Помоги проекту - поделись книгой:
Кандас – сорок с небольшим, она выглядит молодо, спортивного телосложения и довольно сильная, но это ничего не меняет. Она ложится в больницу для аутологичной трансплантации – внутривенного введения ее собственных (не пораженных раком) клеток. В этом и состоит главное отличие от аллогенной трансплантации, когда пациент получает клетки от другого человека, именуемого «донором». Аутологичная трансплантация, она же «ауто», связана с куда меньшими рисками, чем аллогенная трансплантация – «алло». Прогноз для людей с раком вроде того, что у Кандас, также обычно довольно хороший, так что объективно у нее гораздо меньше поводов для беспокойства, чем у многих других наших пациентов.
– Новый пациент, – говорю я Бет. – Нужно идти. Держи меня в курсе, – говорю я, не придумав ничего более оригинального, но Бет машет мне вслед рукой. Что ж, хотя бы хватило ума воздержаться от жалоб по поводу Кандас. Насчет мистера Хэмптона, правда, я тоже у нее так и не спросила. К счастью, время еще есть.
На сестринском посту я забираю распечатку с данными пациента, которую мне оставила старшая сестра. «Кандас Мур, – дразнящим голосом говорит администратор. – Ох, Ти, тебе сегодня понадобится дополнительная порция любви».
Я хмурю брови. «Ну, да…»
Администратор смеется, после чего добавляет чуть ли не шепотом: «Может быть, она припозднится. Остается только надеяться».
Вернувшись к своей рабочей станции, я задумываюсь о том, во сколько именно к нам прибудет Кандас, как вдруг мой телефон снова начинает пищать.
– Медицинская онкология, Тереза.
– Филдс ваш пациент? Это радиология. Из-за чего она здесь?
У него взволнованный, напряженный голос, и это немного сбивает меня с толку. Я ничего не понимаю. Я сообщаю, что знаю сама:
– У нее антифосфолипидный синдром, мы начали вводить ей внутривенно аргатробан…
– У нее в животе полно воздуха, – перебивает он меня. И снова мы возвращаемся к ее животу. Ничего не понимаю. – Это классический симптом перфорации.
Перфорации? У Шейлы перфорация кишечника? Не может быть – она ведь поступила из-за проблемы со свертыванием крови. Перфорация – это неотложный случай, когда в кишечнике образуется дыра, через которую его содержимое попадает в брюшную полость. Мне сложно вникнуть в его слова и в полной мере осознать всю серьезность происходящего. Шейла ведь мой «любопытный» с клинической точки зрения пациент. Я ожидала, что мы разберемся с ее нарушением свертываемости крови, изучив лабораторные показатели, сделав тщательные наблюдения и подобрав нужное сочетание лекарств, которые помогут взять ее болезнь под контроль. Перфорация кишечника же – проблема сугубо хирургического характера, и если ей и может что-то помочь, так это только скальпель.
Хирурги и медсестры живут в совершенно другом, отличном от нашего, мире. Мы работаем на этажах с лекарствами – они оперируют скальпелями в стерильных, хорошо освещенных комнатах. Мы собираем данные и размышляем, в то время как они проворно и ловко наших пациентов кромсают.
Есть один старый анекдот про отправившихся охотиться на уток врачей. Терапевт смотрит на летящую в небе утку и говорит: «Эта птица похожа на утку, она летает как утка и крякает как утка, таким образом, скорее всего, это действительно утка». Ему требуется столь много времени, чтобы удостовериться, что перед ним и правда утка, что он ее упускает, так и не успев прицелиться. В небе пролетает еще одна утка, и уже другой врач – на этот раз хирург – достает ружье и многократно стреляет по птице. Она падает на землю, хирург подходит к ней и смотрит на нее. «Ага, – говорит он, – это утка».
У нас на этаже онкологии и гематологии обычно не бывает пациентов хирургии – мы собираем данные и размышляем, в то время как они режут – однако, судя по всему, сегодня все изменится. Осознать всю многогранность ее диагноза не так-то просто. У Шейлы проблема со свертыванием крови, но не с перфорацией кишечника. Перфорация кишечника, однако, у нее тоже имеется. Мой мозг отчаянно пытается вникнуть.
– Не могли бы вы позвать резидента? – просит радиолог, и его голос кажется очень, очень отдаленным. Я все еще в ступоре, но теперь до меня дошло. У Шейлы перфорация – то есть разрыв кишечника. Пазл окончательно сложился.
– Да-да, – говорю я. – Я ему позвоню. – Я вешаю трубку.
Дело плохо. Когда я училась на медсестру, нас приучили бояться слова «перфорация» как огня, потому что ее сложно обнаружить и она часто приводит к летальному исходу. Я разыскиваю в своих бумагах номер интерна и пишу ему на пейджер, чтобы он срочно позвонил мне по телефону. Мне ужасно не по себе от того, что я даже не подумала о том, что у Шейлы внутри могут быть повреждения, однако, по правде говоря, правильно диагностировать так называемый «острый живот» – задача не из простых, и компьютерная томография является единственным достоверным способом проверить, поврежден ли кишечник.
Главную опасность представляет не сама перфорация кишечника, хотя его и нужно будет залатать хирургическим путем. Наибольшую угрозу здоровью и жизни Шейлы представляет содержимое ее желудочно-кишечного тракта, просачивающееся в брюшную полость. Наш организм внутри полностью стерилен, если не считать те его части, что открыты для внешнего мира, и хотя наполняющие кишечник человека бактерии и незаменимы для здорового пищеварения, при попадании туда, где микробам не место, они могут представлять смертельную опасность. В теплой и влажной среде брюшной полости Шейлы бактерии могут бесконтрольно размножаться, вызывая инфекцию под названием перитонит, который может перерасти в еще более опасную проблему – сепсис.
Сепсис провоцирует катастрофическую реакцию иммунной системы под названием ССВР (синдром системной воспалительной реакции). Эта аббревиатура может показаться довольно безобидной, однако на деле ССВР – нечто совершенно страшное. На последних стадиях сепсиса кровь начинает проникать в ткани организма, из-за чего в артериях и венах ее количество уменьшается. Из-за этого снижения общего объема циркулирующей крови у пациента падает давление. Давление может снижаться до тех пор, пока его окажется недостаточно, чтобы снабжать кровью все части организма. Когда это происходит, один за другим начинают отказывать и отмирать органы.
Чтобы понять, что именно происходит на последних стадиях сепсиса, представьте себе садовый шланг с отверстиями по всей его длине. При нормальном напоре воды он будет равномерно разбрызгивать ее вокруг, однако по мере снижения напора разбрызгивание начнет принимать более хаотичный характер. Когда же количество проходящей через шланг воды совсем уменьшится, то он попросту будет слегка подтекать, смачивая лишь землю под собой.
Ткани нашего организма подобны растущим на земле вокруг этого шланга растениям. Человек нуждается в постоянном орошении своих клеток насыщенной кислородом кровью – этот процесс называется перфузией, – чтобы поддерживать ткани организма живыми и здоровыми. Подобно тому, как засыхают на грядках кабачки и морковь, если их регулярно не поливать, клетки нашего тела страдают от недостатка кислорода, а когда уровень их кровоснабжения опускается ниже критической отметки, то они попросту умирают, точно так же, как это происходит с овощами в сильную засуху.
Сепсис – это проблема медицинского характера, однако ее нельзя решить только лекарствами – сначала хирург должен залатать отверстие в кишечнике Шейлы, чтобы у нее появился хоть какой-то шанс выбраться из этой передряги живой и невредимой. Она лежит в отделении медицинской онкологии с серьезной хирургической проблемой, а у нас мало опыта с такими междисциплинарными случаями при пересадке костного мозга. Из-за перфорации кишечника случай Шейлы явно выходит за пределы моей компетенции, равно как и за пределы компетенции ее лечащего врача, доктора Мартина.
И тут меня захватывает с головой чувство вины. Почему я всего этого не предвидела? Почему я не знала? У хорошей медсестры должна быть развита интуиция – я в этом просто уверена. Я прослушала живот Шейлы, однако, очевидно, мне следовало прислушаться более тщательно, более усердно поразмыслить над тем, что я делала. Мой мозг явно был слишком увлечен ее антифосфолипидным синдромом. Неужели я не задумалась о причине боли в животе у Шейлы, так как надеялась, что уход за ней поможет мне лучше разобраться в механизмах свертывания крови и редких заболеваниях крови? И не поэтому ли я так тянула с тем, чтобы послушать ее живот?
Что ж, я действительно узнаю много нового, только совсем не то, на что рассчитывала. Несколько лет назад в палате Шейлы у меня лежала пациентка, которая корчилась и стонала от сильнейшей боли в животе. Ее муж был еще тем крикуном – одним из тех, кто привык добиваться своего, перекрикивая всех остальных.
Так как оплата нашего труда напрямую зависит от отзывов наших пациентов и их родных, то медсестры обычно стараются не говорить людям, чтобы они «перестали орать, потому что это мешает мне думать».
Я вызвала по пейджеру клинического ординатора онкологии, потому что ее муж настаивал на том, чтобы ее осмотрел, как он выразился, «настоящий врач». Ординатор пришел, провел осмотр, и хотя ничто не указывало на необходимость проведения КТ, деваться ему было некуда. Независимо от результатов его осмотра этой женщине просто обязательно должны были сделать КТ, и она ее получила. Ее кишечник не был закупорен даже частично, и уж определенно никакой перфорации не наблюдалось. Рак сам по себе способен вызывать ужасные боли, и она только и нуждалась, что в обезболивающих, которые и без того просила в большом количестве.
Теперь я понимаю, что этот случай врезался у меня в память как яркий пример ничего не значащих криков и бешенства. Я совершила ошибку, приравняв громкость к страданиям, в первую очередь пойдя на поводу у воинственно настроенного мужа. Его вопли стимулировали мое беспокойство по поводу его жены, что было совершенно нормально, однако когда мы подтвердили, что кишечник его жены функционирует совершенно нормально – по крайней мере, если судить по КТ, – то я сделала этот случай своей отправной точкой, не удосужившись хорошенько поразмыслить над произошедшим. В той ситуации было много криков и никакой перфорации, следовательно – сделала я вывод, – настоящая перфорация должна сопровождаться еще большими стонами и криками.
Психолог назвал бы это реактивным образованием: из-за моей чрезмерной тревоги по поводу несуществующей перфорации кишечника я убедила себя, что если у кого-то на самом деле будет перфорация, то страшная боль не будет давать этому пациенту усидеть на месте. Теперь же я понимаю, как глубоко заблуждалась.
Если я чему-то и должна была научиться в больнице, так это тому, насколько мало мы все контролируем, будь то что-то хорошее или плохое.
Дороти вылечилась и теперь отправляется домой. Мистеру Хэмптону назначили ритуксан, и я переживаю, что он принесет больше вреда, чем пользы, ну или как минимум отправит его в интенсивную терапию. Кандас вообще не угодишь, однако, разумеется, я хочу, чтобы у нее все прошло хорошо. И вот теперь Шейла, на примере которой я рассчитывала научиться чему-то новому, оказалась неотложным случаем замедленного действия.
Мой телефон звонит. «Медицинская онкология. Тереза».
Это интерн. Она уже в курсе про обеспокоенного радиолога. «Прекратите давать ей аргатробан», – говорит она мне. Она звучит напуганной, либо же, подобно мне, чувствует себя виноватой, так как даже не предположила наличие перфорации. Это совершенно иррационально, однако среди работников здравоохранения есть люди вроде меня, которые думают, будто они могут быть всеведущими.
«Если мы прямо сейчас прекратим ей давать аргатробан, то понадобится еще несколько часов, чтобы полностью вывести его из организма. Только тогда они смогут ее прооперировать», – на этих словах она вешает трубку.
Я кладу телефон обратно в карман и думаю о том, кому придется рассказать Шейле эти ужасные новости. Мне? Я бы рассказала, однако у нас по-прежнему нет какого-то конкретного плана действий, и мне не хочется лишний раз ее нервировать, при этом даже не имея возможности объяснить, какие в ее распоряжении имеются варианты. К тому же я почти ничего толком не знаю об операции, которая ей потребуется.
Мой телефон снова звонит.
– Привет, это Питер. За Шейлой Филдс ты ухаживаешь?
– Да, – говорю ему я. Мой мозг уже почти полностью осознал всю серьезность ситуации. По телефону со мной разговаривает Питер Койн – старший хирург, по совместительству являющийся моим другом. Чаще всего люди про него говорят: «Я обожаю Питера Койна». Он опровергает распространенный стереотип по поводу того, что все хирурги чрезвычайно заносчивы. Он просто душка и большой поклонник дурных каламбуров, а также совсем неудачных шуток, над которыми я вечно безудержно смеюсь. Тот, кто назначил Питера хирургом Шейлы, сделал для нее доброе дело.
Мы познакомились с ним пару лет назад во время телефонного разговора. Он установил одному из моих пациентов хирургическим путем постоянный внутривенный катетер – трехпросветный катетер Хикмана, – и мне нужно было узнать, безопасно ли его использовать. Я была тогда совсем новенькой и еще плохо разбиралась в строгой больничной иерархии. Я принялась обзванивать всех подряд, чтобы узнать насчет катетера моего пациента, и кто-то посоветовал мне написать на пейджер доктору Койну, что я и сделала.
Мой простой вопрос, заданный решительным тоном:
– Можно ли использовать этот только что установленный катетер Хикмана? – Каким-то удивительным образом превратился в бессмысленную шутку, показавшуюся, однако, мне до жути смешной.
– Ну, я не знаю, – ответил Питер. – Мы сегодня ставим катетеры Хикмана или Дыркина? Если вам никто не смог сказать, безопасно ли им пользоваться, то, пожалуй, мне стоит устроить всем нагоняй.
Я была так поражена его неожиданным ответом, что разразилась безудержным смехом. Затем Питер стал серьезным и сказал мне, что катетер в порядке, что он обязательно отметит у себя в компьютере.
– Мы скоро будем готовы, но прежде мне хотелось бы поговорить с ее врачом, – говорит мне Питер по телефону сейчас. – Ты знаешь, как его зовут?
– Я знаю, как зовут ее интерна.
В трубке слышится натянутый смешок.
– Интерну это вряд ли окажется по зубам. Мне нужен ее лечащий врач.
Это уже совсем странно. Старшие врачи могут поговорить на совещании или в курилке, однако во время дежурства они общаются, кажется, исключительно через посредников в лице интернов или медсестер, либо передают друг другу записки, которые зачастую потом и вовсе не читают.
Мои беспокойства по поводу Шейлы еще больше усиливаются. К счастью, за дело взялся Питер, так что уже совсем скоро у нас будет план, да еще какой. Я вспоминаю растерянного лечащего врача Шейлы, доктора Мартина. Он был раздосадован тем, что ему дали пациента с заболеванием крови. Что ж, когда он узнает, как усложнилась ситуация Шейлы, то, пожалуй, окончательно потеряет уверенность в своей способности ей помочь.
– Ее лечащий врач – Николас Мартин из онкологии.
– О, я его знаю, – говорит Питер. В его голосе появилась какая-то новая нотка, но мне сложно понять, какая именно. – Я ему позвоню, – он вешает трубку.
Я смотрю на лежащее у меня на столе направление на госпитализацию. Лучше бы Кандас Мур не торопилась здесь появляться, потому что я уже теряю терпение, хотя Шейлу смогут прооперировать не раньше чем через четыре часа, потому что из-за аргатробана и без того непростая операция на брюшной полости стала бы гораздо рискованней. Так как этот препарат замедляет свертывание крови, то после любого пореза кровотечение останавливалось бы слишком долго, а чтобы ликвидировать перфорацию, нужно сделать весьма внушительный разрез. Кроме того, из-за избыточного веса у Шейлы довольно толстый слой подкожного жира в области живота. Очевидно, что риск обильного кровотечения слишком велик.
– Ты не имеешь ни малейшего понятия, как много крови вмещает в себе человеческий организм, – сказал мне как-то раз Мэтт, врач из интенсивной терапии, который сегодня утром разбирался с пациентом Норы, вспоминая, каково ему было наблюдать, как эта драгоценная жидкость безостановочно вытекает из тела пациента на больничный пол, а он ничего не может с этим поделать.
Шейла оказалась в неприятной ситуации. Пока мы ждем, чтобы аргатробан вышел из ее организма, бактерии в ее животе будут спокойно плодиться и распространяться. Время идет, и мы попросту меняем одну потенциальную причину для катастрофы на другую, однако здесь подобным мы занимаемся постоянно. Даже в современной медицине жизнь пациента часто оказывается на волоске. Я смотрю на часы: одиннадцать утра. Еще несколько часов мы будем смотреть и ждать.
Я захожу в свой компьютер, чтобы проверить, нет ли новых предписаний для Дороти, мистера Хэмптона или Шейлы. Все предписания заполняются в электронном виде, и медсестры узнают о них с помощью своих компьютеров. Пока не забыла, я отмечаю данное мне на словах интерном указание прекратить давать Шейле аргатробан, и я делаю для себя пометку отсоединить ее от капельницы, когда она вернется к нам на этаж. Это должно случиться с минуты на минуту.
Но зачем ждать? Я звоню в радиологию и прошу работающую там медсестру отсоединить капельницу с аргатробаном, а также сообщить Шейле, что план ее лечения несколько поменялся, пускай эта банальная фраза и нисколько не отражает всю серьезность сложившейся ситуации.
Телефон снова пищит. «Прибыла ваша пациентка», – своим оживленным голосом верещит администратор. Ох, как не вовремя. Не то чтобы я сейчас так сильно была чем-то занята, однако я переживаю по поводу Шейлы и слишком занята охватившим меня бесполезным чувством вины. Что ж, всем этим эмоциям придется подождать.
Я бегло осматриваю пустую палату посередине между палатами мистера Хэмптона и Дороти. Кандас с ходу начнет катить на нас бочку, если вдруг окажется, что там, с ее точки зрения, не все идеально. Я подавляю свое раздражение, когда вижу, как она появляется в сдвоенных дверях передо мной. Она катит за собой два дизайнерских чемодана – ей предстоит пробыть тут как минимум месяц. Ее прямые черные волосы весьма красиво уложены. Парик? Сложно судить.
Она широко улыбается, и я улыбаюсь в ответ, прекрасно понимая, что надолго ее доброты, скорее всего, не хватит. Ухаживать за ней – все равно что играть в шахматы. Приходится предугадывать ее эмоциональное состояние на несколько шагов вперед.
«Кандас. Значит, и правда пришло время для трансплантации».
Она обнимает меня и слегка хлопает по спине. Она пахнет цитрусами и дорогим шампунем. «Ну, первым делом пусть проверят меня красителем», – говорит она, и я смотрю на нее прищуренным взглядом, так как не понимаю, о чем она.
– Проверят красителем?
– Мой катетер не работает, – заявляет она. Ей поставили его несколько месяцев назад, и порой они действительно выходят из строя. Когда у нас возникают подозрения на неисправность катетера, то пациент отправляется в отделение интервенционной радиологии, где в катетер вводится краситель, после чего делается рентгеновский снимок. Это довольно-таки точный способ понять, не сместился ли катетер и должным ли образом функционируют все три его просвета.
– Я сказала им, что не позволю ничего мне вводить через этот катетер, пока его не проверят, и это должно произойти сегодня, прямо сейчас.
Я знаю, что мне следует просто с ней согласиться, однако мое любопытство берет надо мной верх.
– А что с ним не так? Может быть, мне промыть его, проверить, все ли с ним в порядке? – Катетеры устроены довольно просто, и в них не так много чего может поломаться.
– Нет, не нужно его проверять; он не работает! – взрывается она, чуть ли не переходя на визг. – Вы бы хотели, чтобы вам переливали кровь через неработающий катетер? Или чтобы в нем кто-то ковырялся?
– Нет, – говорю я, качая головой. Кто вообще тянул меня за язык? – Значит, сегодня?
– Да, я просто брошу в палате сумки и пойду прямиком к ним.
– А они вас там ожидают?
– Лучше бы ожидали, – говорит она. Я киваю и снова улыбаюсь.
– Позвольте мне вызвать санитара. Так как вы здесь в качестве пациента, то мы не можем позволить вам отправиться туда одной. – Поколебавшись минуту, я решаюсь ей объяснить: – Чтобы вас туда отправить, нам также понадобится ваша медкарта, так что, пожалуй, придется немного подождать, прежде чем все будет подготовлено. – Я стараюсь говорить милым, но при этом решительным голосом. Не прошло и пяти минут, как она тут, и мне уже нужно перед ней извиняться – нет уж, не дождется!
– Ой, да ничего, – живо говорит она, вновь став дружелюбной и разговорчивой. – Спешить некуда – скоро приедет моя кузина, и мы тем временем можем убраться в палате». Она демонстративно поднимает пакет для продуктов, и через тонкий полиэтилен мне видно, что в нем лежат две большие упаковки дезинфицирующих салфеток.
Мы заходим в ее палату, и один из своих чемоданов она кладет на кровать, а затем говорит мне, не оборачиваясь: «Я знаю, что у тебя полно дел, – можешь спокойно идти делать свою работу, а я тут расположусь».
В коридоре я встречаю Нору, медсестру мистера Кинга. Проходя мимо меня, она подносит руку ко рту и громко шепчет: «Кандас Мур».
«Хорошие новости быстро разлетаются, я погляжу?» – говорю я.
Дыши, – говорю я сама себе. Просто дыши. Чтобы вырабатывать энергию, нашему организму нужен кислород.
5
Бригада Койна
Мне нужно проветрить голову, и я направляюсь к сестринскому посту. Когда люди спрашивают меня, почему я решила перестать преподавать английский, чтобы стать медсестрой, наибольшее недоумение, пожалуй, у них вызывают моменты вроде этого. Вместо того чтобы находиться в больнице и переживать по поводу размножающихся в чужих организмах бактерий и лекарствах-убийцах, я бы могла обсуждать какой-нибудь роман с заинтересованной студенческой группой. В аудитории держать все под контролем куда проще, чем в больнице, а от моей работы на кафедре английского университета Тафтса не зависели чужие жизни.
Я поднимаю глаза и вижу на сестринском посту Питера Койна. Белый халат только подчеркивает его статный вид. Он высокий и спортивного телосложения, с короткострижеными седыми волосами. Он тут же начинает шутить с нашим администратором. «Кто-то сказал, что со мной пытались связаться, но у них не было
Ее привезли двое – блондин, с которым я уже виделась ранее, и невысокая женщина африканского происхождения с высокими скулами и длинными заплетенными волосами. У них обоих есть свои жизни, надежды, мечты, однако границы между нашими мирами редко когда нарушаются.
Каталка повернута от меня в сторону, так что Шейла меня не видит. Мельком взглянув на нее, я вижу пакет с аргатробаном, висящий на капельнице. Медсестра его отсоединила, подключив физраствор. Позже я проверю предписания в электронной системе и прослежу, чтобы интерн все отметил у себя.
Мне следует подойти к Шейле и объяснить ей, что происходит, однако вместо этого я украдкой показываю санитарам в сторону ее палаты. Я хочу, чтобы они вернули ее в кровать без моей помощи, потому что предпочитаю поговорить с ней после того, как все обсужу с Питером и вооружусь необходимой информацией.
Пожалуй, больничной системе следует всячески способствовать тому, чтобы пациенты как можно скорее узнавали тревожные новости.
Будь я на их месте, мне бы было неприятно понимать, что кто-то другой обладает секретной информацией относительно того, выживу я или нет, но решил ею со мной не делиться. С другой стороны, все же мне не хотелось бы, чтобы меня лишний раз пугали плохими новостями, если в них не до конца уверены.
Питер все продолжает шутить, однако я больше не могу ждать и перебиваю его: «Пойдем. Я переживаю по поводу своей пациентки».
Он перестает и смотрит на меня, тут же став серьезным. «Ее нужно положить в интенсивную терапию?»
Задумавшись ненадолго, я отвечаю: «Нет. Давление у нее в норме – состояние стабильное». Так как из-за плодящихся у нее в животе бактерий Шейле со временем будет только хуже – а больше всего мы боимся развития у нее сепсиса, – то чрезвычайно важно отслеживать ее давление. Прямо сейчас для нее хорошо, чтобы кровяное давление было нормальным или даже повышенным. Как только оно начнет падать – подобно снижению напора в садовом шланге, – мы сразу поймем, что ее состояние ухудшается.
Вместе с Питером мы направляемся в сторону палаты Шейлы. Я уже собираюсь зайти туда вместе с ним, однако студент-медик, что шел за нами следом, жестом показывает, чтобы я подошла к стоящему в коридоре компьютеру. Он хочет что-то спросить.
Ох уж эти бедные студенты. Они так усердно трудятся, чтобы поступить в мединститут, а затем попасть в больницу, однако никому нет до них дела. Частично из-за того, что никакой реальной пользы от них пока что нет – во всяком случае, на нашем этаже уж точно. Предполагается, что они должны учиться, и я уверена, что так и происходит, однако, насколько можем судить мы, медсестры, они
Я не знаю, почему студент решил, что объяснять ему премудрости наших программ входит в мои обязанности, и обычно я охотно иду навстречу, но только прямо сейчас момент совсем неудачный. Я сжимаю свои губы, стараясь сдержать раздражение, после чего стараюсь изо всех сил придать своему лицу нейтрально-любезное выражение. Пускай сейчас он ничего и не смыслит, однако в один прекрасный день станет полностью состоявшимся врачом, и мне хотелось бы дать ему понять, что с медсестрами можно и нужно дружить.
Он хочет, чтобы я объяснила ему две мелочи: как смотреть результаты анализов, а также где найти отчет радиолога по Шейле. Господи, они что, совсем ничему не учат студентов, прежде чем отправить их на практику в больницу? Всего через пару лет они станут резидентами, практикующими медицину на настоящих пациентах, однако такое ощущение, что до тех пор никто не собирается им сказать даже, где находятся туалеты.
Несмотря на свою явную нервозность, этот парень довольно милый. Получив ответы на свои вопросы, он направляется в палату Шейлы, и я иду следом за ним, как вдруг мой телефон звонит. Это Люси, фельдшер – она хочет предоставить мне самую последнюю информацию по поводу выписки Дороти. Нужно скорректировать дозировки кое-каких ее препаратов, так что это займет немного больше времени, чем предполагалось.
«Хорошо», – я кладу трубку и подхожу к двери, однако мой телефон снова звонит.
«Это Трэйс Хэмптон, сын Ричарда Хэмптона». У него приятный и четкий голос, и он просит меня не начинать давать его отцу ритуксан, пока он сам не приедет в районе трех. Я смотрю на часы – одиннадцать утра. С учетом того, что предписание составлено пока не было, с этим не должно возникнуть проблем.
«Хорошо», – говорю я ему.
Затем телефон звонит снова. Это интерн Шейлы, та девушка с длинными волосами с пробором посередине, что улыбнулась мне, чтобы дать понять, что мы с ней на одной стороне.
– Что происходит? Никто ничего мне не сказал.
– Хирургическая бригада уже на месте, – объясняю я ей. – И я отсоединила капельницу с аргатробаном. Больше у меня никакой информации нет – ну разве что о том, что мы не будем переводить ее в интенсивную терапию.
– Можешь меня набрать, как только что-нибудь выяснишь?
Поделиться книгой: