На Диком Западе. Том 3

При этом страшном имени поднялись хохот, крик, рукоплескания.

— Где он? — воскликнул Стакпол, высоко подпрыгивая и испуская громкий, торжествующий клич: — Разрази меня гром, если я не поколочу его! Выходи на бой! Кукареку!

— Вот это дело, Ральф! — закричали окружавшие конокрада молодые люди, хлопая его по плечу. — Покажи-ка свою храбрость и докажи нам, что ты настоящий мужчина.

Облик вновь прибывшего оказался ни чуть не лучше наружности конокрада. Но Роланд заключил из необыкновенной веселости кентуккийцев, что в кровавом Натане заключалось нечто большее, чем можно было судить по первому впечатлению. За новым пришельцем он увидел старую хромую белую лошадь, позади которой бежала маленькая собачка с длинной, темной шерстью, робко озираясь и поджав хвост.

— Да, да! — воскликнул полковник Бруце. — Вот старый кровавый Натан. Он тащится со своей старой клячей и трусливой собачонкой! Замечательно милосердный человек: несет свою поклажу на спине, а лошадь ведет в поводу, глупец!

Когда Натан подошел ближе, Роланд заметил, что его длинная, тощая фигура сверху донизу закутана в кожаные одежды. Даже головной убор его состоял из каких-то кожаных полос, сшитых вместе. Его верхняя одежда, перехваченная поясом, походила на обыкновенный охотничий костюм; ей только недоставало одного украшения, которое обыкновенно надевает всякий охотник. Она была слишком широка для тщедушной фигуры кровавого Натана и так же ветха, как и кожаные панталоны, а кроме того, на ней было множество кровяных и других грязных пятен, что придавало ей крайне неопрятный вид. Наружность Натана на первый взгляд была крайне сурова и дика, и это впечатление особенно усиливалось благодаря длинному ружью, которое он носил через плечо, и ножу, торчавшему из-за пояса. Оружие Натана было также старо, служило, очевидно, давно и было неказисто; особенно приклад ружья был такой грубой работы, что можно было думать, не был ли он сделан Натаном собственноручно.

Такова была наружность человека, который, судя по внешнему виду, не напрасно носил прозвище «кровавого». Рассмотрев его поближе, капитан Форрестер пришел к тому заключению, что кличка «кровавый» была дана Натану скорее в шутку и иронически, чем по какой-либо другой причине. По лицу ему можно было дать лет сорок пять — пятьдесят; у него было множество морщин, длинный горбатый нос, выдававшийся подбородок, впалый рот с тонкими губами. Выражение его глаз заставляло предполагать, что Натан был человек необыкновенно кроткого, уступчивого и простого нрава. Походка его была неверна, крайне неопределенна и выражала такое отсутствие силы, что тотчас можно было решить, что этот человек скорее сам будет обижен, чем станет обидчиком. А то обстоятельство, что он на собственных плечах тащил довольно тяжелый сверток оленьих и других шкур, вместо того чтобы навьючить эту кладь на лошадь, заставляло сделать заключение, что весь его образ мыслей скорее склонялся к уступчивости, чем к жажде борьбы. Во всяком случае, внешний вид этого человека был совсем не таков, чтобы можно было принять его за сильного и кровожадного человека, хотя его прозвище заставляло ожидать этого. Сначала Роланд сам не знал, должен ли он сочувствовать ему или смеяться над ним, как сделало большинство окружающих. Взглянув же на Натана попристальнее, он отнесся к нему с участием, и насмешливая улыбка, блуждавшая на его губах, уступила место его обычной спокойной серьезности.

— Ну, Стакпол, что же? — спросил молодой Том Бруце, хлопнув по плечу Ральфа. — Согласны вы схватиться с Натаном?

— Непременно и так же верно, как то, что я аллигатор с большой Соленой реки! — воскликнул неистовый Ральф. — Пусть-ка он подойдет, этот кровавый человек! Я проглочу его живьем!

— Надеюсь, вы не позволите этому шуту, действительно, обидеть бедного человека? — спросил Роланд Форрестер полковника.

— Нет, нет, он ему ничего не сделает. Мы только немного позабавимся, вот и все.

— Да кто же, в сущности, этот кровавый Натан, и почему ему дали такое странное прозвище?

— Ради смеха и из пренебрежения, — сказал полковник, — поскольку он единственный человек во всем штате, который не желает сражаться. Он квакер из Пенсильвании и Бог его знает, зачем он переселился сюда в Кентукки. Некоторые утверждают, что он немного тронут, и это, может быть, и правда, так как он нигде не находит покоя, бродит, не переставая, по всей стране и то там, то тут охотится за дичью, чтобы добыть себе шкур. Многие называют его также странствующим Натаном. Он, по-видимому, не особенно боится индейцев, вероятно, потому, что всем известно, что индейцы не делают вреда Пенсильванским квакерам. Он часто приносит пользу, отыскивая следы индейцев там, где никто не ожидает их найти. Найдя следы, он приходит в крепость с этим известием и совсем не для того, чтобы разжечь вражду, а напротив, для того, чтобы предотвратить кровопролитие. Года три тому назад он пришел ко мне и, как вы думаете, что он сказал? Вместо того, чтобы сказать, как сказал бы всякий другой на его месте: «Друг полковник[4], на нижнем броде Соленой реки находятся двадцать индейцев, которых вы можете взять в плен», он совершенно серьезно провозгласил: «Друг полковник, послушай, не пускай своих людей к нижнему броду, потому что там скрываются индейцы, которые могут причинить им вред». Сказав это, он потихоньку скрылся, тогда как я, само собой разумеется, собрал отряд в 25 человек, напал на краснокожих, часть из них убил, часть же взял в плен. Странствующему Натану иногда попадало от нас! Мы все сердимся на него за то, что он не выказывает ни малейшей охоты к борьбе и никогда не хочет убить ни одного из этих разбойников. Я даже однажды, рассердившись на него, отобрал у него ружье. Но потом сжалился-таки над беднягой, узнав, что у него нет ни дичи, ни хлеба, ни оружия, чтобы убить хоть оленя в лесной чаще.

Тогда я ему отдал его винтовку, сказав ему, чтобы он продолжал убивать им пернатую дичь во славу Божию, если уж у него такой жалкий обычай.

Пока полковник Бруце рассказывал гостю о характере кровавого Натана, молодые люди окружили этого последнего, избрав его мишенью для своих острот. Наконец, к нему подошел и рыкающий Ральф и вызывающе крикнул:

— Послушай-ка, Натан, если ты когда-нибудь нуждался в молитве, то это именно теперь! Долой твою поклажу с плеч, так как я желаю проглотить именно тебя, а не твои оленьи шкуры!

— Друг, — кротко ответил кровавый Натан, — прошу тебя, оставь меня в покое. Я человек мира и покоя.

С этими словами он хотел пройти мимо, не беспокоясь больше о рыкающем Ральфе. Но конокрад преградил ему дорогу, сорвал у него с плеч поклажу и разбросал шкуры вокруг. Зрители громко смеялись; но Натан перенес оскорбление с завидным терпением.

— Друг, — сказал он, — зачем ты так грубо обходишься со мной и чего ты от меня хочешь?

— Борьбы, борьбы, кровавый Натан!

— Ты от меня ее не добьешься, а потому иди с миром и не докучай мне!

— Как? Разве ты не кровавый пенсильванский медведь? — воскликнул Ральф, становясь все задорнее и настырнее.

— Я не медведь, конечно, нет, я человек мира! — ответил Натан покорно и кротко.

— Да, действительно, действительно! — воскликнул Стакпол, представляясь все более раздраженным и злобным. — Я кое-что слышал о тебе. Ты человек, который считает за грех защищать невинных женщин и слабых детей от кровожадных краснокожих только потому, что он мирный человек и будто бы не имеет права сражаться… Ты — длинноногий, трусливый и жалкий тип! Но постой-ка, я сделаю из тебя человека. Брось ружье и, разрази меня гром, если я не выбью из тебя твою трусливую душонку!

— Друг, — возразил Натан с видимым и не скрываемым пренебрежением, — ты, вероятно, сам жалкий трус, если ищешь намеренно ссоры с человеком, про которого наверное знаешь, что он не имеет права бороться с тобой. Поди! Ты, наверное, менее хвастался бы, если бы имел дело с себе подобным.

Не обращая более никакого внимания на рыкающего Ральфа, он нагнулся и стал собирать разбросанные шкуры; но Стакпол помешал этому, схватив Натана за ворот и тряся его изо всех сил. Даже это не вывело кровавого Натана из себя. Лицо его омрачилось только тогда, когда рыкающий Ральф с такой силою оттолкнул его маленькую собачку, которая начала было лаять, защищая своего хозяина, что она с визгом отскочила футов на шесть.

— Друг, — сказал тогда Натан серьезно, — ты сам, должно быть, жестокая тварь, если способен бить бессловесное существо. Что тебе от меня надо?

— Борьбы, борьбы! — зарычал Ральф. — Сколько раз еще надо тебе это повторять?

— Ты знаешь, что я не имею права и не желаю бороться с тобой, — возразил Натан. — Но если ты непременно желаешь получить урок, так и быть, я тебя проучу. Ты хвалился своим мужеством и силою: не хочешь ли попробовать со мною дружественный поединок?

— Ура кровавому Натану! — закричали молодые люди, тогда как Форрестер удивился проявившемуся мужеству квакера, а Ральф Стакпол подпрыгнул, как сумасшедший.

— Ну, так долой твое ружье и твой кожаный картуз! — закричал он своему противнику. — И берегись, потому что я намерен до тех пор колотить тебя об землю головой, пока ты не вообразишь, что сегодня долетишь до центра земли.

— Может случиться, что ты ошибешься, — возразил Натан, хладнокровно передавая свое оружие одному из стоявших подле него молодых людей. — Я готов, друг, подходи!

— Кукареку, кукареку! — закричал Ральф и, подскочив вслед за этим к Натану, схватил его одной рукой за левое плечо, а другой — за правое бедро.

— Ну! Готов?

— Да! — отвечал Натан кротко.

— Тогда, берегись, я сейчас уложу тебя на землю!

С этими словами Ральф напряг всю свою необыкновенную силу, чтобы свалить квакера, но Натан стоял, к великому удивлению Роланда, непоколебимо и даже не переменил положения.

— Друг, — сказал он Ральфу, — ты ошибся… ну, а теперь пришла моя очередь.

Он схватил Ральфа, и, прежде чем кто-либо успел опомниться, ноги Ральфа взметнулись кверху, а голова грохнулась о землю.

Зрители сначала удивленно переглянулись, а потом раздался общий крик. Форрестер сказал:

— Он убил этого человека. Но все должны засвидетельствовать, что убитый сам виновен в своей позорной смерти.

— Нет, о нет, чужестранец! — воскликнул тогда Стакпол, медленно поднимаясь и потирая с необыкновенно комическим жестом голову обеими руками. — Я еще не совсем умер, как вы думаете, но голова моя, кажется, уже находится не на прежнем месте. Да уж на плечах ли она у меня, или уже слетела?

— Ура кровавому Натану! — закричали восторженно окружающие. — Он победил хищного крокодила с Соленой реки! Ура! Ура!

— Да, действительно победил! — сказал Ральф, все более и более приходя в себя и протягивая кровавому Натану руку:

— Дай лапу, товарищ, — крикнул он ему. — Я тебе по чести говорю^ что с меня довольно, и что мне от тебя больше ничего не надо! Но плохо то, что такой сильный человек, как ты, — пожалуй, самый сильный во всем штате Кунтукки, — оставляет в покое индейцев. Я думаю так, что всякий, у кого целы ноги и руки, должен бороться за благо своего отечества; а кто этого не делает, тот в моих глазах был, есть и будет трусом. Аминь!

Сказав это, Ральф обратился к полковнику и спросил его:

— Где лошадь, которую вы мне обещали, полковник? Я побит и не могу дольше оставаться здесь. Дайте мне лошадь и верьте моему честному слову, — я ее вам возвращу.

— Хорошо, я вам дам лошадь, хотя и не особенно доверяю вашему честному слову. Я кое-что знаю, на что могу более положиться. Вы получите лошадь, но берегитесь, если вы на ней поедете дальше, чем до Логана. Если вы ее там не оставите, я даю вам слово, что вам никогда не ездить ни на одной из моих лошадей. Пусть это будет вам сказано, и подумайте хорошенько о суде Линча.

Сказав это, полковник, не дожидаясь ответа от конокрада, обратился к Натану, который сел в стороне на пень. Маленькая собачка Натана сидела перед ним. В руке он небрежно держал ружье и в этой покойной позе терпеливо выслушивал насмешки, которыми его стали осыпать молодые люди, как только рассеялось первое впечатление, произведенное на них столь неожиданной победою. Когда командир крепости подошел к этой группе, насмешки прекратились, и Натан воспользовался наступившей тишиной, чтобы сказать несколько слов своей маленькой собачке, которая смотрела на него удивительно умными глазами.

— Ну, Пит, — спросил он, вздыхая, — что-то ты на все это скажешь?

Собака как будто поняла вопрос хозяина; она встала, потерлась носом об его руку, а потом быстро отбежала на несколько шагов от него, как бы желая этим показать, что им надо как можно скорее удалиться из крепости, где их так негостеприимно встретили.

— Да, да, Пит, — сказал Натан, кивая головой, — да, дружище, чем скорее мы уйдем отсюда, тем лучше, потому что здесь нет никого, кто приветливо относился бы к нам. Но прежде чем уйти, мы должны достать пороху и дроби и рассказать этим бедным людям то, что мы с тобой только одни и знаем.

— Натан! — сказал подошедший полковник, прерывая разговор квакера с собакой. — Скажите-ка, какие же это новости хотите вы сообщить нам, бедным людям? Расскажите-ка их лучше мне, странный вы человек, а не вашей собаке, которая, все равно, вас не понимает. Вы, может быть, повстречали где-либо в пределах Кентукки Дшиббенёнозе или видели его знаки?

— Нет, не то, — возразил Натан. — Но говорят о призывах к большой войне в стране индейцев. Эти злые люди хотят напасть на Кентукки таким многочисленным войском, которого до сих пор никогда еще никто не видывал.

— Пусть придут, — сказал Бруце с презрительной усмешкой. — Если они явятся к нам, то избавят нас от труда разыскивать их по селениям.

— Они, может быть, уже близко, — продолжал кровавый Натан. — Пленный, которому с огромным трудом удалось вырваться от них, говорил мне, что они решили идти в продолжение двух дней, не останавливаясь ни на минуту.

— От кого вы узнали об этом?

— От самого убежавшего пленного, которого я встретил на низком берегу Кентукки. Он предупредил колонистов в Лексингтоне, и…

— Все это пустяки! — воскликнул полковник. — Капитан Ральф только что рассказывал нам ту же историю и вскользь заметил, что в Лексингтоне ни одна живая душа не верит этой глупой сказке.

— Ну, так легко может быть, что друг Ральф ошибся, — сказал Натан кротко. — Я говорю тебе совершенную правду, что во всем штате Кентукки появились следы индейцев. А теперь, полковник Бруце, если ты будешь так добр дать мне взамен мехов, которые я тебе принес, пороху и дроби, то я отправлюсь дальше и не буду дольше тебя беспокоить.

— Я считаю за стыд и грех снабжать порохом человека, который изводит его только на то, чтобы убивать робких косулей и оленей! — сказал пренебрежительно полковник Бруце. — Но все-таки я не желаю причинять никому вреда, даже и квакерам. Том, поди с этим человеком в погреб и дай ему за его рухлядь столько, сколько она стоит.

Молодой человек ушел с квакером, покорно следовавшим за ним, и вслед затем явилась Телия Доэ, приглашая мужчин к ужину. Все они были рады приглашению, и капитан Форрестер вернулся в дом под руку с полковником, не думая больше ни о рыкающем Ральфе, ни о кровавом Натане.

Глава III

Конокрад

Эдит удалилась в отведенную для нее комнату и только что собралась лечь в постель, чтобы отдохнуть от трудного путешествия, как кто-то потихоньку постучался в дверь и в комнату вошла Телия Доэ.

— Что тебе нужно? — спросила Эдит, не совсем довольная ее приходом. — Я очень устала и хочу спать.

Телия смущенно и боязливо огляделась: казалось, она подыскивала слова, чтобы рассказать о своих намерениях.

— Я недолго буду утруждать вас, мисс Форрестер, — произнесла она наконец, — но…

— Но почему ты колеблешься и не решаешься говорить? — спросила Эдит ласково.

Телия подошла поближе и сказала, собрав все свое мужество:

— Леди, не сердитесь на меня: я пришла просить вас взять меня к себе в услужение. Я знаю, что вы знатная молодая дама и привыкли к тому, чтобы вам услуживали. Возьмите меня с собой в леса; они мне так хорошо знакомы. Я буду вам верной и заботливой служанкой.

— Это исключено, — возразила удивленная Эдит. — Твоя мать никогда бы этого не допустила.

— Моя мать? — печально переспросила Телия. — Господи, у меня нет ни матери, ни родных.

— Как? Разве полковник Бруце не твой отец?

— Нет, мой отец сделался индейцем.

Телия выговорила эти слова с выражением глубочайшей печали, и Эдит поняла, как больно ей было то, что отец переменил все свои привычки и обычаи и покинул свою дочь на произвол судьбы. Она с состраданием протянула Телии руку, которую та тотчас же покрыла поцелуями.

— Да, да, — сказала она тогда, — я говорю правду, и вы теперь видите, что мне нечего стыдиться стать служанкой. Позвольте же мне следовать за вами и служить вам, леди! Наверное, о наверное, я смогу оказать вам большие услуги, чем вы даже можете предположить.

Она выговорила эти слова с такою искренностью, что Эдит стало тяжело отказать ей.

— Бедное дитя, — сказала она, — я должна теперь привыкать обходиться без посторонней помощи и услуг. Я ведь сама отыскиваю себе новое отечество и не могу взять тебя с собой.

Телия покачала головою.

— Я уже слышала все это, — сказала она. — Но, мисс, подумайте только: ведь я привыкла жить в лесах и смогу о вас заботиться, пока вам не выстроят дом. Я могу и хочу для вас работать, и, наверное, когда вы узнаете, какие труды и опасности ожидают вас в пустынных лесах, вы сумеете оценить мои услуги и мою опытность.

Эдит употребила все свое старание, чтобы отговорить девушку от ее намерения; она старалась доказать ей, что с ее стороны было бы черной неблагодарностью покинуть дом своего благодетеля без всякой уважительной причины.

— О, причин у меня вполне достаточно, — сказала Телия. — Напротив, я не права, сидя у него на шее, тем более, что у него много собственных детей. А потом — мой отец! Ах, леди, о нем здесь говорят только с пренебрежением, и все ненавидят его, хотя он никому не причинил ни малейшего зла. Но это считается большим позором переметнуться на сторону индейцев, и все здесь заставляют меня искупать вину моего отца. Может быть, в глубине лесов ничего не знают об Авеле Доэ, и там никто не будет с пренебрежением называть меня дочерью белого индейца.

— Телия, на самом-то деле твои страдания скорее надуманы, — снова заговорила Эдит. — Здесь ты, конечно, будешь счастливее, чем у меня, среди совершенно чужих тебе людей.

Телия с отчаянием заломила руки.

— Возьмите меня с собой, если не ради меня, то ради себя, — умоляла она настойчиво. — Уверяю вас, что вам было бы в высшей степени удобно и выгодно, если бы Телия Доэ находилась при вас, когда вы поселитесь в лесах.

— Этому не суждено сбыться, — мягко, но с твердостью возразила Эдит.

Ответ этот отнял у молодой девушки последнюю надежду на исполнение ее желания.

Несмотря на это, она попробовала еще раз уговорить Эдит и вложила столько силы и страсти в свои мольбы, что девушке стоило большого труда противостоять ее взглядам, просьбам и слезам. И все-таки она осталась непреклонной, и Телия, наконец, убедилась, что ее мольбы напрасны; она поднялась с колен и вышла' из комнаты с выражением глубочайшей скорби. Эдит так стало жаль бедную девушку, что едва удержалась, чтобы не вернуть ее. Но она вовремя спохватилась и послушалась голоса рассудка, который подсказывал ей, что, с ее стороны, было бы непростительною глупостью навязать брату еще лишнюю обузу при тех стесненных обстоятельствах, в которых они сейчас находились. После ухода Телии она легла и вскоре уснула.

Роланд в это время тоже ложился спать. Ему отведено было помещение вместе с другими мужчинами на открытой галерее. Завернувшись в свой плащ и подложив седло под голову, он быстро заснул. Ему снились более счастливые дни, чем те, которые наяву ожидали его в ближайшем будущем.

Внезапно около полуночи он вскочил со своей жесткой постели: ему показалось, что тихий голос прошептал ему: «Переходите через реку по нижнему броду: у верхнего брода вам грозит опасность!»

Он огляделся вокруг, но ничего не увидел и ничего больше не услышал, кроме глубокого, ровного дыхания мужчин, спавших около него.

— Кто это говорил? — спросил Роланд потихоньку, но не получил ответа. «Странно, — подумал он, — река, брод, опасность… я бы мог поклясться, что кто-то говорил со мной, а на самом деле это, вероятно, мне пригрезилось».

В течение нескольких минут он прислушивался, но, не услышав ничего подозрительного, вскоре снова заснул. Роланд спал спокойно до тех пор, пока восходящее солнце не окрасило востока огненным пурпуром. Он открыл глаза и по глухому звуку сдавленных голосов и по шуму шагов заключил, что большинство спутников его уже встали. В то же время раздался голос коменданта крепости, который громко пожелал капитану доброго утра и потом подошел к нему с возмущенным и покрасневшим от гнева лицом.

— Что случилось? — спросил Роланд, вскочив. — Не стряслось ли какой беды?

— Случилось то, что вам совсем не понравится, мой достойный друг, — воскликнул полковник громовым негодующим голосом. — Черный волк ворвался сегодня ночью в наш табун, а говоря попросту, мошенник Ральф Стакпол увел сегодня ночью вашего Бриареуса.

— Увел? — воскликнул капитан, неприятно пораженный этой новостью.

— Да, черт возьми, украл! — повторил полковник в ярости. — И это он сделал в то время, пока мы все спали крепким сном, и несмотря на то, что я дал этой твари, чтобы только отделаться от него, одну из моих собственных лошадей. Мошенник этот вчера вечером действительно уехал, но только для того, чтобы обмануть и успокоить всех нас; поскольку прекрасно знал, что мы во всю ночь напролет не сомкнули бы глаз, если бы предполагали, что он остался тут. Проехав несколько миль, он вернулся назад, прокрался к нам ночью, оставил мою лошадь у других лошадей, потом выискал лучшего коня, вашего гнедого, капитан, и угнал его.

— Нам надо догнать негодяя, если это только возможно! — воскликнул гневно Роланд. — Не будем мешкать ни минуты, дорогой друг!

— Я об этом уже позаботился, капитан! Через две минуты после того, как открылось воровство, Том с дюжиной молодцов сели на коней и погнались за этим негодяем.

— От всего сердца благодарю вас за это, полковник! А как вы думаете, получу я обратно своего коня?