Помоги проекту - поделись книгой:
«Эмоциональные эффекты участия в групповом пении одинаковы, независимо от уровня подготовки или социально-экономического статуса, – говорится в этом исследовании, но это еще не самое интересное… – Однако межличностные и когнитивные компоненты пения в хоре имеют разные значения для людей из маргинальной среды и среднего класса. В то время как маргинальные люди, по всей видимости, полноценно испытывают каждый аспект хорового пения, певцы из среднего класса сосредоточены только на социальном аспекте музыкального опыта». Я думаю, будет справедливо сказать, что наша веселая группа ветеранов и юных сорванцов больше вписывалась в категорию «маргиналов». Разумеется, мы не были выходцами из среднего класса. Таким образом, угнетенные массы получали больше пользы, чем зазнайки, которые остались в Актонской школе.
Последний раз я слышал, как кто-то поет на работе, когда был на Майорке пару лет назад. Я шел вверх по горе, чтобы немного размяться. На полпути я прошел мимо фургона строителя, возле которого пара испанских парней разгружали мешки с цементом. Это был ужасно жаркий день конца августа, и один из рабочих выглядел ужасно взбешенным из-за своей тяжкой доли, но он кивнул на мое приветствие, когда я проходил мимо. Немного позже, когда я спускался с горы, они выгружали последние мешки с цементом, а тот парень, что выглядел взбешенным, стал намного радостнее. Затем он сделал глубокий вдох и начал петь наш сингл 1970 года «Substitute».
«Я родился с пластиковой ложкой во рту, – пел он с сильным испанским акцентом. – Северная сторона моего города была обращена на восток, а восточная – на юг… ля-ля-ля». Я покатился со смеху, когда услышал его. Это было просто великолепно. Парень в свою очередь тоже засмеялся. Я уверен, что после этого он почувствовал себя намного лучше.
Как вы помните, я торчал в сарае не только ради пения. Я был там ради гитары номер три. Я был нацелен на «Fender», или на что-то похожее, или даже не очень похожее. Я слышал, как Бадди Холли играет на «Fender», и даже на нашем маленьком черно-белом телевизоре звук, который она издавала на песне «That’ll Be The Day», был просто потрясающим. Конечно, я не мог себе позволить «Fender» – цена была астрономической. Такая гитара стоила больше, чем крыло самолета. Только Бадди Холли она была по карману. Я решил сделать гитару сам. Однажды днем, приготовив чай, раздав бутерброды, отшлифовав шкафы, я закончил смену и поехал на метро на Чаринг-Кросс-роуд, чтобы воочию увидеть «Fender Stratocaster», который висел в витрине музыкального магазина. Как же здорово Лео Фендер все продумал… Он сделал углубление на задней части гитары, чтобы она органично сидела на бедре музыканта, словно сшитый на заказ костюм. Я осознал это, рассматривая гитару через витрину. Сделав все нужные измерения, я помчался домой. Я купил два куска красного дерева, и теперь, когда в моем распоряжении были ручные пилы и тиски, я мог соединить два этих куска вместе. У меня также был друг, который работал в мастерской Burns Guitars на Актон-Лейн, и с горем пополам некоторые из звукоснимателей и других гитарных запчастей перебрались из его сарая в мой сарай. Довольно сложно объяснить наличие деревянной стружки на полу фабрики по производству листового металла, но никто не задавал мне лишних вопросов.
Через неделю у меня появился собственный ярко-красный «Fender». Он был на голову выше моей запатентованной складной фанерной гитары, но в конструкции все еще присутствовал один серьезный недостаток. Когда я измерял гитару, то не учел, что стекло витрины все немного увеличивало. Мой «Fender» был чуть больше, чем «Fender» Бадди Холли. Из-за этой небольшой разницы моя гитара весила целую тонну. Звучала она тоже не как «Fender», но тем не менее звук был неплохой. Одним прекрасным вечером в 1957 году, когда я пел «Heartbreak Hotel» в местном молодежном клубе, после выступления со мной захотела поболтать компания ребят. Пение как по волшебству окружало тебя друзьями, и некоторые из этих друзей хотели сколотить свою группу. Если вас интересуют судьбоносные моменты, маленькие события, которые направили мою жизнь в определенное русло, то, вероятно, это был один из них. Меня осенило: петь это весело, музыка помогает заводить друзей, я хочу быть в группе. Гарри Уилсон, который был моим лучшим другом с первых дней в начальной школе, стал барабанщиком. Здоровяк Реджи Чаплин вызвался играть на бас-корыте (струнный инструмент, используемый в американской народной музыке, в котором в качестве резонатора выступает металлическое корыто. –
В годы моей юности наша скиффл-группа была смыслом всей моей жизни за пределами школы. Затем, когда меня исключили, она стала моей жизнью за пределами фабрики, и на этот раз я относился к этому делу еще серьезнее. Мы перешли от скиффла к самым примитивным версиям громких хитов. Мы сыграли небольшое попурри Литл Ричарда с «Lucille» и «Tutti Frutti». Это хороший пример того, как рок-н-роллу удалось пронести горячие темы мимо цензуры. В этой строчке сквозит секс: «A whop-bop-a-lubop a whop bam boom!». Не сказать, чтобы это было завуалированно, но мужчины в костюмах на Би-би-си думали, что речь шла о мороженом. Любой подросток на планете скажет, что это не так. Рок-н-ролл – это секс. Подсказка в самом названии. Большая часть рок-н-ролльного творчества – это заслуга авторов песен, которые придумывали эвфемизмы для секса. Все это может показаться довольно очевидным, но в те дни истеблишмент, люди в костюмах, не имели об этом ни малейшего понятия. Ей-богу, мисс Молли нравится плясать (строка из песни Литл Ричарда: «Good Golly Miss Molly, sure like to ball». Глагол to ball в сленговом варианте означает «заниматься сексом». –
Помимо репетиций, двумя вещами, о которых мы спорили больше всего, были название группы и выбор фронтмена. У нас сформировалась неофициальная иерархия. Мы говорили на языке силы, хрупкий баланс держался на альфа-самцовой доминантности. Малейший технологический толчок мог изменить расклад сил. Нам отчаянно недоставало оборудования. Если струна рвалась над верхним порожком или под бриджем гитары, мы обычно связывали обрывки вместе морским узлом. Любые деньги, которые нам удавалось раздобыть, шли на модернизацию оборудования, но все продвигалось очень неторопливо. У меня все еще был мой «Fender». У Реджа Боуэна помимо электрогитары был усилитель – наш единственный усилитель. Наш тогдашний ритм-гитарист (не припомню его имени) взял бас-гитару напрокат. Все постоянно менялось.
В основном мы играли на свадьбах и в местных подростковых клубах при церквях. Мы еженедельно выступали в социальном клубе пивоварни Fuller, Smith & Turner в Чизике. Через несколько месяцев мы придумали себе название – The Detours, и дела у нас вроде шли хорошо. Однако тогда же наш басист объявил, что уходит. Мы не зарабатывали достаточно, и ему никогда не хватало денег, чтобы расплатиться за свою бас-гитару. Однажды вечером в гостях у Реджа он сказал, что уходит. Наш единственный басист с нашей единственной бас-гитарой. Я преследовал его всю дорогу до автобусной остановки, но, даже используя свои выдающиеся навыки убеждения, я не смог заставить его передумать.
Несколько дней спустя я шел домой с работы, и мне на глаза попался один парень, который шагал мне навстречу, держа в руках самую большую гитару, которую я видел в своей жизни. Я узнал его. Это был пацан из моей школы, на два года младше меня, звали его Джон, и он играл на басу. На самом деле в школе я не был знаком с Питом Таунсендом или Джоном Энтвислом. То есть, я, конечно же, замечал их – от этого никуда не деться. Это были два человека, которые выделялись даже в очень большой толпе. Крупный и высокий, со странной походкой, Джон всегда стоял особняком. Он вышагивал как большой высоченный Джон Уэйн[10]. Если поставить его в ряд из тысячи человек, где все будут одного роста и веса, и надеть на них балаклавы, я все равно за секунду смогу вычислить его из-за этой походки.
Пит тоже был по-своему особенным. В конце концов, ему, как и мне, тоже было трудно вести себя сдержанно, когда он прибыл в школу округа Актон. Как и я, он был худым, но если у меня была забавная челюсть, то у него был большой нос. Это не насмешка. В прошлом это воспринималось как насмешка и звучало как насмешка, но сейчас я говорю серьезно. Я думаю, что у Пита поистине фантастическая голова. Будь я скульптором, именно такую голову я бы хотел лепить целый день. Постепенно он смирился с этим. Но в школьные годы он и его впечатляющий шнобель были соблазнительной мишенью для хулиганов. Высокий и худой, Пит смахивал на палку с носом на конце.
Я не видел ни того, ни другого с тех пор, как меня год назад исключили из школы, но вот передо мной по дороге вышагивал Джон со своей бас-гитарой. Хотя «бас-гитарой» это можно было назвать с большой натяжкой. Так же, как и я, он смастерил свою гитару сам, но его инструмент был немногим лучше моих первых складывающихся пополам конструкций из фанеры. По форме его гитара напоминала футбольный ботинок, и казалось, что не пройдет и дня, как она развалится на части. Но мне нужен был бас-гитарист, поэтому я завязал с ним разговор. Джон сказал мне, что уже состоял в группе – традиционном джаз-бэнде, где играл на басу и трубе.
– Как у вас обстоят дела с работой? – спросил я.
– Мы выступаем в местном церковном молодежном клубе, – ответил он.
– Вам платят?
– Нет. А вам?
– Конечно, – соврал я. – Мы получаем заказы и очень скоро начнем заколачивать большие деньги.
Летом 1961 года Джон присоединился к The Detours. Через несколько месяцев вслед за ним к нам пришел Пит.
Шестидесятые раскачались на полную катушку только после 1963 года. До этого они были такими же, как и пятидесятые. Более того, даже Элвис перестал быть крутым и начал сниматься в ужасных фильмах. Билл Хейли канул в прошлое. Музыка была довольно консервативной и серой. Фрэнк Айфилд, австралийский йодль-исполнитель лаундж-музыки, возглавлял чарты большую часть мая и июня 1962 года. Его следующие два сингла также покорили вершины хит-парадов. Это все, что вам нужно знать о начале шестидесятых. Но совсем скоро все это должно было измениться.
С 1963 года в воздухе начала витать эта энергия. Все завертелось, и музыка была тому причиной. Это период великих рок-групп: «Битлз», «Роллинги», всех этих групп родом из Бирмингема и Ливерпуля. И да, нас я тоже причисляю к этой категории. Каковы шансы, что такая химия снова когда-нибудь воплотится в музыке? Все начиналось с маленьких групп, которые играли скиффл на улицах. Ребята поняли, что могут проявить себя в музыке, даже если для них это было просто поелозить пальцами в наперстках по стиральной доске или подергать за веревку, прикрепленную к метле на ящике из-под чая. Как только вы принимаете в подобном участие, в вас просыпается интерес. Так музыка перешла с улиц в пабы, а затем в клубы. А потом она начала распространяться благодаря подпольным радиостанциям. Конечно, музыка была и раньше, но она не говорила с определенной возрастной группой. Там не было ничего, что могло бы заинтересовать подростков. Не было подростков как таковых. До шестидесятых вы были ребенком, а потом мужчиной. Сначала вы ходили в школу, а затем устраивались на работу. Но это изменилось благодаря нашему поколению. Почему именно мы? Полагаю, это было связано с войной. То, что произошло в шестидесятых, берет свое начало в сороковых годах. Мы поколение, родившееся во время военных действий, вплоть до 1950 года, и это были волшебные годы для музыкантов, художников, ученых, всего такого. Вот что происходит, когда вы начинаете свой путь на невозделанных полях. Столько всего было разрушено, что оставалось только одно – строить. Мы были поколением строителей. У нас не было иного выбора. Мы росли в нужде, и, несмотря на все попытки наших родителей сделать все возможное в данной ситуации, мы были воспитаны людьми, которые изо всех сил пытались оправиться от войны. У них не осталось ничего, чтобы дать нам.
Но ведь это не их вина. После того как отгремело празднование победы и люди перестали целовать друг друга в фонтанах, что у них осталось? Растущий долг, нехватка жилья, безработица. Мужчины вернулись с войны истощенными. Они стали чужаками в своих собственных домах. Многие из них дали слабину. В таком окружении и проходило наше детство. Я был не единственным, чей папа сидел в такси и проливал скупую слезу в каждый День памяти павших.
Будучи детьми, мы мирились с этим, но когда стали подростками, в нас проснулся юношеский гнев. Первыми ласточками были тедди-бои. Они были примерно на пять или шесть лет старше нас, их наряды, словно яркие фонари, выделялись на фоне серости нашей повседневной одежды. Они носили длинные модные пиджаки и разноцветные рубашки с отрезными воротниками. Некоторые из них пошли дальше: их куртки были ярких голубых и розовых цветов и украшены черными бархатными воротниками. Это было начало молодежной революции. Все могло кончиться, так и не начавшись, но как только общество признало коммерческую ценность подростков, все сразу же завертелось. На этом можно было заработать, поэтому все изменилось в мгновение ока. Оглянитесь вокруг. Поразительно, какая внушительная часть экономики сегодня ориентирована на молодежь. Все перевернулось с ног на голову. В шестидесятых мы и представить себе такого не могли, не было никакого плана. Нами управляло чувство, порожденное самоуверенностью и энергией молодости. Молодые люди – пуленепробиваемы. В них заключен неиссякаемый источник энергии, и в нашем случае она проявилась в музыке. Гнев, энергия, потребность быть услышанным – именно этим жили подростковые музыкальные группы, и именно это делало все движение в целом намного круче, чем каждая его часть по отдельности.
Я думаю, что к нам это относилось в большей степени, чем к любым другим группам, с которыми нам доводилось иметь дело. Пит всегда говорил, что наша группа состояла из трех гениев и «просто певца». Спасибо на добром слове, Пит. Что бы он там ни думал, наша группа была больше, чем просто наши персоны по отдельности. Мы были разными людьми и происходили из разных слоев. Пит был гораздо ближе к среднему классу, чем я думал. Джон проходил стажировку в налоговой службе. Кит был из рабочего класса, как и я, но, помимо этого, на него было проблематично навесить какой-либо ярлык. Многие из профессиональных групп с юга на заре шестидесятых были детьми среднего класса, восставшими против ценностей этого же среднего класса. Но мы были не такими. Мы отличались от всех этих групп, и друг от друга мы тоже отличались.
Глава 4. The Detours
Пит отзывался о нас, как о «людях, которые ни за что на свете не должны были играть в одной группе». Учитывая все наши разногласия, баталии и конфликты, это чудо, что нам удалось продержаться в течение первых десяти лет. Разумеется, бесчисленное множество раз мы были близки к тому, чтобы сдаться, но, в отличие от всех остальных, я не особо удивлялся тому, что мы выжили. Даже в самые мрачные дни я никогда не сдавался. Ни за что на свете. Группа была для меня всем. В этом наши с Питом мнения, видимо, различались. Мистер Таунсенд прошел прослушивание в группу в январе 1962 года. До той поры на гитарах были я и Редж, Джон играл на басу, Гарри – на барабанах, а фронтменом был Колин Доусон. Я только заканчивал второй год своей стажировки на заводе. Джон начинал свою пожизненную карьеру в службе внутренних доходов: брюки в тонкую полоску, галстук и зонтик городского франта. Пит продержался в Актоне достаточно долго, чтобы сдать свои экзамены «O-level» (экзамен по программе средней школы, который сдается по окончании пятого класса. –
Некоторое время Джон твердил, что Редж был недостаточно хорош и что у него был на примете гитарист получше, и вот однажды он привел Пита ко мне домой на прослушивание. По словам Пита, у него сохранились два воспоминания о том вечере. Первое: «прекрасная белокурая девушка» в слезах выбегала из дома, предъявив мне ультиматум: «Либо я, либо гитара». Второе: пока он играл, под моей кроватью прятался один непоседливый негодяй. Итак, скорее всего, прекрасной блондинкой была Барбара. Мы и правда часто спорили из-за того, что я слишком много времени тратил на репетиции, и, возможно, Пит застал нас во время очередного скандала. Что касается злодея, я не помню, чтобы он прятался под кроватью. Скорее всего, он сидел на ней. Давайте назовем его Джек. Он был моим приятелем, который из-за чего-то повздорил с полицией, поэтому оставался у меня на случай, если копы заявятся к нему домой. Он был членом одной из крупных преступных семей этого района. Такие семьи были всегда. Все это напоминало фильм «Крестный отец», с той лишь разницей, что место действия перенесли в Актон. Этих ребят лучше было не подставлять, поэтому я укрывал Джека, пока жара не утихла. Приходилось заниматься подобными вещами, но за такое на вас никто не стучал. Однако я не участвовал ни в чем более серьезном. У меня была пара приятелей, которые занимались ограблением банков. Они пытались убедить меня в том, что это проще пареной репы. Таков был их план разбогатеть: ограбление банков и игра в бильярд. Им не всегда удавалось выйти сухими из воды, но многим из них везло, и они пользовались уважением на улицах. Наверное, ограбление банков было для них все равно что сцена для артиста – способ привлечь внимание и получить дозу адреналина. Но меня самого никогда не привлекала идея ввязаться в какую-нибудь сомнительную историю. Самое большее, на что я решился, – это предоставить убежище Джеку.
Я получал кайф от участия в группе. Я часто задавался вопросом: что бы со мной стало, не будь в моей жизни музыки? На какой соблазн этого мира я бы поддался? Легко заявлять о своей честности, когда вы не доведены до отчаяния. Мы можем жить только той жизнью, о которой у нас есть какое-то представление, и с семидесятых годов я жил вольной жизнью. Если бы у меня не получилось с музыкой, я мог бы стать главным кандидатом на роль преступника. Озлобленный на мир подросток, которого исключили из школы. Застрял на заводе без гроша в кармане. Но я считаю, что даже в такой ситуации я оставался бы честным. Наверное, частичка характера, которая передалась мне от отца, удерживала меня от того, чтобы ступить на скользкую дорожку.
Я пытался наставить Джека на пусть истинный и устроил его на несколько недель поработать в нашем сарае в Актоне, но он не выдержал. Сомневаюсь, что он понял, как усердно мы трудились. Он увидел, что мы были намного жестче него, поэтому после этого не пытался в общении со мной строить из себя крутого парня. Однако это не помешало ему заявиться с обрезом в клуб Marquee и угрожать кого-то убить во время одного из наших концертов, которые мы давали по вторникам. Я хорошо помню тот день. Это случилось через пару лет после того, как он прятался у меня доме. Он твердым шагом зашел в раздевалку и объявил, что с кем-то повздорил. «Я сейчас прикончу его», – сказал он и вытащил обрез 410-го калибра из-под пальто. Я моментально среагировал и выхватил оружие, прежде чем он успел что-то сказать или сделать. Наверное, он весьма удивился такому раскладу. Он просто стоял, пока я отчитывал его по полной программе. Я сказал ему, что он испортит себе всю жизнь, а затем вернул ему ружье без патронов и вышел на сцену. Той ночью ничего не случилось. В ту ночь Джек не разрушил свою жизнь. Хотел бы я сказать, что это был поворотный момент в его судьбе и мое вмешательство спасло его от самого себя, но я лишь отсрочил неизбежное. Большую часть своей жизни Джек провел за решеткой.
Я рассказывал вам о прослушивании Пита. Довольно значимый момент в истории рока, несмотря на то, что мы были всего лишь подростками, которые валяли дурака со своими гитарами. Если Пит запомнил блондинку и злодея, то мне запомнилось ощущение, что мы нашли нужного человека. Питу было всего лишь шестнадцать лет, но он уже обладал завидными способностями. Он на голову превосходил нас всех в техническом плане. Он знал все эти заумные аккорды: уменьшенные, аккорды без третьей ступени, септаккорды, все эти странные формы. Мажорные аккорды, в которых одна нота убиралась или добавлялась, чтобы придать звуку характерный жужжащий окрас. Это были великолепные аккорды, и он их все знал. Уже тогда уверенности ему было не занимать.
Свой стиль – вот что действительно делало игру Пита особенной. Он играл на банджо в классическом джаз-бэнде, в котором состоял вместе с Джоном, и поэтому, когда он переключился на гитару, в его движениях были заметны кое-какие приемы, характерные для игры на банджо. То, как двигалась его правая рука, те ритмы, которые он наигрывал, – все это производило поистине уникальный эффект. Именно в тот момент, когда Пит и Джон вдвоем играли у меня в спальне, мы перешли на новую ступень развития.
До этого момента мы играли невероятно просто. Будучи кавер-группой, мы играли все, что попадало в хит-парады. Колину хотелось стать вторым Клиффом Ричардом, поэтому мы действовали как Клифф Ричард. В этом не было ничего плохого – Клиффа слушали все, но с появлением Пита перед нами в одночасье открылись новые горизонты. Проблема заключалась в том, что наш единственный усилитель принадлежал Реджу, и хотя после своего ухода из группы Редж все еще разрешал нам приходить к нему домой и репетировать, одного усилителя на группу было маловато. Нам приходилось пропускать все гитары и микрофоны через эту жалкую лилипутскую коробочку. Так мы никогда не раскачали бы ни один чертов зал.
Спустя какое-то время Питу пришла в голову идея заглянуть в «Laskys» на Тоттенхэм-Корт-роуд и купить в рассрочку дополнительные усилители. Сегодня Тоттенхэм-Корт-роуд забита кофейными и мебельными лавками, но тогда эта улица была настоящей Меккой для ребят, которые мечтали играть в музыкальной группе. Там было полно магазинов, торгующих различным электронным оборудованием по очень-очень доступной цене. Можно было купить ламповые усилители, динамики – словом, все необходимое, и даже была возможность поторговаться. Все это великолепие находилось неподалеку от лучших музыкальных магазинов Лондона. В субботу днем здесь всегда можно было увидеть множество молодых групп, и вот настал наш черед.
Мы отправились туда, а по возвращении каждый из нас нес усилитель мощностью по 25 ватт, предназначенный для бывшего военного министерства. Представьте наше волнение, когда мы впервые подключили их, и вообразите наше разочарование, когда мы поняли, что громкости хватало только на то, чтобы заполнить звуком гостиную мамы Питера. Динамики на десять дюймов были еще хуже и издавали тонкий писк, но тут ко мне пришло маркетинговое озарение: «Главное – это фасад, все дело в имидже. Пусть у нас маленькие усилители, но мы можем сделать так, что они будут выглядеть большими». Поэтому я смастерил замечательные ящики из фанеры и покрыл их чудесной клейкой лентой «Fablon». Затем я приделал ящикам ножки. Они смахивали на буфет производства G-Plan (известная британская мебельная фабрика. –
Конечно, было бы куда лучше, не будь наше оборудование таким дерьмовым, но это вскоре изменилось. Незадолго до того, как мне исполнилось восемнадцать лет, я скопил достаточно денег, чтобы купить нормальную гитару. У нас с Питером были двенадцатидюймовые колонки, а у Джона – пятнадцатидюймовые. Как и большинство вещей в жизни, эти дополнительные дюймы имели колоссальное значение. У нас были все предпосылки для создания нормальной аудиосистемы. Теперь мы были громкими, ну или хотя бы производили такое впечатление.
Еще у нас произошло очередное изменение в составе. В августе 1962 года вместо нашего барабанщика Гарри Уилсона в группу пришел каменщик по имени Даг Сэндом. Мы не планировали делать это. Гарри собирался в отпуск, поэтому мы искали лишь временную замену. Музыкант на замену не появился на прослушивание, но по какой-то причине вместо него пришел Даг. Мы договорились, что он сыграет второй сет в Paradise, клубе в Пекхэме. Оказалось, что Даг подходил нам больше, чем Гарри, мой лучший друг с первых дней школьной скамьи, поэтому он стал полноценным участником группы. Мне было жаль Гарри, но группа была важнее.
Это далеко не главное мое воспоминание о клубе Paradise. В основном мне запомнились драки. Закройте глаза и представьте себе рай: пушистые облака, арфы, ангелы. А теперь представьте полную противоположность этому, и у вас получится клуб Paradise на 3-й Консорт-роуд в Пекхэме. Мы выступали там, потому что Джон знал человека, который знал другого человека, который организовывал концерты в Южном Лондоне. В первую неделю наших выступлений зал был почти пустой, за исключением пары девчонок. В десять часов заявились их бойфренды с окровавленными носами и синяками под глазами, только что помахав кулаками в клубе конкурентов. На следующей неделе пришла банда из другого клуба, чтобы свести счеты.
Я полагаю, драки тогда были обычным делом, но они не были такими жестокими, как сегодняшнее насилие, и почти никогда не затрагивали группу. Мой секрет заключался в том, чтобы найти самого крутого парня в клубе и угостить его выпивкой. Этот прием работал как часы. Намного позже в нашей карьере у нас произошел небольшой скандал в Ноттингеме, когда заявилась целая орава «Ангелов Ада» (известный байкерский клуб, члены которого имеют дурную репутацию из-за проблем с законом. –
В 1962 году мы свыклись с рутиной. Каждое утро я ходил на фабрику, Джон занимался бумажной работой в налоговом управлении, Даг укладывал кирпичи, а Пит занимался в художественной школе и валялся в кровати. Я заканчивал работу в шесть утра и направлялся к дому Пита. Иногда мне приходилось вытаскивать его из постели, потому что он не мог справиться с этим сам. Мне кажется, что он весь день курил дурь и с большим удовольствием занимался бы этим всю ночь. Или, может быть, в этом заключался весь смысл школы искусств? В любом случае нам повезло, что у нас был главный «таймкипер» в лице вашего покорного слуги – парня, который не хотел остаток своей жизни провозиться с металлом. Нам также повезло, что у нас была Бетти, мама Пита. Она была настоящим сокровищем. Без нее мы могли бы провести куда больше времени, играя по средам в Paradise. Без нее мы бы мало чего добились. Она была первой, кто поверил в нас. Она увидела в нас потенциал. Можете назвать это чутьем. Помимо этого, ей хотелось, чтобы мы убрались из ее дома. Все-таки каждый родитель может выдержать лишь определенное число репетиций, и когда она достигла своего лимита, то нашла нам нашего первого агента, а вместе с ним у нас появилась первая репетиционная площадка. Наконец-то в доме Бетти воцарились долгожданные тишина и покой!
1 сентября 1962 года Бетти пригласила местного промоутера Боба Дрюса в ратушу Актона, чтобы он увидел The Detours в качестве гвоздя программы на благотворительном балу. Несмотря на то, что наш триумфальный концерт удостоился упоминания в местной газете «Acton Gazette & Post», Боба это не впечатлило. Но отсутствие у него энтузиазма не остановило Бетти в ее борьбе за тишину и покой. Вслед за этим нас затащили в отель Oldfield в Гринфорде, а после мы очутились в районе пабов западного Лондона. Все работало по следующей схеме: выходишь на сцену и играешь, если зрителям не нравится, то в тебя летит град бутылок. Если ты что-то из себя представляешь, то тебе позволяют остаться. Нас это устраивало, потому что к тому времени мы играли достаточно хорошо.
Вокруг нас начала формироваться наша собственная аудитория. По понедельникам мы играли в отеле White Hart в Актоне. По четвергам, как правило, выступали в Oldfield, в воскресенье днем – в Douglas House в Бейсуотере. Последним мы также были обязаны Бетти Таунсенд. Douglas House был клубом американских офицеров, в который она попала благодаря отцу Питера, Клиффу. Мы полюбили это место по нескольким причинам. Начнем с того, что мы получали двадцать фунтов за два часа и от нас требовали, чтобы американская музыка лилась рекой: все, начиная от Джонни Кэша и The Coasters и заканчивая Роем Орбисоном. Если мы исполняли классику диксиленда настолько хорошо, что на глазах у тоскующих по дому военнослужащих наворачивались слезы, то нас обеспечивали бесплатной выпивкой в таком щедром количестве, что домой мы возвращались, петляя зигзагами. Помимо этого, там мы впервые взглянули на американскую мечту, попробовали американское пиво, американский виски, американскую пиццу.
Уже несколько лет мы жили без продуктовых карточек, Англия не славилась своей кулинарией, а супермаркетов практически не было. Мы росли, перебиваясь теми крохами пищи, которые наши родители умудрялись откладывать каждый день. Поэтому мы до сих пор были худыми, как жерди, с круглыми, как тарелки, глазами. Мы никогда раньше не видели пиццу. С такими же круглыми от удивления глазами мы начали ездить по Штатам в конце десятилетия. Контраст был невероятным: мы вылетели из страны овсянки и приземлились в стране стейков. Мы никогда не видели ничего подобного. Долгое время, возвращаясь с гастролей, я привозил стейки в своем чемодане. Сейчас я уже таким не занимаюсь.
Когда мы играли не для янки, наша выручка составляла десять фунтов стерлингов за концерт или двенадцать фунтов десять пенсов, если мы играли по приглашению Боба на одной из площадок южного побережья, что бывало часто. Именно во время одной из тех долгих поездок в Маргейт, Фолкстон или Дувр я разбил наш прекрасный новый фургон. Ладно, он бы не таким уж прекрасным и новым. Это был старый почтовый фургон «Остин» с раздвижными дверями, который Боб раздобыл для нас в обмен на дополнительные десять процентов. Важнее всего, чтобы машина была на ходу… так и было, пока я не впечатался в железнодорожный мост. Не могу точно вспомнить, почему я врезался в него. Среди сопутствующих факторов могло быть следующее: (1) у меня не было полных водительских прав, (2) я был молод и поэтому (3) я гнал слишком быстро. В багажнике мы везли полтонны оборудования.
Передняя часть фургона завернула за угол, но задняя часть продолжила движение. Раздался громкий звук удара, затем послышался гул недовольства моих согруппников, и как результат – мы на несколько дней лишились фургона.
Но у нас все еще была Бетти. Вы помните зиму 1962–1963? Нет? Ну, тогда я сейчас расскажу. Было снежно. Не так снежно, как поется в рождественских песнях, а по-сибирски снежно. В таких снегах, наверное, обитают йети. Но прямо посреди этого бурана мы добирались до концерта в Бродстейрсе. Несмотря на то, что у нас не было фургона, а за окном свирепствовала метель, мы не собирались отменять выступление. Я рассказываю вам это, потому что, когда люди говорят о The Who, часто можно услышать истории о нашем хулиганском поведении. По ходу этой книги вы узнаете о нем намного больше. Но за всем этим всегда стояла самоотверженность, преданность своему делу. Все помнят секс, наркотики и рок-н-ролл, а я помню ту ночь. Группа подростков (и Даг, который притворялся подростком, но на самом деле был женат и ему было за тридцать) и одна из их мам, побелевшие костяшки ее пальцев на руле, за окном бушует метель, мы прокладываем путь на концерт в Бродстейрс.
Каждые несколько миль мы останавливались и менялись местами. Двое спереди с Бетти и трое сзади верхом на нашем оборудовании, так что наши носы оказывались в трех дюймах от потолка. Нос Пита был к нему немного ближе. Я не знаю, как Бетти удалось довезти нас до места, потому что это было похоже на спуск по Креста Ран (известная швейцарская ледяная гоночная трасса для скелетона и тобоггана. –
Каким-то чудом ей удалось сделать это. Не знаю, сколько мам рискнули бы оказать поддержку своим детям в такой ситуации. О самом концерте у меня не осталось никаких воспоминаний. Давайте просто предположим, что в аудитории были сотни людей и нас ждал оглушительный успех. И давайте забудем, что однажды зимой в Бродстейрсе на нашем концерте было всего около пятидесяти человек в возрасте восьмидесяти лет и едва ли половину из присутствующих пустили бы танцевать на школьную дискотеку. Главное, что мы добрались туда, отыграли нашу программу и благополучно вернулись домой.
Для тех, кто беспокоится о сломанном фургоне, – с ним не возникло никаких проблем. Он получил огромную вмятину спереди, которую мы устранили с помощью фонарного столба напротив дома моей мамы, тяжелой цепи и энергичного старта в обратном направлении. С дверями я разобрался с помощью деревянной доски дюймовки, ножовки и листового металла. Оставшиеся вмятины Пит выкрасил в красный цвет кровоточащих ран. Фургон получился как новый, за исключением того, что остальные участники группы должны были пролезать внутрь через место водителя.
В январе 1963 года произошла очередная кадровая перестановка. Колин ушел. Он был продавцом бекона со служебной машиной и не собирался бросать дневную работу и бекон ради, прямо скажем, длинного и извилистого пути к рок-н-роллу. И я был готов принять на себя роль ведущего вокалиста. Или, скорее, роль ведущего вокалиста была готова принять меня. Мы начали играть на разогреве у других групп каждый воскресный вечер в St. Mary’s Hall в районе Патни, и это принесло свои плоды. За кулисами мы наблюдали за Скриминг Лорд Сатчем – Третим Графом Хэрроу, которого в гробу проносили через толпу на сцену. Он был шоуменом и предшественником Элиса Купера, и мы кое-чему научились у него. Потом были Johnny Kidd & the Pirates. Они устраивали настоящее шоу. На фоне у них стоял пиратский корабль, и это была первая группа на моей памяти, которая использовала ультрафиолетовые огни. У Джонни были повязка на глазу и кожаные штаны, которые, как магнит, притягивали девушек. У него был свой стиль. Его группа также состояла из трех человек – бас, барабаны и Мик Грин на гитаре. У Мика был потрясающий стиль игры – он то щипал струну, то бил по ней. Он был наполовину соло-, наполовину ритм-гитаристом. Пит увидел, как играет Мик, и за неделю выучил его приемы, так что на некоторое время мы превратились в двойников «Пиратов». Вот тогда-то и стало очевидно, что я должен петь. На гитарах у нас были Пит и Джон – идеальный тандем. И мы променяли незамысловатые песни из репертуара Бадди Холли, Дела Шеннона и Роя Орбисона на Джонни с его «пиратами». Джонни выглядел порочным. Колин не смог бы петь как Джонни, но мне это было по плечу.
Жизнь не сводилась к побитым фургонам и по-сибирски морозным поездкам в Бродстейрс. Немного времени оставалось и на девушек. Мы с Барбарой расстались, когда ей было 17, а мне 16. Ее нравилось во мне то, что я участвовал в группе и пел, однако вскоре ее привлек какой-то парень с мотоциклом. Жизнь – череда побед и неудач, но с первого же моего выступления я знал, что выиграю больше, чем проиграю. Мне не нужно было никого приглашать на свидания, потому что девушки, как правило, подходили ко мне первыми. Это действительно именно так и работало. Есть что-то особенное в том, когда певец открывает свой рот. Я не знаю, что именно, но женщины находят это привлекательным. Так было всегда. Посмотрите, что вытворял с дамами Элвис. К нему на сцену летели трусики с расстояния двадцати миль. Это продолжалось вплоть до того момента, пока армия США не завладела им и не промыла бедняге мозги, после чего он стал петь, как Дорис, мать ее, Дэй. Или посмотрите на Адама Фэйта. Стоило ему зайти в помещение, и можно было услышать, как слетают дамские панталоны. Он не был великим певцом. Тем не менее он был хорошим актером, и ему достаточно было просто открыть рот, чтобы девушки сошли с ума. В теории вы бы ни за что не представили кого-то вроде Барбары с кем-то вроде меня. Она была первой красавицей Актона. У нее был прикид начала шестидесятых: узкая белая юбка, белые высокие каблуки, стрижка в стиле бихайв. Она была серьезной девочкой. И она хотела меня, парня с фабрики (хотя даже фабрикой это трудно было назвать), которому посчастливилось оказаться в группе. А потом она меня расхотела, потому что у какого-то другого парня был мотоцикл. Какое-то время я был несколько опустошен, а потом начал встречаться с другой Барбарой. Это было просто совпадение. У Второй Барбары была своя квартира, она жила сама по себе, и это дало мне большую свободу. Гораздо лучше, чем вечером стоять в дверях панельного дома в Актоне, вежливо беседуя с родителями твоей подруги. Хотя, исключительно для протокола, родители Первой Барбары были милейшими людьми.
Через шесть месяцев со Второй Барбарой тоже было покончено, и вот тут мои воспоминания становятся расплывчатыми. Вполне возможно, я просто наслаждался жизнью, с распростертыми объятиями принимая революцию. Сегодня трудно объяснить, насколько сильно контрацептивы изменили наш мир. В те дни ощущение было такое, словно кто-то выпустил джинна из бутылки. Женщины сходили с ума, ну а мужчины были только рады им угождать, не так ли? А потом я повстречал Джеки, и Джеки забеременела. С этой конкретной революцией была одна загвоздка. В 1964 году раздобыть таблетки было трудновато. К концу шестидесятых с этим стало полегче, но все равно, даже если вы надеялись, что все девушки их принимали, это не всегда оказывалось так. В общем, я сам был виноват. Я никогда не спрашивал Джеки, принимала ли она противозачаточные, понадеявшись, что она это делает.
Жаклин Рикман я впервые встретил в St. Mary’s Hall осенью 1963 года. Пит встречался с девушкой по имени Долорес, а Джеки была ее подругой. Она была прекрасна, но никто из нас не был готов к тому, чтобы завести детей. К сожалению, сексуальная революция намного опередила социальную. Если от вас кто-то залетал, то первые несколько дней вам приходилось выслушивать крики своих и ее родителей, затем вы женились и находили жилье – вот и вся жизнь. Теперь эта история происходила со мной. Джеки забеременела. На меня кричали ее мама и мои родители. Потом мы поженились, и сразу после свадьбы, в начале 1964 года, я переехал к ее маме. Незадолго после того, как мне исполнилось двадцать лет, я обнаружил, что я живу в одной комнате с Джеки и нашим новорожденным сыном Саймоном в шестиэтажном жилом квартале в Уондсворте.
Сначала я был полон решимости. Не это мы планировали, но что было делать, раз мы оказались в такой ситуации. Проблема заключалась в том, что после нескольких лет мотовства по пабам и клубам дела у нас шли хорошо. Карьера в набирающей популярность группе не совместима с семейной жизнью. Меня неделями не было дома. Я возвращался домой среди ночи и пытался отсыпаться по утрам. Бывало так, что одну неделю мне удавалось немного заработать, а всю следующую я был без гроша в кармане. Я не был надежным главой семейства, примером отца, в котором нуждался мой сын Саймон, и я не был заботливым мужем, которого заслуживала Джеки. Это то, в чем я убеждал себя, будучи молодым человеком, который просто пытался откреститься от своих обязанностей. Даже спустя годы это не самая приятная для меня тема, несмотря на то, что в результате все закончилось хорошо.
Тогда я часами мог сидеть у окна этой однокомнатной квартиры и смотреть на улицу. Мне открывался весь Уондсворт, вплоть до электростанции Баттерси и дальше. И я мог видеть фургон, припаркованный внизу. Клянусь, он звал меня, искушал, и с каждым днем этот побитый старый фургон становился все привлекательнее. Он стал воплощением моей мечты – быть в группе, играть музыку. И после продолжительной и упорной работы мы наконец кое-чего достигли.
Глава 5. The High Numbers
Изменения происходили с молниеносной скоростью. Сначала весной 1964 года у нас появился новый менеджер. Хельмут Горден был немецким производителем дверных ручек, который хотел стать следующим Брайаном Эпстайном (с 1962-го по 1967-й менеджер группы The Beatles. –
Во-вторых, менялась наша музыка. Мы больше не были обычной кавер-группой. Мы становились довольно хорошими и самобытными исполнителями, попутно разрешая свои музыкальные разногласия. Мне нравится эта формулировка. Она такая тактичная. В действительности это значило, что мы с Питом посылали друг друга на три буквы, а Даг пытался строить из себя седовласого мудреца. Но к 1963 году в игру вступили новые силы. Разумеется, все хотели «Битлз», поэтому мы давали людям «Битлз» и играли «Twist And Shout», а Джон исполнял «I Saw Her Standing There». Раньше я больше увлекался песнями Джонни Кэша, которые, как мне кажется, лучше подходили нашей энергетике и очень хорошо у нас получались, но потом, медленно, но верно, мы начали играть Джимми Рида, Джона Ли Хукера и Сонни Боя Уильямсона. Мы исполняли «Big Boss Man», «Boom Boom» «Help Me», все в таком роде.
Но потом в поле нашего зрения попали The Rolling Stones. Мы вертелись в тех же кругах, что и они, и эти ребята оказали на нас невероятное влияние. Мы знали о существовании блюза, но представить не могли, что он может стать таким популярным. Все, чего мы хотели, это добиться славы. «Роллинги» показали, что блюз и популярность не были взаимоисключающими вещами. Так все обстояло в те дни. Это была неизведанная территория. Все, что бы мы ни пробовали, было новым. Сегодня вся музыкальная индустрия ориентирована на молодежь, но все это зародилось в начале шестидесятых. Поначалу все было чинно и благопристойно, это было нечто, что могли одобрить ваши родители. Мы были по-детски невинными и менее искушенными, чем подростки сегодня. Но затем, когда мы обрели свой голос, он стал более свободным, более диким, неукротимым. Это было невероятно захватывающее время. От недели к неделе все постоянно менялось.
Вот почему Питу немедленно хотелось сыграть программу, целиком состоящую из блюза. Ему всегда не терпелось попробовать что-то новенькое. Я тоже хотел играть блюз, но при этом прекрасно понимал, что мы не можем измениться в мгновение ока. У нас была наша аудитория, которую мы скрупулезно собирали во время изматывающих поездок в разбитых фургонах. Они хотели слышать от нас хиты. Я понимал, что нам нужно было действовать постепенно.
Может быть, это потому, что я был гораздо ближе к улицам, чем Пит, или, возможно, я просто куда отчетливее понимал, что концерты предназначались в первую очередь нашей аудитории. Как много эти вечера значили для людей, которые работали с семи утра на фабрике, вкалывали всю неделю напролет, а потом наконец отправлялись в местечко, где могли расслабиться и делать все, что душе угодно. Сыграй мы кучу странной музыки, это было бы оскорблением для них. Почистив репертуар и с головой уйдя в блюз, мы бы потеряли свою аудиторию, а если бы мы ее потеряли, то нам настал бы каюк.
Для Пита «каюк» заключался бы в том, что он продолжил бы свое художественное образование, валялся бы целый день в постели и курил травку, время от времени появляясь на случайной лекции, на которой пытался бы вообразить мир с точки зрения морского огурца. Для меня же «каюк» заключался совсем в другом. Я не учился в колледже, о моей заднице не заботилось государство. У меня был совершенно иной взгляд на жизнь. Вот вам и музыкальные разногласия.
Мы противостояли друг другу, и порой Пит мог быть очень злым на язык, пробуждая у меня в такие моменты воспоминания о худших днях в школе. Но самое важное, я видел его талант. Я быстро нахожу решение проблемы, стоит мне сосредоточиться на ней. Если я слишком много болтаю, то мой мозг заходит в тупик, но как только я фокусируюсь на чем-то, я на сто процентов заряжен на успех. Пит мог огрызаться сколько угодно, но в результате все равно получалось по-моему. Можно сказать, я был почвой для его неба. Небо – это замечательно, но и без земли никуда.
В конце концов каждый добился своего. Мы сместили акцент с исполнения популярных каверов на блюз и оригинальный материал, но делали это постепенно, как я и хотел. Каждую неделю мы добавляли по паре новых песен. Спустя несколько месяцев мы еще не играли сплошной блюз, но были близки к этому. Чтобы держать публику в тонусе, мы переключились на репертуар лейбла Tamla Motown, на песни Джеймса Брауна, или на менее известных исполнителей, таких как Гарнет Миммс. Проблема блюза в его монотонности – через некоторое время это все равно что слушать, как сохнет краска. Мне-то это нравилось, но, вот представьте, вы пришли вечером потанцевать после шестидневной рабочей недели, это ваш единственный выходной и все, что вы слышите, – это двенадцатитактовый блюзовый рифф. Но стоит вклинить Джеймса Брауна, и вуаля – все довольны.
Окончательная смена вектора произошла в четверг вечером в Oldfield в конце 1963 года. Нас срочно вызвали после того, как внезапно отменилось запланированное выступление другой группы. Мы согласились при условии, что сможем играть все, что захотим. Той ночью аудитория получила программу, полностью состоящую из ритм-энд-блюза. На следующей неделе мы исполнили такой же сет. Мы изменились, и наша аудитория поменялась вместе с нами. Кто знает, может, это я был прав, а может, Пит. Самое главное, что зрители все еще были с нами.
Наше исполнительское мастерство тоже не стояло на месте, и мы находили новое способы выразить свою агрессию. Фразировка, удары аккордов, больше бита, меньше свинга… Мы называли это словом «драйв». Перед концертом мы говорили: «Погнали!». Драйв. Драйв. Драйв. Я чувствовал, будто мы пытаемся пронзить своей музыкой всю аудиторию вплоть до задней стены зала. Я всегда делал это, даже на «Вудстоке», где не было никаких стен, но была полумиллионная толпа, простирающаяся до линии горизонта. Мой драйв должен был обогнуть землю. Не играй перед аудиторией – играй прямо в нее. Ты должен попытаться вызвать у них чувства, пронзить их драйвом. И это работает.
Спросите людей, которые слушали нас с задних мест стадиона «Уэмбли». Даже тогда, когда на концертах еще не было огромных телеэкранов, зрители сказали бы вам, что почувствовали драйв. По крайней мере я надеюсь, что они так сказали бы. Все дело в том, что вы вкладываете в музыку. Дело в этой энергии. Это невозможно описать, но мы излучали энергию, а слушатели ее получали.
Дело действительно начало набирать обороты, когда появился этот пряничный человечек по имени Кит. У нас и в мыслях не было выгонять Дага. Он все так же играл на джазовом барабане, но ему пришлось уйти из-за того, что его женушке осточертело, что благоверный околачивается в группе. Через две недели после его ухода мы выступали в отеле Oldfield в Гринфорде, и во время перерыва к нам подошел один пацан и сказал, что его приятель может играть на барабанах лучше, чем наш сессионный музыкант, который был тогда с нами. Затем вперед шагнул Мун, с рыжей после неудачной попытки перекраситься в блондина макушкой.
– Здаров, – сказал этот маленький дерзкий засранец.
Кит Мун родился в Уэмбли 23 августа 1946 года, хотя он всегда лукавил и называл датой своего рождения 1947 год. Он был гиперактивным ребенком, чьим хобби были просмотр «The Goon Show» (юмористическая радиопередача британской радиостанции Би-би-си, выходившая с 1951 по 1960 годы. В основе шоу нелепые сюжеты, сюрреалистические шутки, каламбуры, яркие фразы и множество странных звуковых эффектов. –
Кит всегда утверждал, будто его никогда официально не просили присоединиться к группе, однако я ясно помню, как в конце того выступления сказал ему, что мы принимаем его к себе на следующей неделе. Это означало: «Работа твоя, дружище». Таким образом, в апреле 1964 года был последний раз, когда в нашем составе происходили изменения, вплоть до 7 сентября 1978 года. Кит был последним, и он же был номером один, благослови его Господь. Он обеспечил нам четырнадцать лет головной боли и смеха в более или менее равных пропорциях. С тех пор мы оказались в невероятно интенсивной экспериментальной фазе. Есть запись нашего выступления в Marquee чуть позднее в том же году, на которой мы исполняем «Smokestack Lightning» Хаулин Вулфа. Классический блюз. Затем посреди песни мы переходим в джаз. Мы не этого не планировали, просто так получилось. Переключение было таким плавным, как будто мы были телепатами и понимали друг друга без слов – невероятный опыт. Нам четверым было просто жизненно необходимо повстречаться на пути. Нам было по девятнадцать лет, но мы играли так, словно занимались этим многие годы. Мы понимали друг друга. Мы следовали друг за другом. Мы общались друг с другом через музыку. И, что нередко упускается во многих байках о The Who, мы уважали друг друга.
Впервые я услышал о модах осенью 1963 года (моды – британская молодежная субкультура 1950–1960-х, приверженцы которой отличались элегантной стильной внешностью, ездили на мотороллерах и слушали джаз, соул, ритм-энд-блюз, рок-н-ролл. –
Мода пришла не из художественной школы. Она создавалась на улицах и была невероятно изменчивой. Что-то было модным две-три недели, а затем забывалось. Например, был период, когда униформа продавцов мороженого была на пике популярности. Ночью все бродили в белых халатах до колен, и вряд ли кто-нибудь из этих ребят торговал мороженым. Три недели спустя их и след простыл. Один тренд сменялся другим.
Учитывая все это, мы оказались в первых рядах общественного движения, и это дало группе импульс. Всегда выгодно находиться в авангарде какого-нибудь движения. И нам с этим повезло. Тем, кто действительно повел нас по этому пути, был Пит Миден. Нанятый Хельмутом Горденом, чтобы сделать из The Who супергруппу, он вошел в нашу жизнь вслед за Китом. Я впервые встретил его в начале 1964 года в бальном зале Glenlyn в Форест-Хилл. Той ночью мы играли на разогреве у «Роллингов», и я болтал с Брайаном Джонсом в баре. Он был в восторге от версии «Route 66», которую они только что записали. Миден был деловым партнером Эндрю Луга Олдема, менеджера The Rolling Stones, и тоже присутствовал на том концерте, разодетый, как рекламщик, коим он и являлся.
После нашего выступления у нас с ним завязался разговор. Он сказал, что наша группа великолепна, но нам недостает имиджа. Без мало-мальского стиля мы выглядели, как еще один клон «Роллингов». «Не будь черной овцой, – сказал он. – Будь красной овцой». Это была его мантра – быть красной овцой. Он был на три года старше меня, а когда вам девятнадцать лет, это существенная разница, поэтому я прислушивался к нему. Мы все прислушивались. В следующее мгновение я уже носил белый жакет из сирсакера (тонкая хлопчатобумажная ткань с рельефными полосками. –
Затем меня заставили сменить прическу. Мод, даже если он притворяется, не может иметь длинные вьющиеся волосы. Боже, как это было ужасно. Лучше бы я подхватил триппер. Но мод с короткими вьющимися волосами был не намного лучше. Мне приходилось выливать на себя целые банки «Dippity-Do», американского геля для волос сильной фиксации, чтобы волосы не кудрявились. Если мы не слишком часто выходили на бис, то одной большой ложки геля мне с лихвой хватало на шоу. Я был как Золушка с кудрявой шваброй вместо тыквы.
Все это заслуга Пита Мидена. Он знал, как преподнести нас. Он знал, что все дело в имидже. Так было всегда. Возьмите Дина Мартина, который культивировал образ непринужденного эстрадного певца-алкоголика со стаканом ликера в одной руке и сигаретой в другой. Его любили за этот имидж, хотя пьяным он был лишь на вид, а в стакане вместо ликера у него был яблочный сок. В нашем мире The Beatles стали первой поп-группой. «Роллинги» были их противоположностью. Нам предстояло найти собственную нишу, что-то свежее. Этими поисками мы с Питом и занимались на тех концертах в Форест-Хилл. Они сыграли большую роль, ведь мы находились у самых истоков зарождения модов, в районе Луишема и Бромли. Это дало нам плацдарм для дальнейших действий.
Летом 1964 года мы нашли нового менеджера. Вернее, это он нашел нас. Мы играли привычный ритм-энд-блюз в «Железнодорожной таверне» в Харроу. В 2000 году этот заброшенный отель сгорел в результате поджога, и, как и ожидалось, сейчас там стоит многоэтажный дом. Его назвали Домом Долтри, а неподалеку находится Дом Муна. В 1964 году по вторникам «Железнодорожная таверна» становилась для нас домом, маленьким душным прокуренным домом с низкими потолками. В те времена такие места всегда казались как минимум в восемь раз больше, чем они были на самом деле. Вернувшись туда через двадцать-тридцать лет спустя, ты понимаешь, что это просто крошечные маленькие комнаты. Но «Таверна» всегда была забита под завязку – целое море людей. А ведь в те дни люди танцевали. Впереди мог стоять ряд зевак, которые просто смотрели на происходящее, но все остальные обязательно отплясывали.
Мы немного выросли в плане звукового оборудования. Мы одалживали и выпрашивали усилители, меняли комплекты, находили всякую всячину по дешевке. Нам все еще было далеко до той оглушительной бомбежки, которую мы устраивали, уже прославившись, но наш звук подходил тому крошечному залу в «Таверне». Мы играли громко, и атмосфера была опасной – все, как мы любим. А затем в помещение зашел Кит Ламберт, которого, по его словам, привлекла куча мотороллеров «Lambretta», припаркованных снаружи. Местные моды любили его, потому что он с порога угощал всех выпивкой. И Пит тоже любил его, потому что он был сыном композитора Константа Ламберта, а его крестным отцом был Уильям Уолтон (сэр Уильям Тернер Уолтон – британский композитор и дирижер. –
Кристоферу Себастьяну Ламберту было двадцать девять лет, когда он увидел эти мотороллеры «Lambretta» и вошел в наш мир. Он производил впечатление зажиточного британского офицера, и не зря, поскольку именно им он и был. После Оксфорда он служил в Гонконге, а затем вместе с двумя друзьями из университета отправился в экспедицию на поиски истока реки Ирири в Бразилии. Дело закончилось плачевно. Один из друзей удостоился чрезвычайно сомнительной чести стать последним англичанином, который был убит изолированным племенем на Амазонке. Кит был задержан правительством Бразилии по подозрению в убийстве своего друга, пока не был освобожден благодаря кампании, запущенной британским таблоидом «Daily Express». Он вернулся в Англию и стал помощником режиссера фильмов «Пушки острова Наварон» и «Из России с любовью». Весьма хорошее начало новой насыщенной жизни. А затем он пришел к нам концерт в поисках своего следующего приключения.
– Мы пытаемся сделать фильм о новых тенденциях, – сказал Кит. – Мы ищем группы, и вы – лучшее, что мы видели. Мы хотим снять о вас фильм. Не желаете еще выпить?
Кит хотел представить нас своему деловому партнеру, который был в Ирландии и работал над фильмом с Джоном Хьюстоном. Мы согласились пройти прослушивание в церкви Святого Михаила на Аскью-роуд в Шепердс-Буш. Это была церковь, где обвенчались мои мама и папа. Там же я пел в хоре, будучи ребенком. Теперь это стало местом, где мы обрели нового менеджера. Итак, пару недель спустя мы сидели и настраивали оборудование, как вдруг зашел Крис Стэмп. Офигительно крутой парень. Парень с
После прослушивания мы все пошли в китайский ресторан, и Кит объявил, что хочет взять нас под свое крыло. Он уже завладел нашими контрактами с Хельмутом Горденом и Миденом, и у него было предложение: они платили нам двадцать фунтов в неделю и брали сорок процентов с концертов. Нам не потребовалось много времени, чтобы принять решение. Дело казалось верным. Мы пробовали играть по правилам Мидена. Мы записали для него сингл «Zoot Suit», а он даже не попал в чарты. Мы также знали, что у него нет денег. А у Кита деньги водились. По крайней мере нам так казалось. Он должен был быть богат, иначе как он мог сорить деньгами направо и налево? Только спустя много лет я узнал, что ему пришлось продать по дешевке одну из картин своего отца, чтобы выплатить нам жалование.
Итак, мне было двадцать лет, я все еще был ребенком и стоял на распутье. По мере развития группы у меня появился реальный шанс осуществить свою мечту. Или я мог оставить ее и остаться со своей семьей. Второй вариант был безопасным и, я признаю это, достойным, но принимать подобные неопасные решения было против моей природы. Когда ты молод, ты думаешь, что все по плечу. Но в некоторых отношениях мой характер остался прежним. Я надеюсь, что с годами я стал немного мудрее, но я все еще верю в удачу и возможность рисковать. Я хотел быть музыкантом. Я хотел поставить на кон все, что у меня было, а значит, я должен был уйти.
Через несколько дней после моего ухода от жены ко мне пришел отец. Я разгружал оборудование для концерта в Railway Hotel в Уилдстоне, и он подошел ко мне и попросил, чтобы я вернулся к Джеки. Я сказал ему: «Папа, брак не для меня, я создан для другого». И тут он просто с катушек слетел. Он начал орать на меня прямо посреди улицы, а затем ударил меня. Он не был бойцом. Потребовалось много времени, чтобы вывести его из себя. Даже когда меня исключили из школы, он не бил меня. Тот случай у Railway Hotel был первым и последним, когда он поднял на меня руку. Я любил своего отца, и он любил меня, просто папа не мог вынести моего поведения.
Я не горжусь своим поступком. Я повел себя как настоящий засранец. Я был беззаботным ублюдком. Я понимаю это сейчас, понимал и тогда, но, возможно, именно это требовалось моей группе. Я мчался на всех парах и просто обязан был сделать то, что сделал, и ничто не могло меня остановить. Я был похож на того парня из фильма «Близкие контакты третьей степени», который возвел гору у себя в подвале, не зная зачем. В конце концов, вы осознаете, что к чему. Приходит понимание, что пускай ты и был полным засранцем и беззаботным ублюдком, но ты не мог поступить иначе. Никаких полумер. Я не жалею, что поступил именно так, как поступил. Я рискнул и предпринял то, что казалось мне правильным. Как только я принял решение, оно сразу же обрело смысл. Я знал, что могу добиться большего, а когда добьюсь, то позабочусь о Джеки и Саймоне. Я мог обеспечить им лучшее будущее. Так я и сделал. Как только у меня появилась возможность, я начал присматривать за ними. С 1970-х каждую весну мы все вместе ездили на каникулы. Ее семья, моя семья. Старые раны зажили, и для всех нас настала лучшая жизнь. А однокомнатную квартиру, работу на фабрике и редкие вечеринки по выходным и жизнью-то сложно назвать. Что еще важнее, без моего побега The Who никогда не стали бы тем, кем стали. Или стали бы, но не со мной. Мир заполонили бы сольные альбомы Таунсенда.
После того случая мы с отцом больше никогда не говорили об этом. Я был расстроен до глубины души. Я знал, что причинил ему боль, и это чувство не покидало меня долгое время, хотя он никогда не злился. Я отправился в путешествие с маленьким чемоданом и гитарой. На мне был костюм, плюс несколько рубашек. Если взглянуть на фотографии группы, вы увидите, что у меня было четыре комплекта одежды. С тех пор я не изменился – я все еще очень простой парень.
То лето я провел в нашем последнем прекрасном фургоне. Он сулил нам столько надежд. Этот фургон был одним из козырей рекламной кампании Кита. «Вам понадобится большой фургон, – сказал он, – потому что освещение и оборудование у нас будут занимать много места. Я куплю вам этот фургон». И он сдержал свое слово, но это было не совсем то, на что мы надеялись. На деле фургон оказался видавшим виды грузовым автомобилем на три тысячи килограммов. Сзади у него не было окон, поэтому я вырезал их, пожертвовав практичностью в угоду стилю. Только когда остальные участники группы заняли свои места, мы поняли, что окна были чересчур высоко. Такое могло случиться в «Spinal Tap» («This is Spinal Tap» – культовый сатирический фильм о жизни вымышленной британской рок-группы, чей успех идет на убыль. –
Клео. Девушка, которой выпало несчастье разделить со мной маленькое ложе над кабиной в этом ужасном старом драндулете. Она была родом из Вест-Индии и запомнилась мне как одна из самых красноречивых девушек, что попадались мне на жизненном пути. Хотите верьте, хотите нет, но в свое время я повстречал немало хорошеньких особ. По чистому совпадению она также была крестной дочерью Константа Ламберта. Все ее семейство действительно было прочно связано с театром. Я не знал, кто они. Я просто влюбился в нее. Я думал, что она была просто-напросто великолепна. Вдобавок она увлекалась музыкой и при любом удобном случае пыталась познакомить меня со ска (танцевальный музыкальный стиль, основанный на одноименном ямайском стиле, близком к регги. –
9 августа 1964 года The High Numbers выступили на Брайтонском ипподроме – довольно престижное место. Мы играли на разогреве у Gerry and the Pacemakers, Элки Брукс и (барабанная дробь) Вэл Маккаллум. «Кто, черт возьми, такая эта Вэл Маккаллум?» – спросите вы. Этот же вопрос задали мы нашему промоутеру, парню по имени Артур Хоус. Он организовывал совместные турне по Великобритании и сказал: «Слушайте, ребята, вы можете участвовать и выступить со своей программой, но вам также придется поддержать Вэл».
– Кого-кого?
– Вэл Маккаллум. Она важная шишка.
– Ладно.
Так что в тот вечер в Брайтоне Пит, Джон и Кит отыграли одну часть концерта с этой пташкой Вэл, а затем вторую часть со мной. В следующее воскресенье мы были в Блэкпуле с The Beatles и The Kinks. Первая половина – ребята и Вэл, вторая половина – ребята и я. Не помню, в какой момент мы поняли, что один из пунктов контракта Артура с Вэл состоял в том, что он хотел трахать ее, но это произошло довольно скоро. Полагаю, мы еще легко отделались по сравнению с Вэл. Эти события происходили летом и осенью 1964 года. Разъезжая по концертам, мы с Клео объехали всю Британию. Когда становилось темно, мы останавливали на обочине наш ржавый старый грузовик. Из раза в раз он все больше покрывался надписями от поклонниц, сделанными помадой, которые все больше и больше выглядели так, словно их оставил Кит.
Жизнь была чудесным приключением. Мы впервые увидели Озерный край. Мы добрались до Глазго на концерт в Kelvin Hall Arena с Лулу – прекрасной, несмотря на свои шестнадцать лет, вокалисткой и присоединились ко всей ее семье во время вечеринки после шоу. Мы изъездили всю страну вдоль и поперек, ни разу не попав в аварию по пути. Вероятность последнего была даже меньше, чем шансы на то, что мы с Питом все еще будем выходить на сцену спустя пятьдесят лет.
Поделиться книгой: