Помоги проекту - поделись книгой:
Воскресенье
Сегодня воскресенье, и с утра шёл дождь. Если учесть, что вчера, то есть в субботу, такая же погода продержалась весь день, перспективы рисовались мрачные. Но уже где-то к двум часам капли перестали долбить по подоконнику, а когда я решил использовать момент и сходил за хлебом, то увидел, как между летящих по небу клочьев серых облаков нет-нет, да проглянет любимая летняя голубизна. «Стоит рискнуть»,— решаю я и, по-быстрому покидав в себя обед, иду готовиться к работе. Подготовка не сложная: гитару — в чехол, собственноручно сшитый из старого бабушкиного плаща, а в карман от этого плаща, доставшийся чехлу в наследство,— пачку запасных струн. И чего-нибудь почитать в дорогу, киоски, наверное, закрыты, а хоть бы и открыты были, всё равно кроме «Правды» в такое время уже ничего нет.
Электричка, метро, эскалатор и, с натугой отбросив в сторону своим телом стеклянную дверь нового выхода «Арбатской», я понимаю, что был прав: над центром Москвы солнце сияет вовсю, и, наверное, уже давно, если судить по тому, что лужи уже здорово подсохли. Ну что ж, будем надеяться, что я один такой умный, а конкуренты опомнятся часа через полтора.
Народу на Арбате не так много как обычно — можно разглядеть отдельных людей, не то что в погожие дни, когда взглянув вдоль улицы с какого-нибудь возвышения, видишь толпу — плотную и однообразную, несмотря на всю её разноцветность. Знакомые люди — на знакомых местах, хотя и в меньших количествах, чем обычно. Художники просто и художник; шаржисты уже перегородили своими мольбертами пол-улицы, а ещё несколько, видимо самых нерасторопных, снимают полиэтиленовые полотнища со своей продукции. Поэты тоже уже при деле — их самих не видно из-за спин публики, но вирши про то, как «с президиумных гор на трибуну слез Егор, он как дикий зверь хитёр» слышны достаточно отчётливо. Публика взрывается хохотом и, привлечённые этим, к аудитории присоединяются новые прохожие. Но это не моё место, в начале Арбата я работать пробовал, и не понравилось — люди хотят узнать, что дальше, и не задерживаются надолго.
Гораздо лучше напротив магазина «Оптика», эта позиция обладает рядом преимуществ: во-первых, достаточно далеко от мест, облюбованных громогласной троицей, выступающей под названием «Группа риска». С ними конкурировать просто невозможно, программа у них хоть и заезженная, два года одно и то же, а успех все равно неизменный. И во-вторых: в витрине «Оптики» вывешен рекламный щит с надписью: «Очки — ваш друг». Иногда, когда мои песни кого-нибудь задевают, и задетые грозятся побить мне стёклышки, я показываю на эту вывеску, объясняя, что стёклышки — вещь ценная. Пару раз такое заявление сбивало с клиентов мордобойное настроение, и с тех пор я эту вывеску полюбил.
Итак, место свободно, народ на улице есть, можно и начинать. Привычный мандраж перед первый песней выливается, как обычно, в длительную настройку гитары. На экзотические звуки подтягиваемых струи собираются потенциальные слушатели, на лицах нетерпение. Их можно понять: пришли на Арбат, песни послушать, а певцов и нету, вот первый попался. Ну, вперёд:
Пальцы левой руки привычно зажимают струны, пальцы правой так же привычно бьют по ним, и весёлые куплеты выкрикиваются как бы сами по себе. Исполнением песни занимается лирическая часть моего сознания, а практическая часть отмечает реакцию публики: в общем неплохо. Несколько человек тронулись в дальнейший путь, как только услышали рок-н-ролльные аккорды, зато с противоположной стороны улицы чуть ли не бегом подбежала стайка хипанутых девчушек в хайратниках[1], да и нормальные люди тоже вроде бы заинтересованно двигаются в мою сторону. Поехали дальше!
Одному из нормальных людей отсутствие «Запорожца» у барда кажется верхом остроумия, и он сгибается от смеха. Остальные, глядя на него, тоже смеются; воистину, стадное чувство развито у людей сильнее, чем нам обычно кажется. Но мне это только на пользу, и надо этого весёлого парня удержать как можно дольше. А удержим мы его, пожалуй, вот этим:
— Следующую песню, которую я покажу, мы с друзьями сочинили в армии и даже спели со сцены на смотре самодеятельности. Со всеми вытекающими последствиями!
Вступительные «трынь-брынь», и любимая:
Ну всё, дело пошло. Публика зацеплена, и зацеплена прочно, так что можно от шутовских боевиков переходить к более серьёзным песням, хохмы, конечно, при этом, не забывая. Это всегда чувствуется — готовы ли слушатели стоять в течении всех полутора часов, на которые у меня хватает запала, или же они задержались лишь на минутку полюбопытствовать.
— Тех, кто хочет слушать, я попрошу подойти поближе, потому что громко петь я долго не смогу!
Подошли, и это хорошо, потому что в переулке напротив уже разворачивается группа «Антинародные депутаты имени позора израильским агрессорам». Я с этими ребятами в полуприятельских отношениях, но ждать, пока я закончу, они, конечно, не будут, а в одиночку перекрикивать три гитары и две глотки будет трудно.
Песни сменяют одна другую, публика ведёт себя как паинька: где надо смеётся, где надо хмурится. Из стоящих в первых рядах ушли только два-три человека, а остальные слушают чуть ли не с самого начала. Я знаю, именно они и будут стоять здесь до самого конца, до самой последний фразы: «На этом всё, спасибо всем!» Они же ещё минут десять не станут расходиться, а будут спрашивать: «Как вас зовут? Где ещё вас можно услышать? Как вы научились сочинять?..» И эти расспросы тоже часть моего заработка, причём не менее важная, чем та горсти меди и несколько мятых бумажек, которые скопятся в полиэтиленовом пакете, под соответствующие прибаутки выставленном перед публикой.
Деньги — это потом, а сейчас гораздо важнее почувствовать себя чем-то большим, чем сторублёвый инженер с незаконченным высшим. Где, кроме как на Арбате, на меня будут смотреть восхищённые глаза… ну, хотя бы вот этой девушки, что стоит чуть опершись о фонарный столб. Девушка, кстати сказать, не так уж и хороша, если говорить о расхожем стандарте, но меня почему-то всегда привлекают именно такие: высокие, черноволосые, с явной примесью нерусской крови, и стройные. Или, как сказал бы на моем месте любой другой: «Тощие, как швабра!» Даже свободная одежда, то ли импортная, то ли дорогая кооперативная, не может скрыть тонкость рук и ног, да и груди её тоже размеров не прибавляет. Но зато её тёмные глаза, черты лица, волосы смоляные… словом красивая девушка, и всё тут. И деньги у неё есть, по тем же шмоткам судя, да и не только по ним. В ушах полупрозрачные висюльки, на руке — браслет с красными камешками, а на шее, на ремешке кожаном висит фотоаппарат «Поляроид». Такие по записи двести рублей стоят, и шестьсот, если — с рук. И ещё здесь, на Арбате,— по семь рублей за карточку на такой аппарат снимают.
Слушает она меня явно с удовольствием, хотя и не всегда смеётся вместе с почтеннейшей публикой, а ограничивается сдержанной улыбкой. И как-то незаметно для себя, я начинаю петь практически для неё одной. То есть остальные слушатели тоже значение имеют, но вот эта девушка… Только бы не ушла никуда, а то обидно будет — так старался.
Но черноволосая красавица никуда не уходит и, когда я заканчиваю свою выступление, остаётся среди тех, кто не хочет расставаться со мною сразу. Я отвечаю на вопросы, рассказываю приходящиеся к слову истории из армейской жизни, у меня берут номер телефона — непонятно зачем, всё равно звонить никто не будет. Словом, всё как обычно. А потом…
Странная вещь: не раз и не два после выступлений оказывалось так, что я с какой-нибудь девушкой из публики отправлялся гулять по Арбату, а затем и по Москве, куда-нибудь на Патриаршие. Но как это происходит, какие слова при этом говорятся, в общем вся механика завязывания знакомства до сих пор остаётся для меня самого загадкой и осознанию не поддаётся.
Так вот и сейчас: как-то вдруг само собой оказалось, что мы с этой девушкой идём куда-то в сторону Смоленской и треплемся, как старые знакомые. Я рассказываю о себе, она — о себе. Зовут её Светлана, и она последнее время играет в фолк-группе «Тролль». «Слышал?» Я, как ни странно, слышал, хотя группка эта полусамодеятельная и, скорее всего, такой и останется до самой своей смерти. В ней зимой играли несколько знакомых хипей, потом они ушли, а группа, получается, осталась и скоро собирается гастролировать по югам.
— Толстым кооператорам Розенбаума петь будете?
Света не смущается:
— А хоть бы и так. Денежек на квас надо ведь набрать?
— Не сказал бы, что ты в деньгах нуждаешься!
— А, это от родичей осталось,— и она переходит на другую тему.
«Не хочешь про родичей — ну и не надо. А если мажорева своего стремаешься, нечего себя всякими цацками увешивать. Я понимаю украшения всякие там, женские инстинкты и всё такое, но „Поляроид“ этот на ремешке…»
Она перехватывает мой взгляд на фотоаппарат и предлагает сняться. Ловлю полузнакомого парня, Света объясняет куда нажать, и вот у меня в кармане лежит маленькая, но цветная карточка. В мажореве тоже есть свои плюсы!
Трёп продолжается, она высказывает свои взгляды на разницу между ранним и поздним Макаревичем, а я, кивая в такт её словам, улучив момент, кладу руку подруге на талию. Жест замечен, и воспринят хоть и не благосклонно, но и не враждебно.
— А кто Макаревич по гороскопу, ты не знаешь?
— Свет, да неужели ты во всё это серьёзно веришь?
Верит, и судя по всему, считает себя крупным специалистом. А я как раз наоборот, и начинается спор, заведомо безрезультатный, но зато дающий возможность обеим сторонам и эрудицией блеснуть, и остроумие продемонстрировать. Разговаривать со Светой легко, её кругозор и взгляды на жизнь примерно схожи с моими, и не надо делать про себя поправок типа «этого не поймёт, а на это обидится».
Даже спорить с ней — одно удовольствие.
Пока суть да дело, Арбат уже почти кончается, и я предлагаю свернуть налево, там есть на что посмотреть. Сначала цэковские дома, потом здание иного толка. В своё время в нём помещался публичный дом, и межоконные проёмы до сих пор украшены барельефами в виде мужиков, забавляющихся с дамами. Хохма в том, что среди этих мужиков есть вполне узнаваемые Пушкин, Толстой, Гоголь, и это весьма забавляет всех, кому я это показываю[2]. Свету — тоже, хотя и не слишком сильно — опять эта сдержанная улыбка. К этому времени я уже обнимаю её за талию совершенно по-свойски и с некоторым волнением ощущаю, как время от времени её бедро прижимается моему. Прижимается и не спешит отдаляться. Или это мне только кажется, что не спешит?
Следующий номер нашей обширной программы — Вовкин дом. То есть на самом деле у этого дома есть какой-то номер, но мне он как-то всегда был без надобности[3]. Живёт здесь один мой знакомый, Володя по имени, и у его дома замечательная крыша, возвышающаяся над всеми остальными крышами вокруг, не считая, разве что, высотного здания на Смоленской[4]. Если бы какой оборотистый кооператор устроил здесь кафе, то оно затмило бы славу и «Седьмого неба», и «Огней Москвы», вместе взятых. Но пока этого не случилось, я вожу на эту крышу всех, кого ни попадя, и никто до сих пор не сказал, что сходили зря.
К Вовкиному дому мы со Светланой подходим уже в сумерках, которые подсвечены оранжевым светом фонарей с Садового кольца. Здание уходит вверх, меняясь в цвете от мертвенно-белого (фонарь перед подъездом), к оранжевому (свет с улицы) и дальше к тёмно-серому. На фоне неба оно выглядит неземным замком, готовым обрушиться на нас, грешных. Речь по этому поводу моя спутница воспринимает благосклонно, видимо тоже ощутила.
В лифте я описываю ей, какие панорамы сейчас откроются перед нами, и получается очень обидно, когда в самом конце чердачной лестницы обнаруживается массивная решётка. Привет, прогулка а-ля Карлсон отменяется. Единственное, чем я могу утешить и себя, и её — это посмотреть в окно лестничной площадки. Вид через окно, конечно, тоже неплох, но через стекло нет того очарования. Но ей и так нравится.
Гитара прислонена к стене, а мы со Светланой стоим бок о бок перед окном. Мне тепло и хорошо, ей, наверное, тоже. Моя рука ложится выше талии, чуть-чуть поворачивая Светлану ко мне лицом, вторая рука поднимается, чтобы помочь первой…
Над головой раздаётся громовой щелчок, и завывающий мотор начинает крутить лязгающие колеса — какому-то гаду именно сейчас до зарезу понадобился лифт! Внизу, этажа через три, слышен сдержанный, но радостный гавк некоей, судя по голосу, крупногабаритной псины. Двери закрываются, и лифт едет дальше. Мне на все эти звуки плевать, но Света вся аж передёргивается, и прощай очарование момента: нас вновь разделяет пионерское расстояние, и по своей инициативе она его явно не собирается сокращать. Очередной щелчок — лифт останавливается где-то в самом низу, и оттуда же, снизу, доносится яростный собачий лай — даже на расстоянии семнадцати этажей ощущается, что теперь пёс не от радости шумит, а в смертельной злобе. «Хозяину что ли на ногу наступили?»
Мотор снова наматывает трос, я смотрю Свете в лицо, пытаясь понять, что случилось: с каждой секундой оно становится всё мрачнее и злее. «Её что, не обнимали никогда?»
— Быстро вниз!
«Это ещё что такое? Такого тона не понимаю…»
— Я сказала — быстро вниз, ну?!
— Да ты чего, в чём…
Она не желает меня дослушивать, и, вообще, беседовать дальше, а просто берёт за плечи своими тонкими руками, запросто разворачивает, как малого ребёнка, и легонько толкает вперёд. И получается, что после этого толчка в спину я сыплюсь вниз по лестнице, как если бы кто гнал меня пинками. От подъезда к троллейбусной остановке несёт меня так же, и лишь когда за спиною с шипением задвигаются двери «Букашки»[5], я начинаю осознавать, что же произошло. Вернее, не осознавать, а пытаться это сделать.
«С чего это я так побежал? — Пробую вспомнить — и никаких слишком сильных эмоций не вспоминается. Было просто ощущение, что надо убежать и как можно дальше.— Может она экстрасенс? В разговоре Света упоминала о том, что она чему-то такому училась, а я её высмеял. Получается, зря? Но с чего ей меня было вот так гнать — испугалась, что я её тут прямо насиловать пристроюсь? Но ручки-то её тонкие на проверку оказались чуть ли стальными, такую изнасилуешь!
Блин, да я ж гитару там оставил! Гипноз или не гипноз, а надо туда вернуться и забрать деревяшку, она ж для меня и личная собственность, и средство производства, а ещё — память об кой-каких событиях в жизни. Где я сейчас?»
За окном троллейбуса проплывает жёлтый забор, а за ним низенький особняк с развесистой антенной на крыше. Тоже своего рода достопримечательность, здесь когда-то Берия жил[6]. «Значит, не так уж я далеко в этом троллейбусе укатился[7], сейчас вот выйду и вернусь…— Только вот ну очень мне этого не хочется.— Опять гипноз действует? Да я сейчас нарочно наперекор сделаю! Хотя с другой стороны — завтра на работу уже, а на эти мотания ещё минут сорок уйдёт. Гораздо проще позвонить Вовке, пускай деревяшку приютит, а я её потом заберу».
По дороге от остановки до метро[8] десяток автоматов, но работает из них всего один. Две копейки исчезают в щели, и Вовка сообщает в трубку:
— Смольный на проводе.
— Наркома Березина!
— Расстрелян. Как враг народа.
— Ладно, Вовк, слушай, это Лёха.
— Привет.
— Такое дело, я там у тебя в подъезде гитару забыл, на семнадцатом этаже, у площадки. Забери, если она ещё там, а?
— Ладно. Подожди минутку, схожу.
Ходит он не одну минуту, а все десять. Около меня переминается с ноги на ногу лохматая девчонка в длинной юбке и потёртой джинсе. Наверняка на «50-бис» до полуночи недотусовалась. Она с удивлением, а потом и с нетерпением смотрит, как я молчу в трубку, и когда я отвечаю на Вовкино «алё?», на её лице появляется явное облегчение.
— Лех, слушаешь? Гитару я взял, но там на площадке… Что там было?
— Не знаю, а что?
— Стекло выбито, на стене пятна и запах, как после стрельбы или пожара какого. А когда я с гитарой уходил, на лифте менты приехали.
— И что?
— Ничего. Сделал вид что покурить вышел. Они до квартиры меня проводили и посмотрели, как я её своим ключом открыл. Ну, ладно, завтра меня не будет, а во вторник заходи.
Попрощались мы Вовкой, девица на телефон набросилась, и я пошёл к метро под затихающие вдали щебетание:
— А Йока была? И Сольми был? А Собака с кем пришёл? Мы тут на Беса скипнули[9]…
Вторник
По случаю командировки начальника к половине пятого в отделе не остаётся никого, лишь я и компьютер. Причём, что интересно, я действительно занимаюсь делом — заставляю базу данных с красноречивым названием «Ребус» печатать отчёт не так, как это удобно ей, а как требуется по ГОСТу. Солнце уже опустилось ниже козырька окна и бьёт своими лучами прямо в глаза. Для того, чтобы разобрать белёсые буквы на сером экране, приходиться нагибать голову и глядеть сбоку.
«Хватит! К Вовке, за гитарой пора».
Он дома, но поговорить не получается — вместо голоса в трубке треск и писк. В надежде, что он меня всё же слышит, я сообщаю в этот треск, что скоро приеду, так что пусть готовится.
В будний день центр Москвы теряет две трети своего воскресного вечернего очарования, а если говорить про Садовое кольцо, то и вовсе никого очарования нет. Плотный, медлительный поток машин, сизый туман выхлопных газов, разогретый асфальт и потеющие подмышки: надел сдуру плотную рубашку. Вовкин дом тоже ничем и никак не примечателен: испещрённая окнами тоскливая белая стена, уходящая вверх. Никаких ассоциаций она сейчас не вызывает. Вот нужный этаж, коридор, дверь… Звонок, и дверь с щелчком открывается.
То, что я вижу за дверью, заставляет сделать шаг назад. Я бы сделал этих шагов назад очень много, но не получается: два упарившихся орла в серой форме берут меня под локотки и бережно втягивают в дверной проём, а третий захлопывает дверь. Объясняй теперь, что это нормальная реакция нормального человека, если он пришёл к другу, а у него ментов полон дом, и даже с порога видно, какой разгром в квартире. Орлы всё так же, почти вежливо, отволакивают меня к Вовке на кухню, где прислоняют спиной к стенке и предоставляют заботам мрачного лейтенанта. Он чин-чинарём выясняет имя-фамилию-прописку, долго проверяет их по телефону и начинает выяснять, кто я Вовке, кто он мне, и какого я здесь делаю. Я отвечаю честно, лишь позавчерашний эпизод чуть-чуть корректирую: про то как Светка прогнала рассказывать почему-то не хочется, и получается, что мы с девушкой поругались, и я расстроенный ушёл, забыв гитару.
— Как её фамилия?
— Не знаю.
— Где живёт, телефон?
— Не успел спросить.
Лейтенант больше не спрашивает, но смотрит недоверчиво. А я про себя только и думаю: «Ну всё, прощай гитара».
Но в кухню заходят двое, сержант с большим синим полиэтиленовым пакетом в руках и широколицый приземистый капитан.
— Ну? — интересуется капитан, пока сержант сосредоточенно моет руки.
— Это тот, который звонил, за гитарой пришёл.
Капитан глядит мне в лицо и говорит лейтенанту:
— Отдай, и пусть идёт,— а потом обращается непосредственно ко мне:
— Ну что, понял теперь, что есть у нас дела и кроме как вас гонять?
И тут я его вспоминаю: это же замначальника пятого отделения, к которому относится Арбат, я даже фамилию его помню — Скуратов. Как-то раз при редакции журнала «Юность» был так называемый «круглый стол по проблеме Арбата», где собрались чины от властей, кое-кто из лабухов, с десяток неформалов и какие-то политически озабоченные личности. Я тогда ещё храбро бросал Скуратову в лицо гневные слова: «Неужели у милиции нет другого дела, кроме как певцов гонять?» Вот это память у человека!
Ещё один сержант, из тех что встречали у дверей, приносит мне родную деревяшку в чехле, и уже готовый слинять, я всё же осмеливаюсь спросить:
— А что случилось? Где Володя?
Скуратов невесело усмехается и кивает на пакет у ног сержанта:
— Частью вот тут, и в комнате ещё осталось. Посмотреть хочешь?
Наверное, у меня отвисает челюсть, потому дальше он говорит даже с каким-то сочувствием:
— Владимира Березина вчера вечером убили, с особой жестокостью и цинизмом. Так что, если сможешь чем-нибудь помочь, звони, спросишь меня.
— Хорошо. До свидания,— говорю я дурацким деревянным голосом и такой же деревянной походкой ухожу из квартиры. Когда я сюда шёл, то думал съездить на семнадцатый этаж и посмотреть, что там сотворилось на площадке. Но теперь об этой идее я вспоминаю, лишь выходя из подъезда, и желания вернуться отнюдь не испытываю.
Пятница
Как выяснилось вчера, у нас теперь есть ещё один праздник. То ли День независимости, то ли День Конституции, то ли ещё какой-то День, словом, дополнительный летний выходной[10]. Спасибо мужикам в отделе, подсказали, а то так бы с утра на работу и поехал. А теперь получается, что для другой работы возможность есть, гораздо более весёлой, да и доходной тоже.
Погода — лучше некуда, и к трём часам на Арбате уже не протолкнуться, а певцы-барды звенят струнами на каждом углу по двое. И всем публика находится.
Я тоже без зрителей не остаюсь, но когда рядом встают незнакомые парень с гитарой и дама с флейтой, народ постепенно переходит к ним, и приходится выступление свёртывать. А может и не в конкурентах дело, а попросту Арбат с его толпою нет-нет, да и вызовет ассоциации с тем воскресеньем, а потом и вторником. Синий пакет и всё такое… Какая уж тут работа с публикой, когда она, почтеннейшая, видит, как мне не по себе. Денег набралось еле-еле пятёрка, и в расстроенных чувствах я иду проедать их в кафешку по кличке «Бисквит», не очень-то обращая внимание на происходящее вокруг. Даже на девушек не оборачиваюсь, вот до чего дошло, хотя вон на ту стоило бы и обернуться… Блин, да это ж Светлана, чей телефон записан у меня в книжке на букву «Т» под кодовым обозначением «Света-Тролль». И по которому так никто и не ответил ни в понедельник, ни в среду! Ладно, можно побеседовать без применения технических средств.
— Света, привет!
— Привет…— она насторожённо глядит на меня, видимо вспоминая.
— В прошлые выходные познакомились, помнишь?
«Да помнит она всё, по глазам же вижу, что помнит. Не знает, что сказать? Ну так я помогу».
— Слушай, я тебя кой о чём поспрошать хочу. Давай-ка во дворик отойдём, там вроде как потише.
Она, не говоря ни слова, идёт рядом со мной к подворотне, и мы за две секунды как будто переносимся в другой мир: из жаркой, потной толпы, льющейся кисельным потоком по брусчатке Арбата уходим в маленький и тихий двор-колодец, который надёжно оберегают от солнца толстые раскидистые липы, растущие здесь со времён царя Гороха. Всей живности тут — две кошки, возлежащие на единственном солнечном пятне, да одинокий мужичок, допивающий на лавочке бутылку пива. И мы вот теперь.
Поделиться книгой: