— Я никогда не нуждался в них, — просто сказал Линд.

Капитан сделал еще какие-то пометки.

— А все-таки придется пройти через сортировку, — заявил он наконец. — Помимо обычной проверки из соображений безопасности, вас протестируют на пригодность…

Джеймса Линда послали в место, известное лишь как Станция С, в пригороде Вашингтона, где и другие кандидаты должны были подвергнуться суровым трехдневным испытаниям на физическую и умственную пригодность. Серия тестов включала в себя психологическую проверку и нормированные задания, призванные оценить способности кандидата думать и действовать в экстремальных условиях. Этот экзамен был невероятно сложен, но посредством его выявлялось особое сочетание качеств, которое СУ требовало от своих будущих тайных агентов: стальные нервы, прекрасные физические данные и лингвистический дар.

Для всех очень быстро стало очевидно, что Джеймс Виктор Линд не просто обладал нужными качествами. Все единодушно сошлись во мнении, что в его лице они видят прирожденного разведчика. Физически он превосходил всех членов своей группы, обнаружив редкостную силу и выносливость. Он обладал блестящим образованием: лучший выпускник 1941 года университета Джорджа Вашингтона со степенью магистра по специальности «управление бизнесом». У него была и фотографическая память и врожденные способности к языкам — он бегло говорил по-французски, по-итальянски и по-немецки.

Прозвище, которое ему дали товарищи по взводу на базе Эндрюс, — «Продавец льда», — казалось, полностью выражало суть его характера. По его собственному признанию, Линд предпочитал жить и работать в одиночку. У него не было ни близких друзей, ни романтических привязанностей. Насколько удалось установить в ходе проверки, связи с семьей он порвал задолго до поступления на армейскую службу. Похоже, вообще сколько-нибудь глубокие чувства над Линдом не имели власти.

— Годен, — признали инструкторы в рапорте капитану Гарри Уорнеру, одному из руководителей СУ, сведя воедино результаты трехдневного тестирования. — Лучше подойти нельзя, даже если человека специально делать на заказ.

Гарри Уорнер изучал итоги проверки Линда снова и снова. Плюсом были его живость и сообразительность, сила и выносливость истинного атлета, к тому же он был выдержанным, независимым — такой человек не потеряет голову в тяжелую минуту. Он умел не выказывать своих чувств. У него не было душевных привязанностей, которые могли бы заставить его повернуть назад или забыть о долге. Он был легко обучаем, поражала легкость, с которой он схватывал и перерабатывал информацию. Минусом был его возраст. То, что ему едва исполнилось двадцать четыре, в глазах Уорнера, было недостатком. Он не доверял молодым — все они казались ему непредсказуемыми и безответственными. Правда, генерал Уильям Донован, руководитель СУ, этого мнения не разделял и предпочитал как раз молодых агентов. Доновану были нужны блестящие, энергичные молодые парни, умеющие, когда надо, быть и отважными, способными овладеть тактикой нападения. И Уорнер видел, что этим требованиям рядовой Джеймс Виктор Линд отвечал в полной мере.

Это в конце концов все и решило.

Тренировочный лагерь СУ располагался в горах Кэтоктин, штат Мэриленд. По восемнадцать часов в день три недели подряд новых агентов обучали ремеслу разведчика: шифровке, поведению на допросах, по специально разработанным тестам тренировали память. Новичков готовили к тому, что разведчик постоянно рискует быть обнаруженным. Их учили шпионажу, диверсиям и искусству выживать, учили пользоваться азбукой Морзе и чинить радиопередатчик, учили убивать бесшумно при помощи ножа или петли-удавки. Скоро они умели пользоваться оружием союзников и противника, — а что может быть важнее для разведчика во вражеском тылу? Умели прыгать с парашютом в любой местности, при любой погоде.

Как-то ранним октябрьским днем Линд с другими учениками разведшколы занимался техникой рукопашного боя. Инструктор продемонстрировал способ бесшумного убийства: легкое неуловимое движение тонкого, как скальпель, кинжала… И предложил Линду и еще одному курсанту повторить только что показанный прием. «Противник» Линда был вооружен кинжалом и ждал нападения, собираясь продемонстрировать новый прием. Однако Линд сам решил повергнуть противника и разоружить его. Он выдернул собственный кинжал и махнул им в такой опасной близости от другого курсанта, что едва серьезно не ранил его. Все случилось так неожиданно, что не только бывший с ним в паре будущий разведчик, но и другие курсанты онемели при виде разыгравшейся сцены, пораженные поступком Линда.

— Похоже, он покончит с кем угодно, не моргнув и глазом, — поделился с Гарри Уорнером инструктор. — Странный парень. Кажется, у него и впрямь ледяная кровь течет в жилах.

— Но ведь для того мы их и готовим, верно? — Уорнер зачарованно следил за разыгрывающейся всего в нескольких ярдах от него схваткой: Линд голыми руками уложил на обе лопатки сразу двух курсантов, да с такой легкостью, что Уорнер предположил, что Линд пришел к ним, уже владея техникой рукопашного боя.

— Линд не такой, как другие… — затянулся сигаретой инструктор. — С первого дня мы вбиваем в головы курсантов, что эмоции нужно контролировать, что в работе, к которой их готовят, не следует привычно полагаться на расхожие представления о хорошем и дурном. Но Линд… не думаю, что он вообще способен что-то чувствовать. Он просто действует, и все.

Уорнер усмехнулся:

— В деле он будет еще лучше.

— Иногда я сомневаюсь — человек ли он, — содрогнувшись, признался инструктор.

К концу обучения, когда по специально разработанным программам курсанты овладели сложнейшими операциями, начальству стало ясно, что в лице Линда СУ получило профессионального разведчика высшего класса — такого, каким он рисовался воображению суперагента Уильяма Донована, стоявшего у истоков Управления. Ни возраст, ни отсутствие опыта не мешали этому на удивление зрелому молодому человеку на голову обогнать всех. Вдруг открылось, что он способен, как хамелеон, быстро приспосабливаться к любым обстоятельствам. Похоже, он мог выжить, где угодно, благодаря лишь своей сообразительности. За три недели он освоил необходимые навыки, которые помогают приспособиться к неизвестной обстановке. В том числе овладел мастерством взломщика, надеясь, что оно поможет ему проникать во вражеские штабы и похищать из них важнейшие документы; до тонкости изучил все способы ведения диверсионной работы, — ибо хорошо усвоил, что диверсия, устроенная в нужное время и в нужном месте, может надолго обескровить врага. Он показал себя непревзойденным мастером в подделывании подписей. Но при всем при этом он обнаружил знания, которые не получишь в лагере СУ. Пожалуй, больше всего начальство поразило его умение делаться неузнаваемым, полностью менять наружность.

— Да тебя родная мать не узнала бы, — признался Уорнер, когда Линд появился перед ним в облике старика индейца. — Где ты этому научился?

Линд ухмыльнулся.

— У меня была одна знакомая девица — она работала гримером в Голливуде, на Метро-Голдуин-Майер, — объяснил он. — Она-то и научила меня искусству грима. Тогда я не придавал этому особого значения, просто хотел к ней подольститься. Мне и в голову не приходило, что это когда-нибудь пригодится.

Секунду-другую Уорнер рассматривал его, размышляя, есть ли предел одаренности этого человека. Кем был Линд на самом деле?

— Научитесь в совершенстве пользоваться радиопередатчиком, — втолковывал инструктор курсантам. — Как налаживать и как ремонтировать. Мало добыть информацию, ее еще надо суметь передать. Полно, точно — и как можно быстрее. — И пока остальные упражнялись в расшифровке кодовых сообщений, снова и снова сверяясь с шифровальными книгами, Линд уже легко и уверенно прочитывал сообщение за сообщением.

— Используйте фотоаппарат, — настаивали инструкторы. — Ценная информация часто бывает очень сложной, с множеством технических подробностей. Поэтому лучше не надеяться только на свою память — ей никогда не сравниться с фотографией. — И Линд научился пользоваться миниатюрным фотоаппаратом, специально сконструированным для агентов СУ, научился прятать катушки с отснятой пленкой так, чтобы их было трудно обнаружить, даже если его выследят и поймают.

— Вам придется забыть о честной игре и спортивных правилах, — вбивали в голову новоиспеченным разведчикам. — Забудьте обо всем, кроме того, что ваша страна ведет тяжелую войну. Не зевайте — иначе враг припрет вас к стенке. Убить или быть убитым, — зависит от вас самих.

Линд много думал об этом, уже вернувшись в казарму и лежа в ночной темноте на своей койке. Он представлял себе, что может произойти и как бы действовал лично он… Война, поразмыслив, пришел Линд к выводу, очень похожа на игру… Страшно дорогую и смертельно опасную, но все же игру с небывало высокими ставками.

Жизнь или смерть.

Линда и двух других агентов СУ сбросили на парашютах на севере Франции холодной ветреной ночью в начале февраля 1943 года. Они должны были оставаться там до тех пор, пока союзнические войска не разобьют врага. Под кодовым именем Единорог ему предстояло провести два с половиной года во Франции, главным образом в ее северной части под фиктивным прикрытием. Оказалось, что цель у него двойная: во-первых, собирать информацию о передвижении вражеских войск, сосредоточении важнейших военных складов и о планах нацистов в области сверхсекретного оружия и пересылать ее своему командиру по СУ Гарри Уорнеру, находившемуся во время войны в Лондоне; во-вторых, сотрудничать с французским Сопротивлением, снабжать его бойцов оружием и боеприпасами, которые сбрасывались с самолетов на севере, согласовывать их вылазки с продвижением войск союзников. Он сам возглавлял большую часть диверсионных актов, в основном на территории между Гавром и Парижем, и важнейшим из них был вывод из строя железной дороги, по которой шел непрерывный поток оружия и обмундирования немецким войскам во Франции.

Став разведчиком, Линд очутился в родной стихии. В этой игре он был игроком экстра-класса. Он испытывал ни с чем не сравнимый восторг, глядя, как взлетают на воздух мосты, по которым неслись в действующую армию вражеские грузовики с боеприпасами. Он изыскивал способы разрушить сразу несколько объектов. Часто ему удавалось одновременно разрушить мост с идущим по нему поездом, вывести из строя электролинии и нарушить движение военных кораблей по реке. Взрывчатка, специально разработанная для Стратегического Управления, с виду походила на такие невинные вещи, как мука, кусок угля или навоз, и позволяла разрушить любой подвернувшийся под руку объект. Но излюбленной его взрывчаткой был «крот» — приспособление, которое легко можно было прилепить снаружи поезда: взрыв происходил только тогда, когда поезд входил в тоннель.

Изобретательность и смекалка Линда не позволяли нацистам разгадать в нем вражеского агента, настолько ловко менял он каждый раз свой облик. Однажды, пустив под откос поезд, он преспокойно удалился из-под носа гестаповцев, не обративших внимания на потрепанного клошара — нищего бродягу, которых много слоняется по улицам французских городов. В другой раз он нарядился священником и, войдя в деревенскую церковь, рядом с которой находился немецкий штаб, поднялся на колокольню. А оттуда с легкостью перебрался в нацистскую цитадель и спрятал там бомбу с хитроумным устройством, которая разнесла здание на куски, прежде чем кому-то удалось спастись. В паре с другим агентом, известным под именем Минотавр, он умудрялся передавать информацию в Лондон совершенно необыкновенным способом. Взгромоздив на колеса громадную бочку, в каких развозят вино местные торговцы, они перегородили ее, наполнили вином лишь нижнюю часть, откуда оно разливалось через кран в днище. А в верхней части прятался Линд с передатчиком, он выстукивал сообщения, а его напарник, одетый уличным разносчиком, преспокойно разъезжал со своей бочкой по улицам. Когда приближался немецкий грузовик, он останавливался, для Линда это был сигнал тревоги, и он прерывал передачу. Так они дурачили немцев месяцами, снабжая разведку в Лондоне данными о передвижении войск противника и точной наводкой для бомбардировщиков.

Но самой лихой операцией Единорога во Франции был придуманный им способ проникновения во вражеские штабы с помощью пожарных. В то время пожарные части попали под юрисдикцию германских властей, и Линд дотошно выспрашивал Жюльена Армана, лидера французского Сопротивления (которого ради осуществления этого тоже еще надо было убедить согласиться на этот безумный план), о французских пожарных и о том, как они будут вести себя, чтобы не вызывать никаких подозрений. Только уверившись, что он просчитал все и никаких осложнений не предвидится, Линд приступил к осуществлению своего плана. Он брал маленькие зажигательные бомбы, служившие главной частью его уловки, и, разъезжая по городу, бросал одну из них в окно занятого нацистами здания. Вместе с группой вызванных пожарных Линд оказывался в здании и, пока те разматывали свои шланги, — хотя пожаров от зажигалок не было, — ухитрялся похитить важнейшие документы, до которых иначе ему никогда бы не добраться, и вовремя исчезал через окно или запасной выход. Гитлеровцы больше полугода потратили на разгадку этой шарады, но даже и тогда у них не было точных доказательств. Тем не менее всех пожарных арестовали и отправили на восточный фронт — разумеется, кроме одного, действительно ответственного за урон, нанесенный врагу.

Немцам так и не удалось установить личность этого мстителя; им казалось, что против них действует целая банда. Две версии, выработанные ими, лишь отдаленно походили на то, что происходило на самом деле. По одной из них диверсанты были из отряда «маки», объединившего французских патриотов; по другой ответственность за взрывы и кражи документов возлагалась на группу англо-американских шпионов. В глазах французов безымянный союзник рисовался народным героем, приходящим им на помощь в борьбе за победу над темными силами зла. Но даже для лондонских резидентов СУ — которые одни знали правду, — Единорог стал легендой. Неуловимый и могущественный, он, казалось, был способен вконец деморализовать и обессилить противника. Он доводил гитлеровцев до безумия — ведь они никогда не знали, откуда и куда будет нанесен следующий удар.

Руководители СУ могли только мечтать о том, чтобы таких людей было у них побольше.

— Мы внедрили своих двойных агентов в абвер, — объяснял Линд Жюльену Арману, — так что теперь они будут снабжать нас информацией несколько месяцев. Они дадут нам настолько точные данные, что Крауц нам поверит. И Гитлеру придется всерьез отнестись к донесениям, говорящим о том, что союзники начнут высадку десанта у Бордо.

— А откуда на самом деле начнется наступление? — поинтересовался Жюльен Арман.

— Из Нормандии. — Линд помолчал. — Так что, когда Гитлер сосредоточит свои силы на Атлантическом побережье, наши войска мощной волной накроют его со всеми его укреплениями с севера.

— Вы думаете, вторжение будет удачным? — Голос Армана звучал не совсем уверенно.

Линд усмехнулся.

— Не сомневаюсь. — Он скатал расстеленную на столе карту. — Это будет наш лучший удар — и, наверное, последний. Если союзники потерпят поражение, мы скоро все заговорим по-немецки, как фюрер.

— Те, кто выживет, — мрачно буркнул Арман.

В первую неделю июня 1944 года бойцы Сопротивления при поддержке войск союзников нанесли сильный удар по нацистам, чтобы, по возможности, вывести их из строя накануне высадки десанта. За семь дней — с тридцатого мая по пятое июня — отряды Сопротивления с помощью агентов разведки СУ уничтожили более восьмисот объектов стратегического назначения, включая поезда, грузовые составы и мосты на севере Франции. Они сделали все, что могли. Теперь им оставалось только ждать.

И молиться.

Утром шестого июня майор Фридрих Август барон фон дер Хайдте, командир шестой немецкой парашютной дивизии, дислоцированной в тридцати милях южнее Шербурга, увидел как будто приближение морского десанта, и когда он взобрался на колокольню церкви в деревушке Сент-Ком-дю-Мон, то обнаружил прямо перед собой корабли, заполонившие весь Ла-Манш, от побережья до самого горизонта. Немецкие войска были застигнуты врасплох, союзнические силы составляли пять тысяч транспортных судов, шестьсот боевых кораблей и десять тысяч самолетов, доставлявших десант к берегам Нормандии. Однако сильного огня не открывали. Мало кто знал, как на самом деле близка к провалу эта прекрасно подготовленная союзниками операция.

Нормандия стала одним из поворотных пунктов в войне. Меньше чем через год после нормандского десанта, седьмого мая 1945 года Германия безоговорочно капитулировала во французском Реймсе. Однако Соединенные Штаты продолжали отстаивать свои интересы в Тихом океане, и Линд был уверен, что скоро его и других разведчиков СУ перебазируют на Филиппины или другой аванпост в тихоокеанском бассейне, но этого не произошло. Шестого августа американцы сбросили первую атомную бомбу на Хиросиму; спустя три дня, девятого августа, вторая бомба была сброшена на Нагасаки. Разрушения в обоих городах описывались, как «опустошительные». Оружия такой разрушительной силы мир не знал.

Четырнадцатого августа на борту линкора «Миссури» генерал Дуглас Макартур подписал безоговорочную капитуляцию Японии. Когда эта новость разнеслась по миру, ей вначале не поверили. Затем на какое-то бесконечно долгое мгновение весь мир, казалось, затаил дыхание и молился. Тишину прорвало бурное, неистовое ликование. В Нью-Йорке и Лондоне толпы людей ринулись на улицы.

Война закончилась.

Глава 2

С окончанием войны СУ прикрыло свои операции, и Линд вернулся в Вашингтон безработным. Раньше он не особенно задумывался над тем, что будет с ним дальше, но теперь, когда наступил мир, отпала нужда и в разведчиках, вроде него, и потрясенный Линд осознал, что спрос на безработных шпионов невелик. По крайней мере, в его собственной стране. Разумеется, у него был диплом, который он успел получить как раз перед войной, столь резко переломившей его жизнь, но теперь он вовсе не был уверен, что сможет просидеть оставшиеся дни в какой-нибудь скучной конторе, отрабатывая положенные часы. Возможно, когда-нибудь, но не сейчас, когда он еще не остыл от напряженной схватки с немцами, где все решала изворотливость и смекалка, от нескольких лет, проведенных в оккупированной Франции, когда он все время ходил по краю пропасти. Ему нравилась такая жизнь, и понял он это только сейчас.

Как и многие американцы, сотрудничавшие с секретным управлением, Линд пришел в СУ с романтическими представлениями, что он борется за правое дело, что такие разведчики, как он, работают для того, чтобы изменить мир к лучшему. Хотя он и не был прекраснодушным идеалистом, как некоторые знакомые ему агенты, Линд тем не менее всегда считал себя патриотом. Он верил в американские идеалы и ценности. Но война основательно изменила взгляды тех, кто испытал все ее ужасы, ожесточила души. Для большинства из них война постепенно перестала быть ареной борьбы добра и зла — они просто должны были победить, чего бы это ни стоило. Победа — вот единственное, что имело смысл.

Для многих из них не было дороги назад.

За участие во французском Сопротивлении Линду вручили крест «За выдающиеся боевые заслуги». В тот день он впервые осознал, как много людей — состоятельных, влиятельных людей — готовы были жизнь положить за свою страну. Там были и отпрыски известных фамилий, вроде Квентина Рузвельта, внука самого Тедди, служившего особым представителем у Чан Кайши; звезды кино вроде Стерлинга Хейдена — как и Джон Гамильтон, он переправлял оружие югославским партизанам; были люди самых необычных профессий и свойств, вроде голливудского карлика Рене Дюссака по прозвищу Человек-муха, который сражался во французском Сопротивлении.

— Похоже, я в отличной компании, — тихонько шепнул Линд подошедшему к нему Гарри Уорнеру.

— Ты был одним из самых ценных наших агентов во Франции, — взглянул на него Уорнер. — Возможно, самым ценным.

— Н-да, — усмехнулся Линд, — думаю у СУ было немного таких безумцев, как я, которые выкидывали подобные фортели.

Уорнер умехнулся в ответ:

— Клянусь, ты заставлял меня подпрыгивать на стуле так часто, что я мозоль натер на заднице. В штаб-квартире СУ в Лондоне поговаривали, что по Единорогу плачет смирительная рубашка. Сколько раз мы волновались, что будет, если тебя схватят!

— Почему? — удивленно взглянул на него Линд.

— Было чертовски трудно догадаться, что ты замышляешь, какие идеи зреют в твоей голове, что ты совершишь в следующий раз. Для всех нас было загадкой, как ты ухитряешься каждый раз выпутываться. — Уорнер помолчал. — Ты нужен правительству, Джим.

— Зачем? — спросил Линд. — Война окончилась. Здесь, в Вашингтоне, не очень-то большой спрос на шпионов.

— СУ, видимо, будет восстановлено. А если так, ты должен вернуться в команду.

Морщины глубокими бороздами прорезали лоб Линда.

— Почему же…

— Есть сведения, что русские работают над созданием собственной атомной бомбы, — понизив голос, пояснил Уорнер. — Нам нужно знать их планы.

Линд вытаращил на него глаза.

— И вы хотите заслать агентов в Россию? — ошарашенно спросил он. — И при этом считаете сумасшедшим меня!

— Уже если кто и способен проникнуть в Россию и добыть необходимую информацию, так это ты, Джим, — подтвердил Уорнер. — Многие ли могли вырядиться в форму гестапо и отправиться прямехонько в его штаб? Если тебе удавалось одурачивать немцев, готов биться об заклад, что ты проделаешь то же самое и с русскими.

— Ты готов биться об заклад, ставя на мою жизнь, точно? — рассмеялся Линд. — А знаешь что, Гарри? Я недооценил тебя — нервы у тебя куда крепче, чем я думал.

— Признайся, Джим, — настаивал Уорнер, — ведь ты ничего так не хочешь, как снова оказаться в деле — в России или нет, безразлично.

Линд немного поколебался:

— Вот тут ты меня поймал. Я начинаю убеждаться, что клерка из меня не выйдет.

— Тогда мы записываем тебя?

— Что ж, записывай. Только скажи-ка мне одну вещь — что мне делать, пока дядюшка Сэм не решит, где и когда Единорог должен возобновить свою работу?

Уорнер с минуту подумал.

— Как ты полагаешь, временная работа в какой-нибудь конторе устроит тебя? — наконец спросил он. — Сотрудники прежнего управления анализа и исследований сейчас разместились в старых зданиях, где когда-то были лаборатории Национального института здравоохранения. Я, конечно, понимаю, это не совсем то, что нужно, но они могли бы помочь…

— Ты прав — это не совсем то, — кивнул Линд. — Но делать я могу все, что потребуется. Главное, чтобы это ни в коем случае не стало постоянным моим занятием, ладно?

Уорнер усмехнулся.

— Этого ты можешь не бояться, — успокоительно сказал он. — Я уже сказал тебе: ты очень нужен нам.

В последующие два года Стратегическое Управление сменилось вновь созданным Национальным разведывательным управлением, а затем Центральной разведывательной группой. Пока появлялись и исчезали эти организации, Линд оставался в Вашингтоне в тисках ненавистной службы, злясь на Уорнера, который словно забыл о своих обещаниях. Возложенная на него работа была хуже всего, что он мог себе представить, вернувшись в Штаты. Он не только не мог использовать то, чему его учили в разведшколе, — он не мог применить и знаний, полученных в колледже, где его готовили к карьере предпринимателя.

Вопрос был только в одном: что он ненавидит больше — торчать каждый Божий день в конторе или перебирать злосчастные бумажки? Боже, как он ненавидел канцелярскую работу! При этом в Управлении никто и не догадывался о его терзаниях, в служебных делах он вполне преуспевал, но еще больше преуспевал он в искусстве скрывать свои подлинные чувства и мысли. «После трех лет войны на боевом участке — уж этому-то я должен был научиться», — думал он в ожесточении.

Но сколько еще ему ждать, пока Уорнер не извлечет его отсюда, хотел бы он знать.

В 1947 году, озабоченные нарастанием «холодной войны» и усилением враждебности между Соединенными Штатами и Советским Союзом, чиновники административного аппарата задумались о возможности нового Перл-Харбора. В этом году конгресс принял Закон о национальной безопасности, которым создавалось новое ведомство — Центральное Разведывательное Управление, в чьи задачи входил сбор и анализ разведывательной информации. Новому ведомству разрешалось вмешиваться во внутренние дела иностранных государств, если это признавалось необходимым, но в то же время ему дали ясно понять, что заниматься подобной деятельностью в самих Соединенных Штатах они не имеют права.

«Похоже, что они не доверяют собственным сотрудникам», — подумал изумленный Линд.

Одной из первых акций ЦРУ была поддержка партизан в Восточной Европе, пытавшихся сдернуть Железный занавес. Линд влился в ряды партизан и занимался почти тем же, чем во времена французского Сопротивления. Через агентов ЦРУ партизаны получали оружие и финансовую помощь. Линд разрывался между Западной Германией и Италией, где ЦРУ начало выделять средства Христианско-демократической партии, стремясь обеспечить ей победу над коммунистами на выборах 1948 года. Тогда ему казалось, что правительство США готово пойти на все, лишь бы не допустить распространения в мире коммунизма.

Разъезжая по всей Европе, Линд приобрел новые привычки: полюбил дорогие вина, отменную еду и экзотических женщин, пусть и не всегда в таком порядке. Он обнаружил, что гораздо проще иметь дело с женщиной, которую он, скорее всего, никогда больше не увидит, которая уйдет от него без сожаления, чем с той, которая ожидает от него больше, чем он хочет — или может — дать. Ни с одной женщиной у Линда никогда не завязывалось продолжительного романа. Поскольку особых склонностей к анализу своих чувств — или их отсутствию — у него не было, он частенько подозревал, что эта его особенность связана с тем, что он вообще не знал женского, материнского тепла. Даже в детстве он рос без матери, без сестры, воспоминания о которых могли бы смягчить увлечения молодости. И когда он возмужал, он воспринимал женщин лишь как нечто, приносящее наслаждение, и вряд ли большее.

«Все только к лучшему», — думалось ему теперь. Ни времени, ни желания стать семейным человеком у него не было. Ему никогда не удавалось даже представить себя женатым, с парочкой детей где-нибудь в живописном предместье, в монотонной череде дней. Кроме того, почти вся его жизнь проходит за границей, а это не способствует укреплению семейных уз.

Лучше, решил он, жить холостым. Лучше и проще.

В Вашингтон Линд вернулся в феврале 1949-го, куда вызвал его Гарри Уорнер.

— Пора налаживать регулярные поездки в Россию, — сказал ему Уорнер. — Как стало известно, русские приступили к испытанию своей бомбы, и нам следует взять это под контроль.

— Попасть в Россию не так уж просто, Гарри, — возразил Линд. — НКВД держит под подозрением всех американцев, приезжающих в СССР. Если вдруг им покажется, что человек не является тем, за кого себя выдает, они тотчас выставляют его под любым предлогом. Нам едва-едва удается удерживать там наших лучших агентов.

— Сколько времени тебе понадобится, чтобы обзавестись сносным прикрытием? — спросил Уорнер.

Линд пожал плечами.