Помоги проекту - поделись книгой:
Ловлей гусениц занимаются воробьи добрые две-три недели, пока воробьята вырастут и оперятся.
Вот наконец настал желанный день! Детки выросли, оперились, вылетели из гнёздышка. Весёлой кучкой сидят они на заборах, в аллеях садика, между грядок огорода; чирикают без умолку, а как только увидят отца или мать, откроют жёлтые рты, зачирикают ещё пуще — значит, пожалуйте червячка!
Я до сих пор очень люблю эти дни воробьиной жизни. Хитрые старики заведут воробьят в такое местечко, где они легче всего могут избегнуть врагов. А для этого нет им лучше притона, как песчаная дорожка в садике, окаймлённая кустами акации. Заведут они туда своих воробьяток, а сами начнут промышлять корм для них. Иногда на одной дорожке соберётся несколько выводков, и она сделается настоящим воробьиным детским садом, а должность воспитателя исполняет один из старших воробьёв — по очереди.
Молодые воробышки беззаботно чирикают, купаются в песке, прыгают по дорожке, а старый воробей усядется на самую высокую ветку акации и зорко смотрит во все стороны; в это время прочие воробьи торопливо таскают гусениц и кормят своих детёнышей.
Воробей-сторож невозмутим; он не бросится даже на самую жирную гусеницу, хотя бы она ползла по самой ближайшей ветке; это самый примерный часовой. Но зато его и слушаются все. Закричит он: «Чр-ррр... чр-ррр!..» — и всё, что беззаботно скакало по дорожке, чиликало и прыгало, с шумом бросается в самую чащу кустов акаций или сирени. В минуту всё смолкнет, Ни звука, ни шелеста. Только часовой сидит на вершине; он закричал, но не пошевелился, он увидел врага и следит за ним.
А этот враг лютый, злой, беспощадный — это ястреб-перепелятник. Давно ещё заприметил его воробей,— ещё там, вдали, когда он неслышным полётом вывернулся из-за крайней избы и направился по задворкам. Сущий разбойник! Перья серые, не блестящие, в которых лучше всего укрываться вору, а укрываться он и без того мастер. Он летит около заборов, между деревьев; свернёт вдруг в сторону, взмахнёт кверху и оглянет всё быстро своими жёлтыми глазами.
Горе зазевавшейся птичке! Стрелой налетит на неё разбойник, всадит когти — и пропала бедняга.
Но не таков наш воробей, чтобы поддаться ястребу. Из сотни разных птиц едва ли удастся ему схватить хотя одного воробья.
Умён и осторожен наш плут. Да кроме того, у него есть кума ласточка, востроглазая, быстрокрылая; воробей знает, как она крикнет, если увидит ястреба. Но вот он и сам увидел его. Ястреб ближе, ближе; воробей всё сидит. Воробьята ни гугу, как будто и нет их; а часовой всё сидит на ветке. Заметил его ястребиный глаз, взмахнул лесной разбойник крыльями — раз, два, только бы вот впустить когти,— а воробья уж нет. Камнем упал он в куст акации, а на его месте очутился ястреб. Сидит дурак дураком; вцепились когти в зелёную ветку и замерли. Досада гложет хищника, а ласточки ещё издеваются: «чивит... чивит...» — и одна за другой подлетают к нему.
Зло смотрят на них и кругом жёлтые глаза: знает ястреб, что тут целая сотня воробьёв сидит в чаще ветвей, да где ж их достать? Встряхнулся и полетел дальше. Если бы он оглянулся назад — на его месте опять сидит часовой — воробей, а на дорожку с шумом высыпала из зелёной листвы целая толпа воробьят.
Недаром я назвал эту аллейку воробьиным детским садом. Когда-нибудь присмотритесь к воробьятам в то время, как они только что покинут гнездо. Какие это простаки и дурачки, неловкие, доверчивые, крикливые! И ноги и крылышки ещё плохо служат им. Это такие же увальни, как наши Коли и Мити, когда те только что начинают ходить. Но посмотрите на воробьят три-четыре дня спустя, в их детском саду. Вот они роются на дорожке в песке. Это уже не увальни, не простаки. Чуть раздастся крик их часового — полюбуйтесь, как они ловко шнырнут в кусты, спрячутся там и замолкнут.
В эти немногие дни они лучше нас с вами выучили азбуку воробьиной жизни. Пройдёт ещё несколько дней — старые воробьи и воробьихи научат их всему, что нужно знать образованному воробью. Они выведут их на лужайку и научат ловить жучков, бабочек, гусениц. Они вызовут их из кустов на проезжую дорогу и научат разыскивать хлебные зёрнышки. Они поведут их в сад, в огород, на гумно, покажут им, как там нужно хозяйничать, растолкуют, кого бояться, где прятаться.
Наконец ученье кончено; молодые выросли; их не отличить от старых. Тогда собирается семейный совет. Старики прощаются с детками и говорят: «Вы теперь большие, живите как хотите, мы всему вас научили»,— и воробьиная семья разлетается врозь.
ВОРОБЕЙ
И. ТУРГЕНЕВ
Я возвращался с охоты и шёл по аллее сада. Собака бежала впереди меня.
Вдруг она уменьшила свои шаги и начала красться, как бы зачуяв перед собою дичь.
Я глянул вдоль аллеи — и увидал молодого воробья с желтизной около клюва и пухом на голове. Он упал из гнезда (ветер сильно качал берёзы аллеи) и сидел неподвижно, беспомощно растопырив едва прораставшие крылышки.
Моя собака медленно приближалась к нему, как вдруг, сорвавшись с близкого дерева, старый черногрудый воробей камнем упал перед самой её мордой — и, весь взъерошенный, искажённый, с отчаянным и жалким писком прыгнул раза два в направлении зубастой, раскрытой пасти.
Он кинулся спасать, он заслонил собою своё детище... но всё его маленькое тело трепетало от ужаса, голосок одичал и охрип, он замирал, он жертвовал собою!
Каким громадным чудовищем должна была ему казаться собака! И всё-таки он не мог усидеть на своей высокой, безопасной ветке... Сила, сильнее его воли, сбросила его оттуда.
Мой Трезор остановился, попятился... Видно, и он признал эту силу.
Я поспешил отозвать смущённого пса и удалился, благоговея.
Да, не смейтесь. Я благоговел перед той маленькой, героической птицей, перед любовным её порывом.
Любовь, думал я, сильнее смерти и страха смерти. Только ею, только любовью держится и движется жизнь.
ГНЕЗДО
С. АКСАКОВ
Заметив гнездо какой-нибудь птички, чаще всего зорьки или горихвостки, мы всякий раз ходили смотреть, как мать сидит на яйцах.
Иногда по неосторожности мы спугивали её с гнезда и тогда, бережно раздвинув колючие ветки барбариса или крыжовника, разглядывали, как лежат в гнезде маленькие-маленькие, пёстренькие яички.
Случалось иногда, что мать, наскучив нашим любопытством, бросала гнездо; тогда мы, увидя, что несколько дней птички в гнезде нет и что она не покрикивает и не вертится около нас, как то всегда бывало, доставали яички или всё гнездо и уносили к себе в комнату, считая, что мы законные владельцы жилища, оставленного матерью.
Когда же птичка благополучно, несмотря на наши помехи, высиживала свои яички и мы вдруг находили вместо них голеньких детёнышей, с жалобным тихим писком беспрестанно разевающих огромные рты, видели, как мать прилетала и кормила их мушками и червяками... Боже мой, какая была у нас радость!
Мы не переставали следить, как маленькие птички росли, перились и наконец покидали своё гнездо,
ЛАСТОЧКА
К. УШИНСКИЙ
Мальчик осенью хотел разорить прилепленное под крышей гнездо ласточки, в котором хозяев уже не было: почуяв приближение холодов, они улетели.
— Не разоряй гнезда,— сказал мальчику отец,— весной ласточка опять прилетит, и ей будет приятно найти свой прежний домик.
Мальчик послушался отца.
Прошла зима, и в конце апреля пара острокрылых, красивеньких птичек, весёлых, щебечущих, прилетела и стала носиться вокруг старого гнёздышка. Работа закипела; ласточки таскали в носиках глину и ил из ближнего ручья, и скоро гнёздышко, немного попортившееся за зиму, было отделано заново. Потом ласточки стали таскать в гнездо то пух, то пёрышко, то стебелёк моха.
Прошло ещё несколько дней, и мальчик заметил, что уже только одна ласточка вылетает из гнезда, а другая остаётся в нём постоянно.
«Видно, она наносила яичек и сидит теперь на них»,— подумал мальчик.
В самом деле, недели через три из гнезда стали выглядывать крошечные головки. Как рад был теперь мальчик, что не разорил гнёздышка!
Сидя на крылечке, он по целым часам смотрел, как заботливые птички носились по воздуху и ловили мух, комаров и мошек. Как быстро сновали они взад и вперёд, как неутомимо добывали пищу своим деткам!
Мальчик дивился, как это ласточки не устают летать целый день, не приседая почти ни на одну минуту, и выразил своё удивление отцу. Отец достал чучело ласточки и показал сыну:
— Посмотри, какие у ласточки длинные, большие крылья и хвост в сравнении с маленьким, лёгким туловищем и такими крошечными ножками, что ей почти не на чем сидеть; вот почему она может летать так быстро и долго. Если бы ласточка умела говорить, то такие бы диковинки рассказала она тебе — о южно-русских степях, о крымских горах, покрытых виноградом, о бурном Чёрном море, которое ей нужно было пролететь, не присевши ни разу, о Малой Азии, где всё цвело и зеленело, когда у нас выпадал уже снег, о голубом Средиземном море, где пришлось ей раз или два отдохнуть на островах, об Африке, где она ловила мошек, когда у нас стояли лютые морозы.
— Я не думал, что ласточки улетают так далеко,— сказал мальчик.
— Да и не одни ласточки,— продолжал отец,— жаворонки, перепела, дрозды, кукушки, дикие утки, гуси и множество других птиц, которых называют перелётными, также улетают от нас на зиму в тёплые страны. Для одних довольно и такого тепла, какое бывает зимою в южной Германии и Франции, другим нужно перелететь высокие снежные горы, чтобы приютиться на зиму в цветущих лимонных и померанцевых рощах Италии и Греции, третьим надобно лететь ещё дальше, перелететь всё Средиземное море.
— Отчего же они не остаются в тёплых странах целый год,— спросил мальчик,— если там так хорошо?
— Видно, им недостаёт корма для детей или, может быть, уж слишком жарко. Но ты вот чему подивись: как ласточки, пролетая тысячи четыре вёрст, находят дорогу в тот самый дом, где у них построено гнездо?
ПЕТЬКИН ЗАЯЦ
Н. КАРАЗИН
Тихо в лесу под вечер. Горят румянцем заката заиндевевшие вершины берёз, а понизу давно полегли глубокие синие тени.
Треснет ли что под ногою, снег ли осыплется с ветки — каждый лёгкий шум слышится ясно, отчётливо и далеко по лесу разносится... Вот и теперь: ворона каркнула где-то призывно, вон ещё и ещё, ей откликнулись другие вороны, со всех сторон на зов слетаются. Гомон поднялся, нарушив вечернюю тишину, да какой! Что такое случилось, что их встревожило? Куда спешат, крыльями хлопают, куда слетаются? Да вон куда: на белом снегу, по сугробам, меж кустами, чуть виднеется кровавый следок, и ведёт этот следок на поляну; а там, как раз посредине, лежит заяц подстреленный. От стрелка-то ушёл, да от смерти уйти некуда.
Лежит бедняга, снег под ним подпотел, подмочил ему шубку насквозь... Лежит заяц, еле дышит и жалобно вокруг поглядывает. А кругом сплошь вороны расселись, вплотную к зайцу подбираются, да шевелится он, ещё дышит и ухом поводит, несчастный,— ну и страшно голодным разбойницам, ждут терпеливо, когда покончится.
Вдруг затрещали кусты, над кустами шапка большая, мохнатая колышется, всё ближе да ближе подходит. А вот и весь богатырь появился на опушке поляны. Невелик богатырь, аршин от земли, да грозен больно, в руках эва какую хворостину держит, и говорит богатырь сам с собою:
— Что это за крик такой вороньё подняло? Иду, думаю: что за оказия? А оно вон что! Кш вы, каторжные! Я вас!
Разлетелись вороны в стороны, да не очень далеко. Напугал их богатырь-малыш, а зайца вдвое. «Ну,— думает заяц,— теперь уже совсем конец пришёл...»
Словно мёртвый прикинулся и дух затаил, а богатырь-то подошёл вплотную, забрал зайца да за пазуху, в тёплый тулуп запихнул.
— Не бойся! Сиди смирно. Не съем! Зайца только господа едят, наши не станут... Да лежи ты, не рвись! Говорят тебе толком: не съем. Не понимаешь, что ли?
А зайцу, да ещё до смерти напуганному, где же понять речь человеческую! Сообразил только, что ему тепло стало и страшных ворон не слыхать больше. Каркают где-то, только далеко, сквозь полушубок еле слышится.
Тепло стало — пригрело, значит, спать надо... Задремал длинноухий, да так, сонный, и был водворён в новое жилище.
Уж и смеялся же старый лесник Данило, когда сынишка его Петька домой с добычей вернулся да начал её к месту пристраивать.
— Сам поймал, что ли? Не хуже Шарика или моего Валетки. Экий ты, парень, как я погляжу, прыткий!
— Нешто я собака, чтобы зайцев ловить! От ворон отбил, он, вишь, стреляный... Их-то, ворон этих, страсть что набралось, видимо-невидимо. А я-то один. Я их пуганул... что их баловать?
— Ай да молодец! Ну-ко, клади его в кошёлку, суй под лавку, да гляди, как бы собаки не пронюхали.
— Не смеют!
Устроили зайца покойно, тепло и привольно. Молочком напоили, корешок морковки подложили под самую мордочку, а на всякий случай корзину тряпкой сверху обвязали.
И стал зайчишка поправляться на новоселье. Недели две прошло — лапка зажила, сам потолстел, шубка стала такая мягкая, пушистая.
— Вот он теперь, словно Валетка наш, белый, а к весне, гляди, словно Шарик, серым станет,— говорит Данило сыну, а тому очень интересно, как это его заяц шубку менять будет. Вот, думает, подождём весны — увидим.
Полюбился заяц Петьке; должно быть, и сам Петька полюбился зайцу — так друг за дружкою и бегают. Друзья стали самые неразлучные. Только недолго эта дружба тянулась.
Пришла весна желанная, шубка заячья темнеть начала, а с шубкою и мысли заячьи переменились. Надоела, знать, бегуну теснота лесниковой избушки. И раз как-то приотворил лесник оконце — воздуху в избу впустить лесного, свежего, а снег почти дочиста стаял и на самом припёке зелёная травка заиграла на солнышке... Только и видели серого! Скок на лавку, скок на подоконник, да через окно во двор, да через плетень, да в кусты... Мелькнул разок подальше да и сгинул.
Думал Петька — вернётся к ночи, погуляет и вернётся,— всё-таки в избе и теплее, и покойнее, сам рассудить должен. Но рассуждение зайца вышло совсем не Петькино. Так своего друга наш Петька и не видал больше. Попадались зайцы, только всё другие — дикие, бродячие, а этот ну вот словно сквозь землю провалился.
Заскучал мальчик, загорюнился, а старик Данило говорит:
— Чего плачешь? Ты вот его от смерти спас, выходил, на ноги поставил. Что же ты его в батраки, что ли, себе прочил? Корысть какую имел, что ли? Зайцу воля нужна, ну, ты и не препятствуй!
— Ладно!— отмахнулся рукою Петька.— Убёг так убёг! Ну его... пущай гуляет! Мне не надо! Не жалко даже ничуточки.
А самому-то очень жалко было ушастого дружка, да не реветь же ему, мужику, отцовскому помощнику.
Цена 7 коп.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»
В 1973 году в серии «Книга за книгой» для детей младшего школьного возраста вышли и выходят такие книги:
Горький М. ДЕТСТВО ИЛЬИ
Горький М. ПЕПЕ
Григорович Д. ГУТТАПЕРЧЕВЫЙ МАЛЬЧИК
Грин А. ИСТОРИЯ ОДНОГО ЯСТРЕБА
Одоевский В. ГОРОДОК В ТАБАКЕРКЕ
Поделиться книгой: