Сентябрь

Вагнер хотел выглянуть из-за угла сарая, но не успел. От грохота недалекого взрыва у него даже зазвенело в ушах. Когда он осторожненько глянул, то успел заметить только взлетающую из озерца тину и грязь с клубком перьев. Очередной снаряд из гранатомета выдрал с пасбища клочья дерна. Обломки с шипением пошли вверх и с треском опали на сарай.

- Да забери же ты ее, курва! – взвизгнул подхорунжий.

Он схватился на ноги, не обращая внимания на очередной разрыв, подальше. Схватил за­стывшую девушку, потащил в дом.

- Господи Иисусе… - стучал зубами мужик.

Пули рассекали воздух высоко над их головами; был слышен лишь характерный свист. Резер­вист упал на землю и, прижимаясь к ней всем телом, подполз к углу сарая, выглянул, держа го­лову над самой землей. Обстрел из гранатометов уже закончился, сюда прилетело всего три или четыре снаряда – в этом Вагнер не был уверен. Но он догадался, почему так, ну а увиденное под­твердило его предположения.

Пригнувшиеся на бегу силуэты были настолько близко, что атакующие прекратили огонь, что­бы не поразить собственных людей.

Офицер запаса отвел голову и какое-то время лежал с закрытыми глазами. Все псу под хвост; он чувствовал лишь пустоту и холод. Напрасной была длительная дорога по лесам. Он встретит смерть за колючей проволокой. И дай Бог, чтобы так и было, подумал он на удивление спокойно, словно все это относилось к кому-то другому.

Вагнер знал, что уже не успеет вернуться. Неожиданно почувствовал укол, хотя прекрасно по­нимал и то, что возвращаться уже не к чему.

Он пополз к неподвижно опирающемуся о стенку мужику. В доски с другой стороны удари­ла пуля, сразу же за ней – другая. Был слышен рев двигателя разведывательной машины, которая дви­галась сразу за пехотинцами.

- Вали в дом! – Вагнер дернул хозяина за плечо. – Поздно уже бежать.

Он поглядел на обширные и пустые поля с другой стороны, спадающие к невидимой отсю­да речке. Не было ни малейшего шанса; кто бы туда не бежал, был бы видим, как на ладони.

Мужик раскрыл сжатые веки, стащил с головы берет с хвостиком и прижал его к груди.

- Господи Иисусе – стонал он, - Дева Мария…

Вагнер схватил его за плечи и тряхнул.

- Беги в дом, там толстые доски!

- Дева Мария защитит! Не позволит она! Нас, невиновных, веры придерживающихся…

Офицер запаса разочарованно мотнул головой. Крыша у мужика поехала, подумал он. Вновь отозвался пулемет. Очередь ударила о стену сарая, пробивая, словно швейная машинка ткань, тон­кие доски. Над их головами в почерневшей древесине расцвели дыры, окруженные бо­лее светлыми щепками. К счастью, пули пошли высоко, под навес крытой толью крыши. Припав к земле, Вагнер ви­дел, как склоненный вперед хозяин, пошатываясь, бежит в сторону спасительной двери. Внезапно му­жик споткнулся, замер в неестественном положении, словно наскочил на неви­димую помеху. Через мгновение он выбросил руки вверх и в полуобороте сполз на землю. В течение доли секунды Вагнер видел его лицо, широко раскрытые, уже мертвые глаза. И темное пятно входного отверстия на лбу, сразу же под обрезом берета. Кровь не текла, она просто не успела, прежде чем лицо упавшего уда­рилось о землю. И Дева Мария со своим заданием не спра­вилась. А может, она просто не любила отдающих самогонкой, заросших щетиной мужиков. Вагнер впил пальцы в песок, стиснул веки. Да, все так бессмысленно, только и подумал он.

На дворе разлаялся ручной пулемет. Яростный крик. Капитан запаса открыл глаза.

Подхорунжий не сбежал, не спрятал голову под перину, как предполагал Вагнер. Еще раз он неверно его оценил. Мазёл, выпрямившись, стоял посреди двора. Адреналин прибавил ему сил, по­скольку он держал пулемет на бедре, без перевязи, с патронной лентой, свободно перевешивающей­ся через левую руку. Он медленно поворачивался, с пальцем на спусковом курке, с ис­каженным под шлемом лицом и с безумием в глазах. Унтер-офицер что-то выкрикивал, непонятно: то ли проклятия, то ли молитвы, в то время как подающий механизм ритмично дергал перевешен­ную через руку ленту, оружие выплевывало учетверенные языки огня из глушителя отдачи. Гильзы и рас­сыпающиеся зве­нья ленты словно в замедленном фильме спадали к вычищенным до блеска сапо­гам.

Мазёл решил сделаться героем. В соответствии с национальной традицией – мертвым.

В более медленное стаккато ручного пулемета ворвался отзвук очереди тяжелого MG. Эта вторая хлестнула по балкам халупы, обозначая их оспинами щепок, вгрызлась в угол, в соединен­ные закладкой бревна, выбивая крупные щепки, которые взлетали высоко в воздух. Последующая оче­редь с грохотом ударила по колодцу, выщербила бетонное кольцо, выбивая куски величиной с кулак.

Третья очередь, выпущенная со теоретической скоростью тысячу двести выстрелов в се­кунду, была уж цельной. Вагнер закрыл глаза, сохраняя под веками вид спины подхорунжего, взрывающейся фонтаном крови и обломками костей.

Он схватился, чтобы бежать вслепую. С пустотой в голове. Ни о чем не думая.

Он успел сделать четыре шага, одновременно подбросив перевешенную на груди коротко­ствольную винтовку. Первое попадание, в плечо, развернуло его, Вагнер четко увидел темные, при­гнувшиеся силуэты, плюющиеся яркими огоньками выстрелов. Рука отказалась слушаться, ствол опу­стился, выстрел пошел в землю. Но он все так же жал на спусковой крючок, пытаясь при­поднять вин­товку. Во время второго ранения, в бедро, он тоже не почувствовал боли. Горизонт из горизонтально­го неожиданно сделался вертикальным, земля с размаху ударила его в лицо. Те­перь он мог только лежать и смотреть, повернутый задом к наступающим.

Он видел все новые, светлые обломки на стене халупы, перекошенный забор, пустую соба­чью будку, со свисающей, перекинутой через крышу цепью. Он слышал свист пролетавших вверху пуль, визг, когда те врезались в бревна, и глухие, чавкающие, когда те попадали в землю. Один, а за­тем и второй звон, когда пули прошили свисающее с колодезного журавля ржавое ведро.

И еще один отзвук – с другой стороны. Высокий визг и лязг гусениц. Вагнер уже не мог повер­нуть голову сильнее, тело его не слушалось. Только лишь пальцы выброшенной вперед руки царапа­ли траву, пытаясь достать отброшенную при падении винтовку. Он видел перерезанный пу­лей ткане­вый ремень.

Стрельба утихла, раздался еще один, потом другой запоздавший выстрел. И нарастающий шум откуда-то сбоку. С грохотом треснули доски забора.

Все более громки делался свист турбины. На дворик, громя гусеницами корыто и неустанов­ленные сельскохозяйственные орудия, вкатился танк, main battle tank M6A1 Schwartzkopf.

ПОСЛЕДНИЙ БЕРЕГ

Дело паршивое. Только мы никого не осуждаем. Все это вызвали не супердержавы.

Нет, все это натворили маленькие, безответственные страны.

Невилл Шют "На последнем берегу"

Он толкнул тяжелую, металлическую дверь, с прямоугольником грязной фанеры вместо выби­того стекла. В лицо тут же ударила волна тепла, вонь гадкого табака, квашеной капусты и самогона. Внутри было темно, сквозь немногочисленные оставшиеся стекла пробивались всего лишь не­большие полоски света. Громадные окна, типичные для павильонов стиля раннего GS. Как у Келюса – новая, светлая, застекленная пивнушка к тысячелетию…

Сейчас все эти громадные окна, защищаемые хитроумно сваренными из армированных пру­тьев решетками, в большинстве своем были заслонены бельмом небрежно сбитых досок, истрепан­ных картонных листов и кусков оторванной толи. Уцелевшие окна изнутри были покрыты ис­париной, кухонная вентиляция представляла собой воспоминание о минувшей эпохе.

Он вошел в зал; стук ботинок на грязном полу, который не убирался, похоже, с того време­ни, как здесь прошел фронт, терялся в говоре бесед, бряцании бутылок и нескладной пьяной пес­ни. Пели по-русски, калеча слова польским акцентом.

Остановился. Несмотря на ранее время, мест не хватало.

В пьяном взгляде кого-то за ближайшим столиком блеснула подозрительность. Его дружок, ко­торого пихнули в бок, чуть не грохнулся с погнутого металлического стульчика. Несколько секунд он мутным взглядом ввинчивался в лицо прибывшего, пытаясь сконцентрировать взгляд. Наконец это, вроде как бы, удалось, потому что в набежавших кровью глазах мелькнуло нечто вроде стра­ха. Про­трезвев, он уже срывался с места, ни на чем не останавливающимся взглядом глядя куда угодно, только не туда, куда глядел раньше. Одной рукой он пытался забрать со стола на две тре­ти опорож­ненную бутылку, а второй дергал приятеля за плечо. Наверное, это ему даже удалось бы, если бы не то, что все эти вещи он пытался сделать одновременно. Бутылка упала, мутная струя самогона потек­ла по голой столешнице.

Пьяница, ничем не отличающийся одеждой от анонимной и оборванной толпы, прокатываю­щейся волнами по улицам пограничного города, пожелал вытереть стол рукавом.

Контрабандист, подумал Вагнер. Новый, этой рожи я здесь еще не видел.

Его не обманула потасканная военная русская куртка, "ялту" таскало большая часть муж­чин в этой зоне. И он мог позволить себе на… Присмотрелся к остаткам еды на тарелке с отбиты­ми краями.

Котлету из свиного фарша с капустой подавали только за доллары. Свиньи, как и всякий нахо­дящийся под угрозой уничтожения вид, наконец-то дождались надлежащего признания.

За злотые или – как их здесь называли – оккупационные боны здесь можно было приобре­сти только хлеб и кашу. Иногда – овощи. За рубли, в соответствии с одним из первых распоряже­ний, по­лучали три года. Это минимум три. Новые власти как огня боялись каких-либо параллелей с аннекси­ей или оккупацией, символом которой могла стать российская валюта. Официально до сих пор утвер­ждалось, что все это было мирной операцией. Возвращение мира после агрессивной войны, защита меньшинства перед настроенными ксенофобски поляками.

Не имело никакого значения, что в русской зоне все давным-давно уже забыли о местной администрации. В городах военные комендатуры обрастали гражданскими, которые переставали быть меньшинством в приграничной зоне. Все больше хозяйств, даже здесь, в развилке Буга и Нарев­и, переходило в литовские руки. Понятное дело, в рамках компенсации, а при случае суверен­ная, вро­де как, Литва все сильнее заполнялась русскими.

Не имело значения и то, что силезцы охотно заняли место бывших ГДР-овцев; они пользова­лись щедрой помощью федерального правительства для ландов, отставших в хозяйственном разви­тии. Все было устроено как следует, международное мнение убедили результаты плебисци­та.

Операция по принуждению к миру. Силезия возвратилась в Фатерланд вместе с большей ча­стью Великопольши и Поморья. В Великопольше никто плебисцит не проводил, это было компенсаци­ей за Восточную Пруссию. Именно таким образом, по меркам двадцать первого века, была решена проблема экстерриториального коридора. А великополяне, в соответствии с много­вековым опытом, спокойно могли теперь садить свои Kartoffeln, производить из них чипсы и пиво "Лех".

Все остальное осталось польским. Американская зона, от Быдгощи до Кракова, с польски­ми администрацией и полицией. С четырехзвездочным американским генералом, который прини­мал ре­шения по всем вопросам, с до сих пор забитыми лагерями для интернированных. И зона временного расположения российских миротворческих сил.

И это никак не оккупационные войска, нет никакой аннексии. Так что ни в коем случае не­льзя вводить собственную валюту, чтобы кто-нибудь, не дай Бог, не подумал… Как будто бы все и так не было ясно.

Именно так произошло величайшее в истории матушки-России экономическое чудо. Рубль на черном рынке стоил четыре доллара.

Все потому что рубль был базовой валютой в торговле с русскими, и военными, и граждански­ми. В России, терзаемой постоянным кризисом, давно уже было запрещено владеть ино­странными валютами, не первый раз в истории. Прецеденты уже бывали. А от русских покупалось все: военная форма, боеприпасы, консервы и кашу, противотанковые гранатометы и ордера на дерев­о из леса. Во­обще-то, эти последние должны были распределяться среди всех зарегистриро­ванных жителей, с тех пор, как все остальные источники энергии окончательно высохли. Только вся штука была в том, что пограничной зоне большая часть людей пребывала нелегально. А ле­гальные, только еще не обжив­шиеся, ужасно удивлялись, пытаясь получить желанную бумажку на древесину без рубликов. Понят­ное дело, через какое-то время опыт у них появлялся, или же они переправля­лись через Буг в поис­ках American Dream. Поскольку в другую сторону пересечь реку было труднее, возвращались они ред­ко когда, а вдобавок были удивительно малоразговорчивыми.

Пьяный контрабандист наконец-то закончил оттирать залитую столешницу и трясущейся ру­кой поставил бутылку. При этом он толкнул дружка, который к этому времени смог, пошаты­ваясь, под­няться. Они ушли, уставив глаза в грязный пол.

- Благодарю, - буркнул Вагнер себе под нос.

Он с нежностью поставил в углу тяжелый, продолговатый пакет и присел на стул. Менее всего погнутый.

Сидя в углу, у окна, сквозь не слишком покрытое испариной стекло он мог глядеть на ули­цу, когда-то, как он сам помнил, оживленную, международную трассу на Августов и Белосток. Когда несколько лет назад он сиживал в этом же самом месте, то видел бесконечную череду больше­грузных автомобилей, совершающих международные перевозки, и которые ожидали зеле­ного света на перекрестке; стены пивной сотрясались вибрации проезжающих автомобилей, зве­нели стекла, ко­торые вибрировали от низкого рокота двигателей. Сейчас же асфальт, зияющий вырванными гусени­цами ямами, был пуст, редко-редко когда пролетал УАЗ или военный грузовик. Иногда по мостовой могли простучать копыта лошади, запряженной в телегу, или же со звоном подков проезжал кавале­рийский патруль.

Две небольшие, окруженные сеточкой трещин дырочки в стекле дарили надежду на глото­чек свежего воздуха. Когда Вагнер выпрямился, те очутились точно на высоте грудной клетки. Ма­ленькие дырочки: 5,45 или 5,56, из ʺкалашаʺ или ʺбериллаʺ.

А интересно, бесстрастно подумал он, сидел ли тогда здесь кто-нибудь. Наверняка сидел, в противном случае, зачем напрасно жечь патроны?

Окружающий говор вернулся к первоначальной громкости. Разговоры, притихшие было, когда он входил, вновь вернулись в нормальную колею, если только пьяные бормотания, песни и ссоры можно было назвать разговорами.

Задумавшись, он и не заметил, когда их клубов дыма и пара, бухающих из лишенной две­ри кухни, появилась официантка.

- Чего-нибудь горяченького? – без тени улыбки, слегка кивнув, спросила она. Зато прибыв­ший усмехнулся широко. Особое отношение. Ему было известно, что остальных клиентов она при­выкла спрашивать коротко и вежливо: "Чего?".

- Кушать? – делано удивился он. – Натощак?

Этого он мог и не говорить, не говоря ни слова, девушка ушла. Через несколько секунд верну­лась и поставила перед ним стакан с золотистой жидкостью.

Он тоже, не говоря ни слова, вытащил мятую пятерку. Долларов. Бакс чаевых, может она – наконец-то – улыбнется. Официантка же даже не пошевелилась, не протянула руку за банкнотом.

- Восемь, - сухо бросила она, почесываясь под левой грудью. – Это настоящий.

Он сделал осторожный глоток из стакана, насмешливо поглядывая в безразличное лицо де­вушки. Та чесалась все сильнее. Дура, вшей не ловит, пришла бесстрастная мысль.

Он сделал еще один глоток и кивнул. Добавил еще одну пятерку. И действительно, напиток не был похож на самогон, окрашенный луковой шелухой. Все зависит от того, как мы понимаем значение слова "настоящий".

Девушка отошла. Он же поднял стакан, поглядел под свет, как янтарная жидкость масляни­сто стекает по стенкам. Черт, подумал, а может и вправду армянский или грузинский. Вкус уже за­былся.

Стакан мог представлять собой любопытный материал для любой дактилоскопической лабо­ратории. На самом краю остались едва заметные следы губной помады. Вот зараза, сама по­тянула по пути от бара, догадался он. Интересно, у нее одни только вши? Ну да ладно, спиртное дезинфици­рует.

Он глотнул еще раз, стараясь прикладывать губы по противоположной стороне от кармино­вых следов. Чувствуя, как коньяк наконец-то начинает разогревать, он поглядывал через покрытое испа­риной стекло на газон перед ратушей со сломанной башенкой и на БТР, вросший колесами в размяк­шую, бурую, зимнюю почву того же газона. Невольно вздрогнул, когда до него дошло, что опущенный ствол пулемета целит прямо в окно.

Транспортер стоял в том же самом месте, что и всегда. Самое малое – три, нет, уже четыре года. Никуда он уже не отправится, во всяком случае, собственными силами, хотя все это время при нем торчит часовой, сегодня закутанный в доходящую до щиколоток шинель. БТР дол­жен был будить уважение, заставлять быть послушными, на самом же деле он вызывал только жа­лость. Отмеченный ржавыми потеками, лучше всего видимыми на большом, нарисованном на бор­ту трехцветном флаге, и исключительно безвкусной, яркой эмблеме какого-то из гвардейских пол­ков. Весной его, наверняка, покрасят, как и два года назад.

Услышав скрежет двери, он мгновенно стряхнул задумчивость. Еще больше вместе со сту­лом забрался в угол, пряча лицо в тени, не разгоняемой тусклым светом зимнего дня, что сочился сквозь стекла, и мерцающим, синим светом немногочисленных люминесцентных ламп.

Еще не сейчас. В зал вошли два типа в совершенно новых ватниках. У того, что постарше, имелись седые усы на свежем, налитом лице; второй был молодым, на первый взгляд, умственно немного отсталый.

Вагнер выругался про себя. Курва, не было у них другого времени. Похоже, будут неприятно­сти.

Говор утих, словно ножом отрезало. У стойки повернулись в сторону зала завсегдатаи, пред­ставляя миру лица, очень сильно напоминающие физиономии клиентов бара из первой части "Звездных войн".

В неожиданной тишине брякнула отложенная вилка. Второй щелчок, раздавшийся через мгно­вение, как-то неприятно походило на отзвук открываемого пружинного ножа.

Из кухни донеслась ругань, теперь уже не заглушаемая общим говором.

- И откуда я возьму этому сукину сыну свежее масло? – возмущался повар. И правильно воз­мущался, масло, в особенности свежее, было чем-то из разряда мифов.

Прибывшие без всякой задней мысли разглядывались по залу. Через мгновение старший по­тащил младшего к столику, за которым имелось два свободных стула. Вагнер даже зубами заскреже­тал. То ли новички, то ли люди, лишенные одной существенной черты – инстинкта само­сохранения.

Компания за столиком, состоящая из двух заросших типов, которые ни в чем не походили на членов Временного Городского Совета, а еще пьяного в дымину лейтенанта гвардии, начала медлен­но вставать со своих мест. И не только она. Литовские поселенцы, в силу неписанного, зато безуко­ризненно исполняемого права, входить сюда права не имели.

Литовцы замялись, остановились. До старшего начинало что-то доходить, потому что по кре­стьянскому обычаю он смел с головы шапку, призывая на лицо неискреннюю улыбку.

- Позволите? – умильно спросил он на общем языке новой империи.

Уважаемый городской депутат оскалил немногочисленные зубы и крайне метко сплюнул посе­ленцу на сапог.

- Пиздуй отсюда, ботва, - акцентировано промямлил он.

- И одна нога тут, другая… - поддержал его коллега. Лейтенант свалился на стол, так как не мог удержать вертикального положения, и устроился щекой на недоеденной котлете.

Поселенец покраснел и начал орать, не обращая внимания на то, что младший отчаянно тя­нет его за рукав.

- Мы являемся граждане, певуче и с возмущением завел он, неожиданно вспомнив поль­ский язык. – Мы вправе…

Он замолчал, слыша громкий смех и ругательства.

- Да ёб вашу мать! – вновь перешел он на русский.

Затем глянул на лейтенанта, подскочил к нему и дернул того за плечо.

- Товарищ лейтенант! – крикнул он. – Помогите, ради Бога!

Лейтенант очнулся.

- Хуй тебе товарищ! – повел он по сторонам бесчувственным взглядом. Потом полез рукой за пазуху расстегнутой куртки, отрывая миру полосатую тельняшку.

Литовец, вместо того, чтобы повернуться и удирать, на что у него имелись какие-то, хотя и не слишком большие шансы, окаменел. Младший тоже перестал вести себя разумно, бешенство искази­ло его лицо. Он склонился и сунул руку за голенище. В руке депутата совершенно неожи­данно мате­риализовался нож с выкидным лезвием.

- Ну, ботва, давай, давай… - Городской советник совершенно не был похож на пьяного. Сей­час он выглядел именно тем, кем по сути своей и был: люмпеном и бандитом, по случаю добравшим­ся до власти.