах с музыкой, о карнавалах искусств.[1] А ну-ко, робята-таланты, Поэты, Художники, Музыканты, Засучивайте кумачовые рукава! Вчера учили нас Толстые да Канты, – Сегодня звенит своя голова. Давайте все пустые заборы, Крыши, фасады, тротуары Распишем во славу вольности, Как мировые соборы Творились под гениальные удары Чудес от искусства. Молодости, Расцветайте, была не была, Во все весенние колокола. Поэты! Берите кисти, ну, И афиши – листы со стихами. По улицам с лестницей Расклеивайте жизни истину, – Будьте перед ней женихами – Перед возвестницей. Художники! Великие Бурлюки, Прибивайте к домам карнавально Ярчайшие свои картины, Тащите с плакатами тюки, Расписывайте стены гениально, И площади, и вывески, и витрины. Музыканты! Ходите с постаментами, Раздавайте ноты-законы, Влезайте с инструментами Играть перед народом на балконы. Требуется устроить жизнь – Раздольницу, Солнцевейную, ветрокудрую, Чтобы на песню походила, На творческую вольницу, На песню артельную, мудрую. Самое простое и ясное дело: Рабочих дней шесть, и я Предлагаю всем круто и смело Устраивать карнавалы и шествия По праздникам отдыха, Воспевая Революцию духа Вселенскую. 1917
Не могу без Тифлиса
Приехал и рад. Тифлис, вокзал. В улицах встретила мысль… Куда-то взглянул, что-то сказал. Улыбкой окинул высь. Странная вещь. Северный, русский, Уральский, ну – хоть напоказ. А вот, поди ж, – мир кажется узким, Если не видеть Кавказ! Будто грузин, не могу без Тифлиса, – И я упоительно горд. Верно, для сердца живая теплица Здесь – среди мудрости гор. Вечность сиянья! Крылья орла, – Полет навсегда поднебесен. Нет! на зимнем Урале, где кровь замерла, Не найти огневеющих песен. А я ведь поэт – перелетная птица, Путь прямой горизонт отольет! Это мне по ночам беспокойно не спится, Когда птицы зовут на отлет! И так каждую осень и каждый раз, Крыльями в далях белея, Улетаю с Урала, лечу на Кавказ, Сюда, где жить теплее! И стал этот край родным гнездом – Меткости снов прелестней. Здесь благодатный, причальный дом, Здесь неисчерпные песни. Огороженный солнцем, стражей хребта, Я готов свет и дар нести, Чтоб никогда не грустить, не роптать Над долинами дней утрозарности В этом – суть, приехал и рад: Тифлис улыбается новью. Жизнь сочна, как во рту виноград, Жизнь преисполнена зорью! Поезд мчит
(На 1929 год) В морозном воздухе московского вокзала Свисток, как нож, прорезал тишь, И тишина прощально мне сказала: Куда, зачем летишь? Туда – в простор Полей и гор, – Ответил хмуро-горд. Мы двинулись. И скоро город Исчез за лесом Фабричных дымных труб. Ночь. Вагон – Москва – Тифлис. Колесный гон. К утру Усталость лиц Сменилась бодростью Раздольной панорамы. Ширь. Гладь. Даль. Высь. Там, глядь – чуй мысль. Катятся колеса: Передам да передам, Катятся, наматывая Путь по городам. Катятся, торопятся: Скорей, скорей, скорей, От станции до станции Встречайте у дверей. Из окна смотрю я В даль степную: Снег да облака, Золотится новый месяц И звенит слегка. Не звенит, – так только кажется: Над кормильными полями Не забыта песня нами – Песня землепашца. Поезд мчит. Стальная путь-дороженька – Наезженный каток. Где-то кто-то встретится Иль разлучится кто. Вперед, вперед колесный гам – СССР – широк – Через мосты по берегам, С порога на порог. И всюду – куда глаз ни глянь – Живет рабочий люд, – Возводит новой были грань, Настойчивостью лют. Пройдут года, Как этот год Прошел 28-й. Прийдут тогда, Как этот вот – 29-й в зной, Когда мы все плечом к плечу На стройке стройных дней Куем завет по Ильичу, Чтоб жизнь росла видней. А наша жизнь И цель, и рост, И этот гон колес – Видны в пути на встречном ветре На каждом километре. Смотрю в окно: Любой завод Растет железным дивом, И вижу я, Что новый год Шагает коллективом. Смотрю в окно. Мы мчим вперед, – Да здравствует 29-й! Упорно поезд к цели прет, – Наш машинист завзятый. Рельсы по долинии Бесконечны, стало быть. Провода да линии. Телеграфные столбы. Стрелочники, будочники, Семафоров взмах, – Путь чугунный в будущее, Четкость на местах. Катятся колеса: Передам да передам. Катятся, торопятся Бежать по городам. Эх, ты, время, время-быль, Времечко бегучее, Не тебя ли взяли мы ль В спутники, могучее, Чтоб стремить во все концы Поездом ускоренным, Если мы и впрямь – гонцы, А иначе – горе нам. Прочь унынье! Темп утрой, – Строим ныне Днепрострой. Прочь с дороги, Кто отпет! Строим строгий План побед. Точка. Эривань
Два шатра голубых, Два шатра золотых Под скитальческим солнцем – два брата. Два шатра небовых, Два шатра снеговых – Две вершины – главы Арарата, – Смотрят, где Эривань – Гибкостройная лань Возлегла в виноградных долинах, Чтоб в весеннюю рань На взнесенную грань Вдруг подняться на крыльях орлиных. Лань на крыльях, Такова эта лань – Эривань. Пусть Аракса стремистые воды, Пусть расцвет плодородных садов Нам расскажут про бурные годы, Когда год стоил многих годов, Чтобы приступом взять все невзгоды. Давно ль это было? Кровавые бани Решали судьбу Эривани. Ленинизм победил! У советской Армении врат Стал вопрос – Жизнь и рост. Стал вопрос, как большой Арарат. И вот видит поступь воочию – Силу рабочую, Теперь каждый строительству рад. Лань на крыльях! Летящая лань! Так стремится расти Эривань – Как средь звезд и умов Выделяются вдруг бриллианты, – Так средь старых домов Вырастают строенья-гиганты. Как средь горных хребтов Возвышается лоб Арарата, – Новый город подняться готов До высоких возможностей брата. Жизнь скует нам легенду великую, – Сталью станет рабочая грудь. Выйдем мы на зарю солнцеликую – На социалистический путь. А пока… Пусть плывут облака Созидательной Каменной пыли Над головой Эривани – В этот час возникающей были Гордо жить Для могучих желаний. Многострадальная, Стройся, Армения, – Твое счастье спасения – в этом: Пусть города и селения Заживут полнокровным расцветом. А два шатра голубых, Два шатра золотых, Две вершины семьи Араратской Будут видеть, Как лань – Вознеслась Эривань До высот устремленности братской. Баку
Я вновь в Баку. Горю желаньем снова Вонзить привет Бакинским берегам, Чтоб в каждой жиле Пропитанного слова Струилась нефть По строчечным рекам. Поэтам без огня – Позорная беда нам: Жизнь требует В упор ударных сил И вот мечтаю я Забить фонтаном, Который бы Обильем оросил. Готов построить Стройно вышки На промыслах Словесных недр, И с лозунгом – Всю волю выжги – Всем доказать, Что пламенем я щедр. В пламенных словах Бурится пласт Настойчивым Алмазным разумом. И ежели поэт – Энтузиаст, – Он греет всех Огнем – энтузиазмом, Всех – кто на стройке, На-чеку, Спешит Навстречу пятилетью. Так я учусь Здесь, у Баку, Обильной Изливаться нефтью. Гляжу не соловьем На ветку Из-под лазурного Немого свода, А радостно желаю Пятилетку Исполнить В два с половиной года, Как в Баку! И с гордостью азербайджанца Я вознесу Свою страну, – Пускай вся жизнь Нормой станется, Когда я натяну Энергии струну. Ведь струн таких, Звенящих миллионами Рабочих сил, – Торжественный оркестр. Гудит земля Крутыми склонами Со всех далеких Пролетарских мест. Я слышу этот звон Везде и всюду, Вижу нефтеносный Дар земли, – Поэтому хочу И буду Стихами нефтяными Веселить. Пусть в каждой букве Радужная пена Волнуется, Как на воде морской. Нам некогда Любить Шопена И завывать Любовною тоской. Восторженно смотрю На рощи вышек И слышу там Симфонию в строю, И вот готов весь Творческий излишек Влить в общую Мазутную струю. Пусть этот дар Пойдет гулять по свету На кораблях Вокруг морей, Чтоб дали нам За нефть за эту Машины лучшие Скорей. Да, да, скорей! Мы так и гоним, Чтобы догнать И перегнать. Поэтому В ударном звоне Рабочая Ликует рать. Поэтому и я в Баку Горю желаньем снова Вонзить привет Бакинским берегам, Чтоб в каждой жиле Пропитанного слова Струилась нефть По строчечным рекам. Ворота Востока
Город 26-ти Опять в Баку! Опять в Азербайджане! Опять я на любимом берегу. Жизнь хороша! Вновь полон Солнечных дрожаний, Я песню чую, стерегу. Поет душа. Здесь город 26-ти, Ворота пролетарского Востока, – Отсюда должно свет нести И знамя алое от Ленина – истока. Глаза из Персии, из Индии, Афганистана, Усталые глаза забитых масс, Сюда, в Баку, из пламенного стана Сюда глядят в тяжелый час. Здесь их надежда – светлая заря – И путь по ленинскому следу: Здесь только можно, Жизнь творя, Найти им верную победу. Сюда – дорога солнцеликая, Где спаян весь рабочий круг, Где армия труда великая Простерла море братских рук. Простерла с радостью бурливо, Как волны Каспия, широкостью блестя, Призывным единеньем говорливо, Готовя встречу будущим гостям. А тех гостей Востока – миллионы, Желанье чье созрело расцвести, – Понять социалистическое лоно – Бакинский город 26-ти. Не в этом ли преддверии широком Железный смысл Строительства Баку? Не в этом ли Сознании глубоком Сюда собратья притекут? Года идут… И этот город скоро Возвысится вершиной в облака И будет пролетарскою опорой Велик И славен На века. Года идут… И каждый шаг – ступень По лестнице Сияющего Года. Да здравствует желанный день Ворот Восточного Народа. Опять в Баку! Опять в Азербайджане! Опять я на любимом берегу. Поет душа. И эту песню в гимне ожиданий Я в сердце гордо стерегу, Волнением дыша. Баку
Декабрь 1926
Сенокос
Ты гуляй, литовочка, По шелковой траве. Ты коси, литовочка, Зеленые луга. Сенокос шумит В крестьянской голове, – Знай растут Душистые стога. Ты направь, правилочка, Стальное острие, Обточи литовочку – Железного зверька, Ты со всех сторонок Осмотри ее И пусти, как молнию, Сверкать. Размахнись ты, Здоровенное плечо, – Положи траву Послушную ковром. Солнце ярым зноем Сушит горячо. Ветерок поможет Веющим добром. Взглянь кругом На изумрудную раздоль – Сенокосят всюду Дружно косари. Нам ли горы золотые Счастья, что ль, Не сулит расцвет Хозяйственной зари! Так метайте Выше сено на стога, – Копны пышные Еще пышней припрут. Так метайте, Чтобы новых дней луга Нас в один спаяли Всесоюзный труд. Весна деревенская
Солнце! Солнце! Весна развеснилась. Высоко облака-соболя. Снова нам Урожайную милость Обещают поля. Реки вскрылись, Полны половодьем, Всем лугам насыщенье несут. И над каждым Крестьянским угодьем Разгорается зуд. Так и хочется Врезаться в землю Иль с разбега в раздоль бирюзы. Я стихийному голосу внемлю, Я иду На весенний призыв. Так и хочется Взяться за дело И отдать свои силы стране, Где живется мне Радостно, смело, Где со всеми мой труд наравне Солнцем Сердце мое растревожено: Всюду вижу работы межи. Нам ли ныне Без дела возможно Хоть минуту прожить! Эй вы, кровью Вспененные песни, Научите шагать веселей, Чтобы наши поэмы Воскресли В урожайности тучных полей Доля наша Отныне заветная: Быть в сиянии – Ленина знать, Вот отчего Жизнь советная – Неотцветаемая весна. 1925
Каменка
Покурим, что ли?
