Василиса с премудростью (СИ)

- Ты, голубушка, накось, настоечки моей специальной отведай, да полегчает тебе сразу,- со знанием дела протянул небольшую скляночку лекарь местный красавице. Уж он-то годков десять – пятнадцать последних только так здоровье всем (а себе особенно) и поправлял, только название у «эликсира собственного приготовления» менять не забывал, - от страхов это лекарство, деточка, да от сглазу женского. Пей, не робей, тогда и дело сразу сладится!

Снова вздохнула Василиса, аккуратно от предложенного напитка в сторону отодвигаясь. «Не на кого мне здесь надеяться, - подумалось девице, - придется все самой решать, делать нечего.»

Митяй Степаныч в то время хлипкими плечиками пожал, пристроился на сундучке подле кровати и сам настой с удовольствием отведал. Тут тебе и лечение, и профилактика хвори любой, да и просто настроение улучшается…

В следующие полчаса к царевне наведалось три крепкие чернавки, принесли ей сарафан с простой вышивкой, воды теплой и рубаху повседневную; они же помогли девице разбудить и вытолкать Митяя из покоев, ополоснули, нарядили ее и прическу сделали, как подобает. Пришло время к царю Берендею на глаза показаться, а Василиса все никак не могла решиться за порог выделенных покоев выйти, словно там на нее псы злобные накинутся и разорвут на части. Страх ее нарастал, а откладывать визит поводов уж и не было.

В последний миг, на пороге самом, заметила царевна пузырек с настойкой Митяевой, за сундук закатившийся. Решение пришло само – собой, пока рассудок еще взвешивал все против и за, руки уже крышечку откупорили и к дрожащим губам горлышко поднесли. Напиток был горьким и обжигающим, так что Василиса даже закашлялась слегка, зато послевкусие ее порадовало – отдавало рябиной и мятой.

Пока чернавки рядом шушукались и переглядывались неодобрительно, царевна бутылочку осушила и даже пожалеть успела, что добавки у Митяя попросить не удосужилась. «Не знаю, - думалось девице, - насколько настойка эта волшебная от сглазу помогает, но от страхов явно исцеляет помаленечку»

- Ну, готовая я, - приосанилась красавица, косы искусно заплетенные за спину перекинула и за порог ступила, наконец, больше уже ничего не опасаясь. Теперь все вокруг ей в ином свете виделось, все разглядеть, да разузнать хотелось. Еще когда во дворе очнулась, заметила Василиса, что дворец сей необычную весьма планировку имеет и состоит из самостоятельных и разных по величине деревянных клетей, размеры и оформление которых наверняка соответствовали тому, кто там проживает. Клети соединялись сенями и переходами. Теперь же от чернавки, сопровождающей красавицу к царю, стало ясно, что дворец делился на две части: в первой половине находились терема самого царя и царевичей, там же были парадные сени и главная столовая зала. Во второй половине проживали царица с царевнами. Всего во дворце было двадцать девять теремов разной высоты – от шести до двадцати аршинов. Основными жилыми помещениями были комнаты, находящиеся на втором этаже (более трехсот покоев, если точнее). Внешние стены дворца были облицованы камнем, а вот внутри – сплошь дерево с декором: всюду резные наличники красовались, фигурные композиции и росписи разные что придавало коридорам очень нарядный вид.

Не скупился Берендей на создание уюта для семьи своей, даже Василисины родители, уж на что богаты были, и то поскромнее жили – поживали, золотом не разбрасывались.

- Пришли, царевна, здесь кабинет личный царя – батюшки нашего, - молвила чернавка у больших двустворчатых дверей остановившись, да назад отступая.

Двое здоровых молодцев, тут же, у входа обосновавшихся, с интересом чисто мужским Василису осмотрели, переглянулись меж собой, захмыкали одобрительно. Все уж в тереме знали, что привез себе Иван невесту красоты невиданной, так что оставалось лишь думать – гадать, кто она и откуда. Один из громил развернулся на месте, по дереву постучал, внутрь кабинета заглянул аккуратненько и тихонечко так пробасил на весь терем:

- Царь – батюшка, тут это… пришла она… та самая-то. Пропустить ее, али как?

- Пропустить, конечно! Войдет пускай! – тут же ответ последовал.

Расступилась охрана покоев царевых в сторонку, заулыбались девице красной:

- Входивте, - говорят, - не гоже царя ждать заставлять.

Кабинет Берендеев, уже ранее описан был, да только царевна его впервые увидала и обомлела вся. Не понятна ей была расточительность такая: матушка всегда бережливости дочь учила, батюшка наставлял, что негоже казну на ерунду разную разбазаривать… Как же, подумалось девице, народ еще не ропщет на государя своего, недовольства не выказывает?

Сам же царь, на кресле золоченом восседая, гордился весьма своими покоями и собой лично за то что все так благоустроить сумел. Вон невеста Иванова как по сторонам смотрит, глазки свои прекрасные от красоты такой отвести не может. Небось уже обдумывает, как бы жениха такого богатого не упустить.

- Присядь-ка, девица красная, дай я тебя разгляжу толком, - молвил Берендей, с прищуром на гостью свою поглядывая, - слыхал я, что ты Василисой Ириаровной себя кличешь? Так ли это?

- Так, царь – батюшка, - отвечала красавица ничуть не смутившись, взгляд свой пронзительный на Берендея прямо устремив, новых вопросов ожидая, да ответы заранее продумывая.

Занервничал государь тридевятого царства, брови нахмурил грозно, губу нижнюю пожевал и допытываться продолжил:

- Тогда расскажи мне, милая, как вышло так, что все ваше царство за несколько дней с лица земли стертым оказалось? Батюшка твой погиб со всеми лицами доверенными, а ты выжить смогла… Где же ты хоронилась почитай шесть годков и как на болотах наших оказалась с Иваном моим вместе?

ГЛАВА 3

Присела царевна на стул предложенный с росписью да серебрением, призадумалась крепко: что же рассказать Берендею следует?..

Начать, пожалуй, следовало со времен давнишних, когда еще живы были батюшка с матушкой. Царь Ириар тогда уж точно не ведал, сколько горестей и печалей его впереди ждет. Женился он на самой завидной невесте из соседнего государства – Людмиле пресветлой. Да не просто так, за красоту себе невесту выбирал, а по любви, как полагается.

Прожили они вместе ни один год, а все в округе их счастью завидовали. Только лишь одно омрачало пару супружескую – никак царица наследника родить не могла, хотя все целители местные и из-за границы приглашенные в один голос баяли, что всё со здоровьем у супругов в порядке, необходимо терпения, мол, набраться. Так год шел за годом, выдержка Ириара истощалась. Стал он на искушения разные поддаваться – то пиры на три дня и три ночи закатывать, то в с визитами в соседние царства- государства на неделю – другую без жены отправлялся… Отчаялась Людмила, мужа ведь она любила по-прежнему и сдаваться не собиралась. Тогда–то и начала матушка Василисина к ведуньям разным запросы слезные направлять, о помощи упрашивать, любые деньги сулить.

И вот, спустя энное количество времени, нашлась одна женщина из деревни далекой глухой. Припомнила она обычай давний, на Руси много лет существовавший. Были времена, когда на жителях царства уже не существующего обязательство лежало: раз в сто лет обязаны были на совете народном среди невест местных деву избрать юную, крепкую телом да умом, ну и лицом пригожую, чтобы не совсем, значит, плачевно всё было.

Эта избранница замуж шла, как положено, да только перед тем, как в брачное ложе впервые лечь, выполняли они с мужем обряд специальный: заговор на полную луну читали, отвар из нужных растений пили, да клятву давали… Рождалась после такой ночи непременно дочь, и воспитывалась она в семье родной до четырнадцати годков. Ну а после родители клятву исполняли: отвозили кровинушку свою в долину ветров вместе с приданным и прощались с нею навсегда. Иначе сделать никак нельзя было, ведь девица юная рождена была для того, чтобы невестою стать стражника, охраняющего путь в мир потусторонний, наследника самого Змея Горыныча. Имела избранница и ряд способностей, только каких именно никто Василисе не пояснил…

Таков был закон, который исполнялся ни одну сотню лет, да только всему есть свой предел. Так и здесь случилось: война пришла в те места далекие, много душ погубила, а остальные и вовсе разбежались, дабы жизни свои спасти. Некому стало обычай древний в силу приводить, так и забылся он на долгие годы… Пока Людмила о нем не услыхала.

И вот, в ночь на Ивана Купала, случилось то, отчего старая нянюшка долго царицу отговаривала: исполнился вновь обряд старинный. Ириар помог жене заговор читать, отвар нужный выпил, ни на что особенно не надеясь и толком не понимая, что делает. Каково же было недоумение супругов, когда узнали они, что царица понесла! Снова батюшка носил свою Людмилу на руках, снова всё время свободное любимой и единственной посвящать стал, снова во дворце поселилось безоблачное невыразимое счастье, которому суждено было носить имя Василиса.

Сколько безграничной радости подарила она своим родителям и всем окружавшим, то ведомо было далеко за пределами царства Ириарова. Росла царевна, хорошела день ото дня и мечтала о том, как свою семью создаст в будущем.

Десять лет прошло, как один день и решилась тогда Людмила на повторение обряда древнего. Старая нянюшка, совсем уж ослепшая, но умом пока крепкая, долго уговаривала царицу одуматься! Шутка ли, с Богами в игры такие играть… Не услышала матушка голоса разума, подговорила Ириара сызнова повторить заговор - очень уж ей хотелось подарить наследника любимому мужчине своему. Не знал царь, на что жена его подталкивает, с радостью согласился с ней, еще и возмущался, отчего тянула она долго так.

Но чуда нового не случилось больше. Настало плохое время для семьи Василисиной. Пришла в их края болезнь неведомая, терзала народ лихорадка страшная, не отличая бедных от богатых. Заболели тогда многие, а выздороветь, увы, не все смогли.

Вот и Людмилу хворь стороной не обошла, несколько месяцев царица страдала, таяла на глазах, но за жизнь цеплялась, не желая уходить во цвете лет и надежд своих… Да только в ночь одну особенно звездную поняла матушка Василисина, что время ее истекло окончательно, позвала она мужа к себе и выложила как на духу, что сотворила не подумавши как следует.

Заклинала царица Ириара лишь об одном – отыскать ту женщину, что заговор ей дала, да разузнать подробно, как Василисе участи страшной избежать, невестой Горыныча не стать, семью родную не покинуть навсегда.

Не поверил батюшка в речи пламенные в горячке сказанные, потому и значения особого им не предал.

Так, схоронили Людмилу, отпели, как положено и попытались жить по-прежнему. Только через время недолгое стал царь сны чудные видеть, в которых шла его жена, почившая, по мосту кованому Калинову через реку Смородину, дабы покой в душе на веке обрести, но, пройдя до середины пути, словно бы на стену прозрачную натыкалась и горько плакать начинала. Сон повторялся из ночи в ночь, так что не на шутку обеспокоился Ириар, решив слово Людмиле данное исполнить. Отыскалась вскоре бабка нужная, повторила легенду древнюю и подтвердила: лишь исполнится царевне юной четырнадцать годков, как должна она очаг родной покинуть и навсегда отбыть за тридевять земель, в царство Сумеречное, за туманами раскинувшееся, дабы невестой Горыныча стать. Таков был долг перед высшими силами.

Рассерчал Ириар, стал в негодовании браниться, бабке смертью пригрозил - запретил о легенде древней кому-либо рассказывать. Перестала с той поры Людмила мужу сниться, да только спокойнее не стало у него на душе.

День ото дня становилось царю все тоскливее, разрастался в нем страх доселе неведомый… Запретил батюшка тогда дочери выходить одной за ворота замка, приставил к ней охрану постоянную, стал караулить единственное дорогое сердцу существо, как зеницу ока.

Год шел за годом. Ириар совсем постарел от тягостных дум, все больше он от народа отделялся, уединение предпочитая всем мирским заботам и чаяниям, всё чаще смятение им овладевало, заставляя действовать неразумно, а порой и жестоко.

Так и подкрались четырнадцать годков Василисиных незаметно. Красавица в тот день праздника великого ожидала: вставши ни свет, ни заря наряды себе лучшие отбирала да прически разные на голове пробовала. Хотелось ей, чтоб непременно понял батюшка, что выросла дочь его и стала девицей на выданье. Мечталось горемычной, как станут к ним во дворец царевичи со всех сторон света съезжаться, турниры в ее честь устраивать, внимания добиваться. А она будет всех из – под опущенных ресниц разглядывать, да с подруженьками новыми обсуждать: кого бы ей выбрать, на ком взгляд остановить…

Не суждено было сбыться грёзам девичьим. Вместо праздника и подарков совсем озверел батюшка: приказал окна в тереме Василисином магическим пологом занавесить, да трех служанок сам лично отобрал - только они теперь могли к дочери его без препятствий подходить. Ну а вечером, во дворе прямо, показательную казнь устроили: заговорщиков лично сам Ириар изыскал среди слуг своих, всегда ранее верой и правдой служивших… С тех пор часто царь «покушения на жизнь Василисину» предотвращать стал, не жалея ни прислуги, ни вельмож, ни послов заморских.

Почти два года безобразия такие продолжались. Давно уж перестала царевна подчеркивать свою красоту и утонченность. Похудела бедняжка так, что едва ноженьки ее держали, да осунулась вся, в тень немую превратившись. Нянюшка старая, что еще Людмиле покойной служила, была одной из трех дам, которым полагалось за царевной юной присмотр вести. Да только мало было толку от больной и незрячей женщины, кроме разве что историй дивных, что рассказывала она своей подопечной денно и нощно. Этими историями и была еще жива Василиса. Слушала она, какие страны заморские существуют и как люди в них живут – поживают; слушала о том, какие легенды существуют и удивительные чудеса вокруг творятся; слушала о временах, когда были молоды и здоровы родители ее, и о любви истории слушала - потому и мечтать не переставала…

И без того нелегкой была жизнь единственной дочери Ириара, но и на этом злой рок не остановился. За несколько дней до шестнадцатилетия царевны, совсем занемогла нянюшка старая, и в ночь на полную луну дух испустила, обретая покой в ином мире. Однако, перед тем, как уйти насовсем, рассказала женщина подопечной своей тайну ее рождения, объяснив что нет у нее выбора, даже если выберется она из заточения батюшки своего…

Долго рыдала Василиса от отчаяния и несправедливости такой: шутка ли, невестой быть Хранителя границ между миром живых и мертвых. Слышала она от нянюшки не раз легенды о Горынычах – мужчинах из рода старинного: холодных, равнодушных, обладающих силой жуткой… Умели они перекидываться в огромных летающих змеев, что показывались лишь там, где равновесие между злом и добром нарушалось. Кожа их чешуей покрыта, язык на две части разделен, а глаза ярче огня горят, сжигая тех, кто ослушаться приказа посмел.

К полуночи совсем в отчаяние впала царевна, до исступления себя довела и, словно дикарка, на двери и окна бросаться стала, выпустить ее на волю вольную требуя. Волна жгучей ненависти и злобы впервые в крови ее закипела и поднялась, чтобы нестись по всему телу, причиняя боль, заставляя впиваться ногтями в ладошки хрупкие, и возмездия требуя. Долго ли истерика та длилась – неведомо: распрощалась горемыка с сознанием своим, так и не увидев царя-батюшку больше…

Очнувшись утром, узнала Василиса, что закончилось ее заточение: погиб Ириар в бою неравном с нечистью неизвестно откуда прибывшей. Сровняли разбойники царство бывшее с землей русской, разграбили его жителей, а женщин в полон захватили. Не признали нелюди в девице бледной и замученной царевны прекрасной: уж больно болезной выглядела она, даже трогать не решились. Так и продали в рабство Василису за медяки и пару серебрушек… Закончилась былая жизнь царевны юной, началась новая, с прежней никак не сравнимая.

Первые дни на новом месте все в растерянности были, в небольшом тереме толпились, воду с хлебом только и видели. К концу третьего дня пришел к испуганным женщинам худощавый мужчина высокий: со стороны он хлипким казался, но стоило присмотреться к лицу и повадкам его, как приходило понимание - с таким лучше по разным сторонам света жить. Случайного взгляда на лицо гостя пришлого хватило Василисе, чтобы назад, в уголок отступить, – остерегаться такого надобно, и как можно скромнее вести себя.

У мужчины была весьма примечательная внешность: длинный заостренный нос, напоминающий клюв хищной птицы, тонкие искривленные в ехидной ухмылке губы и черные слегка раскосые глаза обрамлялись россыпью белых, как снег волос. Да и одет он был весьма не бедно, в белую рубаху шелковую и синий кафтан до пят, золотом да жемчугами расшитый. Невозможно оказалось сразу решить, сколько же лет «молодцу»: не то тридцать годков, не то пятьдесят, а может и поболе даже. Охраны при нем не было, а на руках куча побрякушек величины и формы разной красовались: отсюда вывод был очевидный – колдун, не иначе.

С момента появления необычного мужчины, в столовой терема повисла тишина гробовая, все ждали, когда чаровник объяснит, кто он и зачем пожаловал. И дождались на свои головы…

- Вечер добрый, барышни, - тихий вкрадчивый голос черноглазого заставил Василису плотнее к стене терема прижаться, шалюшку старую нянюшкину на лицо подтянуть, да постараться слиться с любопытной бабьей толпой воедино. Ну а как продолжил говорить незнакомец, так и вовсе ноженьки у царевны подкосились от предчувствия страшного, а в сердце зудящая щекотка поселилась, лишая покоя, не давая мыслить здраво… - Зовут меня Константином из рода Бессмертных я. Добро пожаловать в царство мое Пограничное, на тысячи верст во все стороны раскинувшееся. Сегодня к кому-то из вас судьба особенно благосклонна окажется…

Черные глазки весьма прытко пробежались по нестройным рядам голодных напуганных женщин, оставляя на лицах некоторых из них прямо – таки ощутимый след своего интереса. Испытать радость от «благосклонности судьбы» спешили не все, многие горбились и старались прятаться друг за дружкой, дорожа остатками былой свободы выбора. Другие же наоборот, улыбаться стали приветливо да кокетничать откровенно, видимо, и впрямь надеясь обрести положение особое на месте новом.

Константин же агрессии явной проявлять не стал, неволить и принуждать никого не решился, просто добавил еще тише прежнего:

- Ну, а кому меньше свезет, тот воинов моих, да прихлебателей сегодня развлекать будет.

Реакция на слова такие медленно до невольниц доходила, зато уж как дошла!.. Сначала в помещении снова тишина напряженная повисла, затем бабоньки промеж собой переглядываться начали, глаза округлив, и, напоследок, в воздухе напряжение такой силы возникло, что даже Бессмертному не по себе явно стало…

- А ты скольких из нас осчастливить сегодня собралси, мил человек? – обманчиво спокойно бабка Агафья, что у Ириара ключницей служила, поинтересовалась. – Нас здесь не больше сотни осталось, может всех и уважишь? Только, чур, меня поперед всех! Больше пяти годков назад дед мой на тот свет отбыл, с тех пор обходит судьба меня благосклонностью-то своей!

По рядам невольниц пронесся шорох – девки одобрительно хихикали и руки в боки устанавливали, к разговору нешуточному подготавливаясь.

- Погоди, Агафья, не лезь вперед нас, молодых да крепких! – подала голос жена кузнеца три года назад по пьяни утопшего, - уступи нам поперед остальных пойти! А то знаем мы таких, как этот горлопанистый – гонору много, а мужицкой силы, чтоб девку русскую удовлетворенной оставить во, с кулачок младенца, зачастую!

- Ну куда ты пятишься, мил человек? – запричитала Иринка, которая и раньше не прочь была с хозяином сих земель время провести. Задрала она юбку изношенную по самое то место, куда порядочному мужику и смотреть среди бела дня соромно, и давай глазками играть, на Константина (и без того испугавшегося) наступать, - здесь твое счастье, родимый, ты только выбери меня – покажу тебе любовь до изнеможения!

Заголосили тут уж все бабоньки одновременно, дочерей своих, да молодок собою прикрывая, все ближе к колдуну подступая. Забыл тот, видать, что силу имеет шальную с детства, выскочил за двери, как стрела с тетивы пущенная и оттуда уже закричал стражникам:

- Закрыть этих!.. (здесь слова должны быть нехорошие, вспоминать кои не следует без повода на то особого). Откуда только понавезли дикарок?! Загнать всех в баню, отмыть, да приодеть! Завтра сызнова смотр устрою… Всех рассмотрю по очереди…

Полночи в пограничном царстве баню топили – отмывали невольницы друг дружку, скребли кожу мочалками да вениками набивали. Несколько раз к ним охотники до женских ласк пробраться пытались, но быстро нужду им поотбивали,.. а вместе с нуждой и другие полезные органы. Не ведали, похоже, охальники, что не приемлет баба русская, чтоб силою ее брали, а ласковыми стражники стать не догадалися.

Распарились женщины, разомлели вскорости и давай промеж собой решать, как дальше им быть. Начали, как всегда это бывает, за здравие: всё, мол, хорошо будет, со всем мы вместе справимся! Да вот закончили за упокой… Припомнилось невольницам, как жили они раньше: худо ли, бедно ли, да дом у каждой свой был, у многих детишки, да супруги. А теперь кто-то в плену чахнет, кто-то в родной земле покой нашел… Взгрустнулося…

- Были мы раньше свободными да любимыми, а теперь, стало быть, под иродов этих ляжем, слова не скажем, - со слезами в голосе проговорила Аннушка, простыню чистую в руках теребя да судьбу свою дальнейшую в красках представляя, - вот попользуют нас они и что потом? Пойдем мы по миру гулять, другим сластолюбцам себя предлагать, за гроши продаваться…

- Так нужно может сделать так, чтоб им понравилось всё? – снова Иринка (что и сама до любви всегда охочая была) в разговор вступила, - много ли нужно им, сами подумайте? Телом поизгибаться, приласкать то ниже-то выше, а потом сказать: «Вот ты какой, мужик настоящий! Никогда таких, сильных да умелых, раньше не встречала я».

- И не стыдно тебе, Ирка?! Как же можно так говорить про врагов наших, пленителей и душегубов?! – всполошилась Алёнушка, совсем еще молодая девица на выданье, - спасет нас кто-нибудь всенепременно от лап их мерзких! Верю я, что Василий, жених мой, не погиб в бою! Сейчас он близко уже, может даже совсем рядышком…

- Забрали твоего Василия в плен, вместе со всеми нашими молодцами! – тут же Авдотья Аникевна, портнихой служившая пригвоздила, - не придет ни он, ни другой кто! Сами мы теперь по себе, так что нужно выкручиваться, как кто умеет! Может Ирка приласкать, да живой остаться – пусть! Я вот предложу им кафтаны новые пошить почти за бесценок. И нечего смотреть на меня так, молодежь, прислушайтесь лучше, коли жить хочется. Легко хорошими быть, когда мир вокруг привычный, а вот, поди ж ты, при своем останься, если всё вверх тормашками переворачивается… В койку меня никто не возьмет, зато я в другом полезной быть могу, так и доживу, глядишь, срок положенный; может и вас кого в подмастерья сговорюсь взять.

- А нам что делать? Тем, у кого тело налитое да пригожее? – в отчаянии Марийка спросила, руки заламывая, слезы горючи напрасно проливая, - даже если б очень я захотела – не могу вот так… Тошно мне. Да и не умею ничего… Мой Никола никогда в койке особенно искусным не был, от меня тоже ничего не требовал: «Лежи, - говорил,- спокойно, я уже все почти», и так почитай три года супружества.

Заржали тут многие бабоньки понятливо, своих мужиков припоминая. Только на стороне многие из них ласки постельные и изведали. Водилось такое за русским мужиком издавна – редко кто свою жинку дома приголубит, зато если в полюбовницы возьмет, тут тебе всё: и украшения, и слова красивые, ну и койка по часу - по два дымиться, до утра охолонуть не может…

Долго ли, коротко ли разговоры такие в бане кощеевой велись, да только вскоре не выдержали нервы у самых молодых и неопытных. С кого именно началось – никто не вспомнит сейчас, но в один миг затишье временное нарушено было: как завыли юные красавицы, так даже псы уличные, да волки, в соседнем лесочке проживающие, примолкли, соболезнуя… Среди бьющихся в истерике невольниц и Василиса была, ни разу ранее не целованная, вся невинная да о принце заморском всю жизнь мечтающая.

Пожалел Константин из рода Бессмертных в ту ночь о жадности своей, ведь недаром бандиты, женщин пленившие, продавали их задарма: почитай сотня голов в тридцать серебряников и три кошеля медью обошлись. И ведь пока грязные они были да уставшие – так тихо себя вели, послушно… А вот поди ж ты теперь, разбери, как с такими управу найти, когда они окончательно в себя придут?! Еще и голосить после бани взялись на все лады, так что кошки на темной кощеевой душе скрести начали, да в пот бросило.

…К утру, когда приказал государь самых молодых да пригожих девиц к нему в кабинет для осмотра доставить, и вовсе жуть началась! Налетели на пограничное царство тучи, темнее которых давно Кощей не видал, разгулялся – разревелся ветер ледяной и стали отовсюду стоны да хрипы слышаться… То не просто нечисть просыпалась – настоящая тьма в осаду шла, так что пришлось Константину свой резерв до дна исчерпать, еще и артефакты родовые опустошить, чтобы тать расшалившуюся угомонить!

Так, к обеду, совсем измученный и очень бледный лицом Бессмертный принял окончательное и бесповоротное решение: невольниц всех пришлых рассортировать по умениям их – кого на кухню пристроить, кого для уборки помещений, других и вовсе к земле привязать – пусть урожаи помогают собирать, да скотину пасти. Не был Константин никогда суеверным, однако же баб с земель русских проклятыми счел и связываться близко с ними отказался, а то мало ли еще чем дальше дело обернется…

Всего этого Василиса Ириаровна знать - не знала. Проснувшись с больной головой, опухшей да зареванной, царевна поняла, что не готова отдаться вот так просто, без боя, злодеям местным. Собралась девица быстренько, сарафан потрепанный на рубаху свежую надела и стала план побега обдумывать.

Вскорости стражники пришли за невольницами и по десять человек стали выводить их из терема, а куда - одним им и ведомо. Во вторую десятку и сама Василиса угодила, вместе с другими девушками - красавицами. Дальше все словно во сне происходило...

Вот, по длинному коридору красным ковром устланному, повели узниц стражники суровые… Вот приметила царевна нишу в стене, оглянулась скоренько назад и шепнула что-то Алёнке – деве особенно молодой да впечатлительной… Вот услышала та сказанное, задрожала всем телом и, не выдержав нараставшего в душе ужаса, с громким стуком в обморок свалилась...

Пока суд да дело рядили, голосили и покой в нестройном девичьем ряду восстанавливали, нырнула Василиса в закуток скоренько, прижалась к стене деревянной и кулак свой крепко зубами прикусила, чтобы от страха не завыть в голос.

Спустя некоторое время, царевне бесконечным показавшееся, тишина в тереме настала – увели невольниц к Константину на поругание. Трижды вздохнув горестно, осмелела царевна настолько, чтобы выглянуть наружу из тайного места своего, да только отнюдь не пустым коридор давешний оказался…

Прямо напротив перепуганной насмерть Василисы незнакомец стоял, на стену, небрежно облокотившись да руки на широкой груди перекрестив. Беглого взгляда хватило девушке, чтобы понять, что перед ней не просто стражник очередной.

Высокий, достаточно крепкий по телосложению мужчина, мгновенно подчинял взглядом серых, как небо перед грозой, глаз. Волосы его цвета пепла были небрежно собраны в хвост на макушке, однако многие из них выбились наружу и ниспадали на лицо смуглое и плечи рельефные своего таинственного хозяина. Одет он был странно: вместо рубахи и кафтана привычных, тело его было заковано в темную кожаную безрукавку и такие же брюки, оставляя при этом открытыми руки и шею, разрисованные непонятными символами.

Пока Василиса, позабыв обо всем на свете, незнакомца во все глаза разглядывала, он, с ухмылкой едва приметной на четко очерченных губах, оторвался от стены и очень медленно в ее сторону двинулся, тихо поясняя:

- Если решила сбежать, то самое время сейчас: караул как раз у ворот западных сменяется. Ну а дальше проберись за конюшню, там конь, запряженный уже, хозяина ожидает – на нем через темный лес отправляйся. Если волков целыми обойти удастся, то скоро окажешься в пустоши Безымянной, затем на болота непроходимые попадешь. Там всего два дня ходу и за пограничное царство выйдешь, на свободу. Правда именно оттуда земли курков начинаются, что славятся своей бесчеловечностью и натурой зверской ...

Говорилось все это голосом мягким да вкрадчивым, с первых слов завораживающим. Вот уж и тишина сызнова в коридоре повисла, а Василиса отвечать не торопится - губы свои враз иссохшие разлепить пытаясь, да мысли, словно мыши по амбару разбежавшиеся, собрать воедино стараясь.

- А я… мне… вам… - девушка лепетала, назад отступая, спрятаться снова намереваясь, - не я это, так что… вот.

- Вот оно, как, - глубокомысленно незнакомец ей отвечал, старательно улыбку пряча, хотя глаза его веселье враз выдавали, - тогда позвольте вас проводить, дабы не заблудились вы снова.

Кивнула девица, руку мужчине протянула неосознанно и растаяла от прикосновения его окончательно.

Горячая ладонь крепко сжала холодную тонкую кисть, не оставляя возможности высвободиться, но вызывая желание продлить томительные минуты эти на веки вечные. Закружилась голова у царевны от волнения пережитого, все в глазах ее поплыло, заставляя второй рукой в плечи незнакомца вцепиться. А он на ощупь - словно бы изваяние каменное: замер на месте, улыбка давешняя вмиг с лица надменного слетела, а глаза темнеть начали – того и гляди чернее ночи станут! А дальше и вовсе чудеса происходить стали: рисунки загадочные на руках недвижимых словно бы ожили и давай сами собой двигаться, местами меняться…

Не вынесло сознание девичье перемен этих - сбежало надолго, вернуться не обещая.

Очнулась Василиса лишь несколько дней спустя, в небольшой комнатке уютной на одноместной кровати с периной да пологом красочным. Оглядевшись по сторонам, приметила царевна два сундука крупных, несколько икон да зеркало на стене во весь ее рост. Единственное окошко было здесь распахнуто настежь, впуская свежий воздух, но, при этом, прохлады сильной не создавая.

Только лишь собралась подняться болезная, как дверь в комнату распахнулась, и появился в проеме незнакомец давешний, только теперь одежда на нем простая деревенская была, а выражение лица необычайно хмурым стало:

- Проснулась, наконец? – спросил гость нежданный тем временем, Василису увидев.

А у нее уж на душе птицы запели – так приятно было сызнова голос этот мягкий обволакивающий услышать. Против воли и разума пошла девица - улыбку робкую на свободу выпустила, сдержать не в силах, и румянцем залилась от макушки до пят самых, кивая в ответ и глазки счастливые долу опуская.

- Мда, зелена еще совсем… - снова голос от двери прозвучал, а за ним и шаги неспешные раздались. Вскоре в поле зрения царевны показались короткие кожаные сапоги, а незнакомец продолжил говорить с раздражением явным, - ну будет тебе в молчанку играть, время идет быстро – пора и о деле поговорить. Начнем сначала, пожалуй. Как звать этакую скромницу? И сколько лет тебе в этом году минуло?

- Василисою, - шепнула девица, от переизбытка чувств сминая простыню в руках и губы враз высохшие облизывая, - шестнадцать лет недавно исполнилось.

- А правда ли, что ты – та самая затворница, дочь почивших Ириара и Людмилы? – не унимался мужчина.

- Правда,- только и смогла ответить горе-собеседница, не в силах солгать сероглазому дознавателю.

- Вот оно как, значит, - задумался представитель сильного пола о своем о чем-то, замолчал, прелестницу юную тем временем жадно разглядывая.

Наконец, не выдержав тишины наступившей, сама Василиса в глаза цвета неба предгрозового взглянуть решилась и спросила неуверенно:

- А вы?..И как я здесь?..- широким жестом указала она на окружающую обстановку и плечами пожала, сама своей храбростью восхищаясь.

К чести незнакомца сказать – сразу понял он, что царевна узнать хотела. Еще немного помолчав, он вдруг кивнул (окончательно решение какое-то для себя принимая) и, присев на край кровати, подле ног девичьих, сообщил:

- Имя мое – Влад. Родственник я родителей твоих… но не по крови. Долг у меня есть перед ними один, так придется его выплатить сполна, видимо. Буду заботиться о тебе, как о… как… о сестрице словно родной. Поселю тебя здесь пока – это дом портнихи уважаемой, Ариадны Демьяновны, будешь в подмастерьях у нее. С Кощеем договорились мы, не станет он домогаться боле. Поживешь здесь, подрастешь… Телом, так сказать, нальешься, разума наберешься. Буду навещать вас раз в месяц, о делах твоих справляться. Глядишь, время пройдет, дрожать при виде меня перестанешь… А там и поговорим, что дальше делать. Сейчас еще одну вещь важную запомни: возьми перстень мой, заговоренный он, надень и не снимай ни в коем разе. Он внешность изменит твою совершенно, ни цвета глаз прежнего не оставит, ни формы губ…

При последних произнесенных словах, протянул мужчина руку вперед и едва-едва подбородка царевны коснуться успел. Дальше отшатнулась она, к изголовью кровати прижалась и, нахмурившись, снова взгляд в сторону отвела. Страшно стало вдруг Василисе, представила она, какую плату сейчас «родственник» за доброту свою запросит и в дрожь ее бросило.