Помоги проекту - поделись книгой:
А так как для здоровья первейшее дело – тщательно прожевывать пищу, то он схлопоотал себе страшнейшее несварение желудка и к вечеру, не приходя в сознание, сдох.
С чем и поздравляю дорогих читателей.
Два брата
Жил-жил один бывший частник, состарился, стал помирать. Позвал он тогда своих двух сыновей, Кузю и Степу, и говорит:
– Вот я сейчас, детоньки, сыграю в ящик, или, выражаясь более медицински, протяну лапки. Наследства, конечно, никакого не оставляю. Были у меня когда-то три шикарных торговых точки, да они теперь уже давно тю-тю. Тем более, вы повсюду в анкетах пишете, что я кустарь и умер еще в японскую войну. А по совести если говорить, так вам никакого наследства и не нужно, раз вы на хороших должностях и, слава богу, партийные. Но только грустно мне, что вам, как довольно липовым коммунистам, каждый день может проистечь та или иная неприятность.
Тут ему сыновья говорят:
– Мы и сами, тятенька, все время трепещем, поскольку понимаем свое шаткое положение.
Старичок продолжает:
– И вот я, мальчики, все думал, как бы вам помочь, и так по своему торговому понятию придумал, что самое для вас главное дело это – дрожать. А я, со своей стороны, на том свете со знакомыми покойниками посоветуюсь, авось мы что-нибудь сообразим. В случае чего, я вам во сне явлюсь и все скажу, что надо.
Тут ему сыновья опять говорят:
– Учтите, папа, загробная жизнь с научной точки зрения – сплошной миф. Чудес не бывает.
Старичок отвечает:
– Ну, конечно, если чудес не бывает, так я и не явлюсь. А пока что дайте мне что-нибудь смешное почитать, чтобы поднять мое упавшее настроение. Поскольку мне с непривычки как-то невесело помирать.
Дали ему Кузя и Степа свои анкетки, он почитал, от души посмеялся. А тут как раз смерть подошла. Он еще маленько посмеялся и помер.
Трое суток прошло, а отец братьям во сне так и не явился. Наверное, ничего такого не придумал.
На четвертый день встали оба сына с постели и начали действовать. Кузя – тот за эти трое суток многое передумал, так глаз и не сомкнул, прикинул в уме всевозможные варианты и решил, что ему вернее будет дрожать. Оно как-то спокойнее и активных действий не предполагает. И начал Кузя дрожать. На службу придет – дрожит. Бумагу подписывает – дрожмя дрожит. С начальством разговаривает – трепещет. На собрание идет – содрогается: а вдруг про него кто-нибудь вопрос поднимет. Придет на собрание, сядет в уголок поукромнее и трепещет в полумраке. Только его и видно бывало, когда он руку поднимал – голосовал. Домой возвращается – дрожит, и так, сукин сын, дрожит, что несколько раз из домкома прибегали справляться, в чем дело: почему такое дрожание по всему дому идет, что от этой вибрации в нижнем этаже новая штукатурка после капитального ремонта сразу обваливаться начала.
Перво-наперво Кузя решил все свои знакомства прекратить, в гости не ходить, гостей не приглашать, на телефонные звонки не отвечать, писем не писать, с девушками не гулять. А когда уж очень невмоготу становилось, он отдавал себе на поругание свою домашнюю работницу, подслеповатую и придурковатую вдовицу Лукерью.
С соседями по квартире и с теми Кузя всякие отношения прекратил: а вдруг у кого-нибудь из них тетка чай пила с двоюродным братом сослуживца пособника какого-нибудь мошенника? А когда у него спрашивали, не родственник ли ему некто Степан Пискарев, то он про своего брата говорил не мешкая: «Нет, так, однофамилец».
Степа над Кузей всегда смеялся:
– Что ж ты, братец, всем свою трусость показываешь? Эдак ты, братец, далеко не уедешь. Дрожать, братец, тоже надо умеючи.
Но Кузя только махал рукой:
– Где уж нам умеючи. Нам бы уж как-нибудь свой век без особых происшествий продрожать.
Отвечает, а сам зубами щелкает. Дрожит ужасно.
А Степа почему над Кузей смеялся. К нему, представьте, на шестые сутки явился-таки во сне покойный папаша:
– Здравствуй, Степа, здравствуй, сынок. Извини, что замешкался. Знаешь, пока освоился на новом месте, познакомился с соседями, свыкся с новой обстановкой. Так за разговорами вся ночь и проходит. Только, бывало, вспомнишь тебя, сыночек, навестить, тут петухи и поют. Хочешь не хочешь, надо возвращаться в исходное положение. У нас там, в загробном мире, очень строго. Так вот, сынок, загляни-ка завтра в полночь ко мне на могилку. А с Кузей прямо и не знаю, что делать. Я, как покойник, могу ему являться только во сне, а он, бедняжка, целые ночи глаз не смыкает. Только и отсыпается, что на заседаниях.
– Да вы бы присели, тятенька, – заволновался Степа.
– Мерси, сынок, только мне теперь всякие стулья и диваны абсолютно ни к чему. Я уж лучше в лунном свете в свободно взвешенном состоянии покачаюсь. Так вот, Степынька, советовался я со своими знакомыми пять ночей кряду и все без толку. И не то чтобы люди были глупые или малоопытные. Но все они дореволюционные покойники и в советской жизни никак не разбираются. Спасибо, на шестые сутки прибавился к нашей компании один разбитной такой покойник из «бывших». Сын небогатого городового, но довольно воспитанный. Так он сразу дельный совет дал.
И с этими словами тень отца Степы подходит к столу и первым делом выпускает все чернила из Степиной вечной ручки. Засим тень отправляется на кухню и набирает в ручку жижи из помойного ведра. И сразу такая вонь по комнате пошла, что Степе на минутку даже противно стало.
– Садись! – говорит ему тень. – Садись и сию же минуту пиши.
– Что писать, тятенька?
– Донос пиши.
– На кого донос, тятенька?
– На кого хочешь, на того и пиши.
– Разве на Кочкина написать?
– А хоть бы и на Кочкина.
– Так ведь не о чем писать.
– А ты придумай, чай голова не отсохла.
– Чегой-то боязно, папа. Как бы накладно не вышло.
– Волков бояться, в лес не ходить.
Как раз в это время захрипело радио: «Начинаем утреннюю зарядку», – и тень отца Степы растаяла в воздухе, крикнув напоследок: «Действуй, Степа!»
В первый раз Степе боязно было и как-то совестно. Но потом ничего – привык и такой стал специалист по чужим порокам, что прямо прогремел в своем учреждении. Так в тресте и говорили: «До невозможности бдительный человек, Степа. Сразу изобличит. Не приведи господь попасть к нему на карандаш. Такой из себя невзрачный, белесый, а в отношении бдительности самый главный у нас спец».
Идет, бывало, Степа по коридору, а от него все так и шарахаются. Глаза у Степы сверкают, в руке вечная ручка воняет, шаг решительный, вид его ужасен. Он весь как божия гроза. И до такого почета он вскорости дошел, что ему секретарь парткома поручал самолично составлять проекты решений по персональным вопросам: кого исключить, кому строгий выговор с предупреждением, кому – без предупреждения. Пишет, пишет Степа, сбегает на полчасика за помоями, и снова за перо. Тринадцать заявлений на членов партии написал, тринадцать человек из партии исключили. У этих тринадцати исключенных по три друга было. Итого тридцать девять. Для ровного счета сорок друзей по Степиным заявлениям с работы сняли как имевших преступную связь. И до того дело дошло, что сел как-то Степа в машину – куда-то с докладом съездить, а машина ни с места. Невмоготу ей. Вышел Степа из машины, а она – тр-тр-тр – и поехала.
Так и протекала карьера Степы в кровопролитиях и блеске разоблачений, пока не поручили ему как человеку ужасно бдительному проверить дело одного Кузи, который до того дрожал в квартире и на службе, что внушил подозрения. Ведь честному человеку что дрожать, собственно говоря? На этого Кузю заявления были из домкома: так он у себя на квартире дрожит, что вся штукатурка обвалилась и капитальный ремонт насмарку пошел. Отказываться было неудобно, и Степа в два дня подвел своего брата Кузю под исключение из партии. И это был единственный случай, когда Степа сделал доброе дело. Но Кузя этого так не оставил: «Мне-то все равно пропадать!» И давай топить единоутробного брата Степу. Про все его грехи рассказал.
Трое суток напролет писал Степа оправдательное заявление, уморился сверх всякой меры и, ошалев, по нечаянности ткнул себя пером в руку. Помои из вечной ручки потекли по всей кровеносной системе, и произошло через это страшное заражение крови, по-научному – сепсис. Но Степе было глубоко безразлично от чего помирать: от заражения крови или от сепсиса.
Помер-таки, собака!
Мамина Тома
Дело было в автобусе. Входит пожилая женщина и с нею девочка лет десяти, здоровая, как бык. Бабушка и внучка. Внучку зовут Тома. У бабушки в руках кошелка. В кошелке яблоки. Тома затевает разговор:
– Бабка, давай мне яблоко!
Бабушка ей отвечает:
– Яблоки грязные. Вот вернемся домой, вымоем их кипяченой водой, и я тебе дам яблоко. Они от тебя не уйдут. Мы с мамой до них даже не дотронемся.
– Нет, сейчас давай!
– Прошу тебя, Тома, не скандаль.
– В таком случае я начинаю плакать! – заявляет Тома и как завизжит!
Бабушка ей шепчет:
– Тома, если ты будешь продолжать такую политику, то я с тобой перестану ходить куда бы то ни было.
Тома говорит:
– Ах, вот какой разговор?! Тогда я начинаю еще громче кричать!
И действительно, она начинает топать ногами и орать так, словно ее собираются резать.
Бабушка чуть не плачет:
– Тома! Хоть бы людей постыдилась!
А Тома говорит:
– Я маленькая, мне не стыдно. Давай мне немедленно яблоко! Или я такой скандал подниму, что ты прямо сгоришь от стыда!
Тут уж я не выдержал. Я обращаюсь к несчастной бабушке:
– Разрешите, гражданка, я вашу скандальную внучку выброшу в окошко. Она всем нам, пассажирам, ужасно действует на нервы.
Тома сразу вмешивается в разговор. Она говорит:
– Только попробуйте выбросить меня в окошко! А законы на что? Законы не разрешают швырять детей в окошко. Стыдно вам, гражданин, не знать, что дети – это надежда нашей страны!
Тут все в автобусе рассмеялись.
– Вот тебе и на! А еще говорила, что маленькая! Рассуждает, что твой докладчик! Интересно, где она такие слова услышала?
Тома говорит:
– Слава богу, грамотная. Я в свободное время почитываю мамины газеты. Вот где я это вычитала.
Тогда все кругом начинают еще пуще смеяться. А одна женщина – майор медицинской службы – сердито говорит:
– Конечно, дети – надежда нашей страны. Но только, конечно, не такие, как эта капризная я плаксивая девица. Это какая-то скандалистка растет. Прямо противно!
Тома видит такое положение и говорит:
– Я не потому такой крик подняла, что я скандалистка, а потому, что в яблоках содержатся витамины, которые срочно требуются моему молодому и, заметьте, растущему организму.
Майор говорит:
– Витамины всем требуются. Но раз они тебе так экстренно требуются, то я могу пойти тебе навстречу.
Она вынимает из своей полевой сумки пакетик, раскрывает его, вынимает кругленькую таблеточку и говорит:
– Вот как раз тот витамин, который тебе так экстренно требуется. На, кушай!
Тома даже глазом не моргнула. Она говорит:
– А почему вам, товарищ майор, известно, какой именно мне требуется витамин? Вдруг мне требуется витамин В или там, скажем, Це прим?
Майор говорит:
– Потому что я не просто майор, а медицинской службы.
Тогда Тома пускается на такой ход. Она говорит:
– А если вы медицинской службы, то как вы можете мне предлагать кушать вашу таблеточку здесь, в автобусе? Неужели вы не знаете, что надо обязательно мыть руки перед едой?
Тут в разговор вмешивается один старичок. Он говорит:
– Я, конечно, не доктор. Но я бы, – говорит, – прописал этой девице березовые витамины.
Тома видит, что номер с криком не удался, и замолчала.
Вскоре они с бабушкой сошли. Светофор показывал красный свет, и пока автобус не трогался, мы видели, что было дальше.
Мы увидели: подошла к Томе молодая женщина, которая их, видно, поджидала на остановке. И только она взяла Тому за руку, как та заревела и стала кивать на бабушку и топать ногами. Тогда молодая женщина, Томина мама, стала, верно, говорить бабушке какие-то грубости, потому что бабушка плюнула, отдала Томиной маме кошелку с яблоками, а сама ушла. Томина мама еще маленько покричала ей вслед, а потом погладила Тому по головке, вынула из кошелки яблоко покрупнее и дала Томе.
Тогда Тома моментально перестала выть и говорит:
– Граждане, разойдитесь! Не создавайте заторов на перекрестках! Держитесь правой стороны! Будьте культурны, соблюдайте правила уличного движения! Неужели ребенок должен вас этому учить!.. Пошли, мамуня… Граждане, пропустите женщину с ребенком!..
Ну, их, конечно, сразу и пропустили.
Про злую мачеху
Жил один вдовый гражданин. У него была дочь Тома. И была одна вдовая гражданка, У нее тоже была дочь. Дуся. Женился тот гражданин на той вдове. Стала Тома той вдове падчерицей. А бывшая вдова, понятно, стала Томе мачехой.
Тут все и началось.
Конечно, нынешние мачехи, как правило, не чета сказочным. Однако бывают и среди нынешних мачех исключения. Томина как раз и оказалась таким исключением. Она почему-то с первого взгляда невзлюбила Тому и решила ее извести. Но она была неглупая и довольно начитанная особа, все сказки в свое время основательно проработала, а про Золушку так даже законспектировала, и она знала, что сколько ты постылую падчерицу ни терзай, а та назло тебе будет день ото дня хорошеть, а придет она в совершенные лета – обязательно выйдет замуж за распрекрасного юного графа (в те далекие сказочные времена графы считались завидной партией для небогатой девушки). А Томина мачеха любила жизнь во всех ее проявлениях и вовсе не собиралась раньше времени помирать от досады. Тем более что ее новый муж, тоже довольно начитанный в сказках, прямо так и заявил, когда они расписывались: «Будешь моей Томочке плохой мачехой – разведусь!»
Сказал и ушел по своим делам.
Что делать? Время идет, падчерица час от часу хорошеет, злая мачеха час от часу чахнет: точит ее, точит черная злоба.
Поделиться книгой: