Помоги проекту - поделись книгой:
В восемь часов вечера Реджи принимал ванну. Сидя в белой ванне, наполненной горячей водой, он от нечего делать жонглировал зубными щетками и пел «Весь мир насилья мы разроем…»
В дверь ванной комнаты заглянул отец, который только что вернулся с плотины.
— Алло, Реджи, — сказал он, — я слышал ваш голос еще на веранде…
— Не правда ли, это хорошая русская песня? — спросил Реджи.
— Да, но это «Интернационал»…
Реджи был так изумлен, что даже уронил в ванну зубные щетки.
— Как жаль, что это большевистская песня, — сказал он, — у нее такой красивый мотив…
Больше он уже не пел «Интернационала», хотя мелодия этого гимна еще долго звучала у него в ушах.
Реджи теперь не скучал.
Ему было весело с Валей и ее товарищами.
Когда она приходила к нему, то они вызывали по телефону Мэгги Спринклер и Витю с товарищами и начинали играть в Робинзона или в «германскую» игру.
«Германская игра» заключалась в том, что всех надо было разделить на рабочих и гитлеровцев, которые ловили рабочих и мучили.
Но все хотели быть рабочими, и Валя говорила, что если кому-нибудь быть гитлеровцем, то уж, конечно, Реджи.
Они рисовали мелом на его спине фашистский знак и с визгом разбегались по сторонам.
Валя нравилась Реджи; она была совсем как мальчик. Один раз даже Реджи чуть ее не ударил за то, что она сломала самую лучшую его теннисную ракетку.
Как-то раз он заехал за ней в автомобиле.
Марта просила его съездить за иголками в Запорожье — город в двенадцати километрах от строительства.
Когда они проезжали по Турбинной улице, они увидели сидевших на заборе двух девочек и трех мальчиков. Каждый из них держал в руках по толстому щенку. Это были пятеро детей слесаря Фесаенко, большие приятели Вали. Увидев Валю в автомобиле, они стали приветствовать ее и поднимать кверху своих испуганных вислоухих щенков.
Вале захотелось покатать ребят, и она заставила Реджи остановить машину. Тот нехотя затормозил и, полуобернувшись назад, смотрел, как кабинка наполняется крикливыми мальчиками и девочками Фесаенко и их щенками.
Реджи был возмущен этим и сказал Вале, что он довезет ее товарищей только до угла, потому что отец не позволяет так перегружать машину.
Потом они высадили детей и быстро поехали по гудронированному шоссе, лежавшему между вишневыми садами и большими хатами деревни Вознесенки.
Чтобы показать, как он хорошо правит, Реджи поехал третьей скоростью, хотя отец строго запретил это делать.
Автомобиль чуть не сшиб телеги с дынями и шагавшего рядом с нею крестьянина в большой соломенной шляпе.
В Запорожьи они остановились перед кондитерской, называвшейся тут «цукерня», и выпили колючей сельтерской воды.
Целая толпа окружила автомобиль. Здесь были толстые старухи на искривленных каблуках, рабочие в синих комбинезонах, дети с обвисшими носками, девушки в кепках и ситцевых сарафанах, крестьянки с белоголовыми младенцами на руках.
Все они заглядывали в середину авто, восхищаясь бархатными подушками и хрустальной вазочкой для цветов.
Когда Реджи вышел из кондитерской в своих желтых брюках «гольф» и в песочном свитере с вышитым на груди зеленым попугаем, все смотрели на него так, точно это был не человек, а слон, вышедший из «цукерни».
«Какие дикари!» подумал Реджи, но он этого, конечно, не сказал.
Потом Валя покупала ему в кооперативе иголки, а он стоял и читал для практики русские объявления:
«Пролетарии Днепростроя, дайте своевременно ток стране!»
«Большой выбор красок Радуга».
«Здесь принимаются паевые взносы».
Обратно Реджи и Валя ехали без всяких приключений, и, когда приблизились к плотине, то вылезли из автомобиля и попросили милиционера за ним присмотреть.
Они стояли на маленьком деревянном мостике и смотрели, как Днепр бьется у подножья огромных быков, как с гулом и ревом бросается он в пролеты плотины, чтобы упасть вниз сверкающими двадцатиметровыми водопадами.
Над плотиной, на огромной высоте, прилепившись к железным фермам, работали электросварщики и клепальщики.
Одни из них, балансируя в воздухе руками, переходили по узкой железной полосе из конца в конец с таким равнодушием, точно шли по своей комнате. Другие с металлическими масками на лицах сидели и полулежали верхом на фермах, и под их руками вспыхивали синие огни электросварки.
Туман клубился над широкой рекой, смешиваясь с клубами паровозного пара.
Ажурные стрелы подъемных кранов и дерриков, все до одного, были подняты кверху.
— Посмотри, — сказала Валя — стрелы голосуют…
— За что же они могут голосовать?
— Ну, конечно, за то, чтобы поскорей выстроили Днепрострой.
Маленькие паровозики кричали на плотине все оглушительней. Там зажигались уже огни, и седая тяжелая пена водопадов отливала перламутром.
Люди, копошившиеся на плотине, казались отсюда такими маленькими, и как-то не верилось, что все эти огромные сооружения сделали именно они.
Валя объясняла Реджинальду, как будет все устроено на плотине и как будут опускаться щиты Стоннея.
Он все это знал и без нее, но ему хотелось проверить, правильно ли она будет объяснять.
— Знаешь, — сказала Валя, — когда будет мировая революция, то на Филиппинских островах мы устроим сад отдыха для трудящихся, где каждый сможет получить в день по десять кило винограда и тридцать апельсинов и даже больше. А Норвегию, наверно, превратят в детскую зимнюю базу, где будут ледяные стадионы и разные развлечения для детей всего мира. Когда они озябнут, они смогут на дирижабле полететь в Крым или в Италию и там обогреться на солнышке. Но китайчатам следовало бы давать больше винограда, потому что они всегда голодали. А всех капиталистов, которые останутся в живых, я переселила бы на какой-нибудь остров у северного полюса…
— А как же Америка? — спросил Реджи, обеспокоенный за судьбу своей страны.
— Вот этого я еще не знаю, — сказала Валя. — Может быть, Америку превратят в большой автомобильный завод, — добавила она не совсем уверенно.
Вале очень хотелось, чтобы Реджи стал пионером.
Но Реджи был уже три года бойскаутом и у себя на родине привык смотреть на пионеров как на бунтовщиков и своих врагов. Валя не любила, когда он надевал свой защитно-зеленый костюм скаута, черный шелковый галстук и маленькую шапочку в виде пирожка.
— Опять нарядился в свою фашистскую форму! — говорила, она. — К этому прелестному костюму, мистер Реджинальд, нехватает еще одной вещи — свастики, нашитой на рукав…
Реджинальд говорил, что бойскауты тоже помогают бедным, и надо только выбрать хорошего президента, который сумел бы наладить порядок в стране.
— Но разве ты не видишь, что все твои президенты бессильны перед кризисом, и неужели тебе нравится, что повсюду в капиталистических странах безработица и голод?!. А бойскауты твои защищают капиталистов, которые заставляют рабочих голодать.
Однажды Реджи сказал Вале, чтобы она взяла его с собой, когда пойдет в Хортицу навестить пионерский лагерь.
В знойный августовский день они отправились в Хортицу. По дороге Реджи сказал, что он не против того, чтобы все были счастливы и сыты, и если бы его приняли, то он бы, пожалуй, вступил в пионерский отряд; он даже знает русский «Интернационал». Он хотел бы дожить до мировой революции, чтобы можно было перелететь на дирижабле из Норвегии в Крым.
Они шли по шоссе к немецкому поселку у Хортицы, где был расположен пионерский лагерь.
По дороге им то и дело попадались загорелые геодезисты. Они возились у своих нивеллиров в кепках, надетых козырьками назад.
Мимо них по узкоколейке пыхтя пронесся паровозик, волоча за собой платформы с пустыми бадьями от бетона.
Девушка-машинист, черная от копоти, высунулась из окошка и улыбаясь кивнула Вале.
Над головой девушки к паровозу был прикреплен плакат: «Все силы на выполнение промфинплана!»
Реджи и Валя шли по берегу Днепра, между обломков скал, изуродованных взрывами.
Берег здесь был очень крут.
Тысячелетние замшелые скалы спускались почти отвесно в воды старого Днепра.
Отсюда как на ладони была видна вся огромная территория строительства.
Синий вздувшийся Днепр перерезал ее посредине.
На правом берегу — ровные геометрические линии поселков, нежно-зеленые пятна молодых парков, розовые кирпичные крыши американских коттеджей, столпившихся вокруг квадратной глыбы главного управления. Немного подальше — белое здание фабрики-кухни, напоминающее своими трубами пароход, выброшенный на сушу, за ним блестят на солнце застекленные корпуса механических мастерских.
Плотина похожа отсюда на огромный бетонный гребень, воткнутый в седые кудри Днепра, а металлические конструкции линии передач, железное кружево ее арок и виадуков кажутся отсюда легкими и воздушными.
Реджи и Валя свернули на узкую дорожку, которая шла над самой водой.
Это место славилось своим чудесным эхо.
Чей-то молодой голос кричал внизу, на лодках:
— Кто была первая дева-а?..
— Ева-а, — раскатывалось в скалах.
Они проходили мимо столбов с большими желтыми ярлыками, на которых череп и кости зловеще пронизаны молнией, и надпись тревожно кричит на двух языках:
«Не трогать! Не торкатысь! Смертельно!»
Но монтер, взлезший на один из столбов, вероятно, не боялся смерти.
Он висел, уцепившись за столб железными когтями, и чашечки изоляторов склонялись над его головой белыми гроздьями фарфоровых колокольчиков.
Парень лез вверх и кричал:
— Огэ-э!.. Выше, выше!..
Парень был, вероятно, опьянен воздухом, видом стройки, лежащей внизу, он был опьянен солнцем и ветром.
Реджи и Валя подошли к Хортице, когда солнце уже близилось к закату.
Село потомков немецких колонистов лежало в ложбине.
Вертящиеся крылья ветряных мельниц на пригорке, островерхие, крытые черепицей домики с аистами на крышах, немки в черных передниках, встречающие у зеленых изгородей своих коров с бубенцами на толстых шеях, — весь этот пейзаж был так тих и спокоен, что как-то не верилось, будто совсем рядом взрывают скалы, меняют течение реки и строят огромный город заводов.
Пионерский лагерь был разбит на опушке дубовой рощи. У подножья столетних дубов расположились белые полотняные палатки, на вершинах которых трепетали красные флажки. Когда с Днепра дул ветер, дубовые жолуди падали прямо с деревьев на полотняные крыши палаток, и можно было подумать, что это падает град.
Маленькая девочка в бумажной треуголке бегала на гигантских шагах. Немного поодаль, на расчищенных и усыпанных песком площадках несколько пионеров играли в крокет, гулко стукая молотками по деревянным шарам.
Мальчик в синих трусиках стоял, закинув голову, и трубил в поднятую кверху фанфару.
— Здорово, Валюшка! — крикнул он. — Что тебя не было видно? У нас сейчас сбор отряда, а после — ужин…
Пионеры сбегались со всех сторон. У девочек были мокрые волосы. Смуглые спины мальчиков были обсыпаны песком. Все они шли прямо с купанья.
Они обступили гостей и с любопытством разглядывали Реджи, его очки, его тщательно зализанный пробор, его свитер с зеленым попугаем.
Реджи тоже с любопытством оглядывался по сторонам. Ему очень понравилось местоположение лагеря, зеленая лужайка, огромные, корявые дубы, роняющие жолуди на крыши палаток, река, синеющая внизу под скалистым обрывом.
Пожалуй, это место было даже красивее, чем то, которое занимал лагерь бойскаутов в прошлом году в Калифорнии.
Но зато у бойскаутов были шикарные автоматически складывающиеся палатки, и уж, конечно, бойскауты не ели с железных тарелок, поставленных на некрашеные сосновые столы.
Пока собирались ребята, Валя тихо разговаривала с вожатым отряда, черноглазым комсомольцем Ароном, у которого голова была повязана мокрым носовым платком.
Среди ее быстрой русской речи Реджи уловил только несколько слов: «бойскаут», «буржуазная организация», «пионер».
Уже начинало темнеть, и мальчики разожгли костер под самым высоким дубом. Все ребята сидели у костра и пели странную песню, и Валя пела тоже.
Реджи только раскрывал рот, потому что он считал неудобным молчать, когда все поют.
Прислушавшись, к ритму песни, он стал подпевать припев:
Поделиться книгой: