Жажда

Поэтому я сказал только:

– Все равно будьте начеку.

– Само собой.

Доктор не выглядел испуганным, но заметно посерьезнел. Должно быть, мой рассказ произвел на него сильное впечатление.

Закончив завтракать, мы отправились на станцию и сказали смотрителю, что готовы ехать. Он позвал конюха и велел ему запрячь наш экипаж.

– Я пойду проведать кучера, – сказал Мериме. – Надеюсь, он проспался.

Доктор отправился в помещение, занимаемое конюхами, а я поднялся к себе в номер, чтобы проверить, все ли вещи у меня уложены. Собственно говоря, я практически ничего не доставал, но, как справедливо заметил мой спутник, лучше перестараться.

Взгляд мой упал на пятирублевку, по-прежнему лежавшую на тумбе возле Библии. Мне не пришло бы в голову взять ее себе, если бы не странность, произошедшая ночью. Интуиция подсказывала, что важно не выпускать билет из виду. С другой стороны, мысль о том, чтобы положить эту бумажку в карман, вызывала у меня отвращение. Мне казалось, что она может превратиться во что-то мерзкое, перебирающее тонкими суставчатыми лапками. Помедлив, я все же переборол себя, быстро сложил банкноту пополам и сунул ее в карман.

Тогда я смутно представлял, зачем это сделал. Вероятность того, что эта купюра может послужить какой-либо уликой, была ничтожной. Я даже не был уверен, что ночное происшествие мне не приснилось. Но привычка, выработанная на должности следователя, приучила меня внимательно и бережно относиться к странностям – какими бы невероятными и необъяснимыми они ни казались.

Перед тем как выйти из номера, я положил в карман сюртука револьвер. Я очень надеялся, что оружие мне не пригодится, но чем черт не шутит? С тех пор как я поступил на полицейскую службу, оно не раз спасало мне жизнь. Не было ничего странного в том, что я привык иметь его под рукой.

Когда я спускался по лестнице, до меня донесся приглушенный крик. Мне пришлось остановиться и прислушаться. Спустя несколько секунд вопль повторился. Теперь у меня не было сомнений в том, что это возглас ужаса и отчаяния.

Я бегом спустился на первый этаж и направился в другое крыло почтовой станции. По дороге я снова услышал крик, а затем какие-то причитания.

Оказавшись в темном коридоре, я вдруг понял, что именно сюда отправился доктор, чтобы проведать нашего кучера. Мерзкий холодок пробежал у меня вдоль спины, стянул кожу на затылке. В левой руке я держал небольшой чемодан, который собирался взять с собой в карету, правой выхватил револьвер и двинулся по коридору, стараясь ступать по возможности бесшумно и прислушиваясь к каждому звуку.

Откуда-то доносилось бормотание, прерываемое всхлипами. К нему скоро присоединился спокойный, рассудительный голос – словно один человек увещевал другого.

Вдруг дверь в конце коридора со стуком распахнулась настежь. Из нее вывалился тощий, почти лысый человек в мешковатых штанах и свободной рубахе. Он сделал пару шагов и уставился на меня, выпучив глаза. Револьвера сей персонаж не замечал.

– Найдите господина Инсарова! – донесся из распахнутой двери повелительный голос Мериме. – Попросите его принести мой медицинский сак. Кажется, у меня не заперто.

– Ясно, доктор! – отозвался лысый человек, икнул и двинулся на меня, слегка покачиваясь и поминутно хватаясь за стены.

– Что там происходит? – окликнул я его, когда он почти поравнялся со мной.

От человека пахло кислятиной, потом и лошадиным навозом.

Он поднял на меня воспаленные глаза, опять смачно икнул, ткнул крючковатым пальцем в распахнутую дверь и сказал:

– Одному мужику нечисть приснилась. Лекарь пытается привести его в божеский вид. Мне велено…

– Принести саквояж доктора, – перебил я его.

– Нет, найти какого-то господина Инсарова, – возразил человек.

– Это я, можешь не затрудняться.

– Да? – Мой собеседник глупо ухмыльнулся. – Ну, тогда это… принесите, барин, лекарю его сак.

– Непременно, – сказал я, убирая револьвер в карман.

Мой визави в очередной раз икнул и двинулся дальше по коридору, не знаю зачем. Я же быстрым шагом прошел в номер, занимаемый доктором, взял знакомый саквояж и понес его по назначению.

Наш кучер лежал на лавке, застеленной каким-то старым армяком, и имел самый жалкий вид. Видимо, его мучило похмелье. Вдобавок лицо бедняги выражало крайнюю степень растерянности и даже отчаяния. При моем появлении он резко вскинулся, и глаза его расширились от страха.

– Лежи! – резко приказал Мериме и насильно уложил кучера обратно.

Он обернулся, увидел меня и воскликнул:

– Как вам это нравится? Сей молодчик валяется здесь и не желает выходить, оттого что ему, дескать, привиделся дурной сон! – Мериме буквально кипел от гнева. – Можно подумать, нас везет кисейная барышня, а не здоровый мужик, который способен влить в себя за вечер пять-шесть кружек самого крепкого местного пива!

Я подумал, что, скорее всего, напиток был гораздо более крепким, нежели пиво, а кучер жалобно застонал.

– Господин доктор, вы не видели того, что явилось мне! – проговорил он хрипло.

– Естественно, нет! – заявил Мериме и презрительно фыркнул. – Потому что я не напивался вчера до такого состояния, чтобы мне во сне являлись черти!

– Не черти, – возразил кучер, скривившись, как от зубной боли. – Это была мара! Говорю вам, эта мерзкая тварь тянула из меня душу! – Он вдруг совершенно по-детски разразился плачем.

Мериме закатил глаза.

– Истерика, – пояснил он, кивнув на кучера.

– Она хотела меня убить! – выпучив глаза, заорал кучер, пытаясь ухватить Мериме за рукав.

– Лежи смирно! – прикрикнул на него Мериме. – Я сейчас сделаю тебе укол. Обещаю, кошмар сразу покажется не таким уж и страшным.

– Скорее, доктор! – простонал кучер, повалившись на подушку.

Он и вправду выглядел обессиленным и даже нездоровым. Лицо побледнело, черты заострились, под глазами темнели круги, а губы покрылись восковой коркой.

– Что тебе приснилось? – спросил я, садясь на стул рядом с лавкой и окидывая взглядом убогую комнату, в которой, судя по всему, ночевали еще по меньшей мере двое. Одним из них был, должно быть, тот самый икающий субъект, которого Мериме отправил на мои поиски.

Кучер замотал головой.

– Нет! – проговорил он со слезами в голосе. – Не заставляйте меня ничего рассказывать, господин следователь! – Страдалец зажмурился. – Я не хочу вспоминать! Это была мара, точно она!

Кучер трясся всем телом, руки его судорожно сжимались и разжимались. В какой-то миг мне показалось, что на кровати распростерся не человек, а огромная хищная птица. Чтобы отогнать видение, я качнул головой и бросил взгляд в крошечное окошко, настолько грязное, что оно едва пропускало свет.

В углах теснились какие-то тени, потолок нависал так низко, что, встав на цыпочки, можно было коснуться его макушкой. С балок свисали связки лука, чеснока и различной сушеной зелени. Вдоль стены красовались гирлянды вяленой рыбы, нанизанные на тонкую бечеву. Как люди умудряются спать в подобных местах? Ничего удивительного, что им снятся кошмары. Особенно с перепоя.

Кучер принялся что-то бормотать. Прислушавшись, я понял, что он читает «Отче наш». Жидкая бороденка подрагивала, губы кривились, а рука лихорадочно осеняла распростертое тело крестным знамением.

Мериме взял свой саквояж.

Кучер сел на кровати. Взгляд у него был испуганный.

– Колоть, значит, будете? – спросил он с явной опаской.

Мериме молча подошел к табурету, поставил на него саквояж, раскрыл, достал пузырек со спиртом и клочок ваты.

Кучер нехотя закатал рукав, обнажил жилистое волосатое предплечье. Доктор привычным движением протер вену на локте, затем вернулся к саквояжу, извлек из него шприц, наполнил его какой-то жидкостью из склянки, вытащенной оттуда же. Кучер закусил губу и зажмурился, когда Мериме ввел в вену иглу.

– Все? – спросил он, едва доктор отошел от него. – Почти не почувствовал. Словно комар укусил.

Мериме убрал шприц и протянул кучеру вату.

– Приложи на пару минут, – велел он.

– Он сможет ехать? – спросил я с надеждой.

– Конечно, – ответил доктор, защелкнув саквояж. – Через несколько минут ему станет лучше, и он отправится за нашим багажом. А пока приляг-ка, любезный, – сказал врач кучеру. – Дай лекарству разойтись по организму.

Я посмотрел на нашего возницу с сомнением. Мне не верилось, что он сможет так скоро прийти в себя. Тем более если доктор ввел ему успокоительное.

Мериме не торопясь набил трубку и закурил. Воздух в комнатушке, и без того спертый, едва ли не мгновенно наполнился сизым дымом. Я невольно закашлялся.

– Идите наружу, – посоветовал Мериме. – Дальше я сам справлюсь.

Я не стал говорить, что он и до сих пор великолепно обходился без моей помощи.

Я вышел на улицу, присел на низенькую скамейку, показавшуюся мне чуть чище остальных, достал из кармана платок и вытер лицо.

По двору расхаживали куры и индюшки, мелкие и невзрачные. Они принадлежали, очевидно, станционному смотрителю. Из конюшни доносилось ржание. Несколько черных мух пролетели мимо меня и опустились на лужу помоев, темневшую возле крыльца.

Пара мужиков с явными признаками похмелья бродила перед зданием станции. Еще двое осматривали кареты.

Сосед нашего кучера, попавшийся мне в коридоре, тоже был здесь. Он стоял возле повозки, держал в руках хомут и, кажется, пытался вспомнить, для чего тот предназначен.

Я взглянул на небо. Оно, как обычно, было чистым – ни облачка, ни тучки, ни малейшей надежды на дождь. Проклятая засуха! Я ослабил галстук, еще раз вытер испарину.

Прежде чем убрать платок в карман, я расправил его на колене и аккуратно сложил. В углу красовалась моя монограмма, вышитая темно-синей нитью. У меня таких было с собой полдюжины – подарок сестры, страдавшей сильным нервным расстройством и пребывавшей в лечебнице. Дуня сама украсила платки вензелями. Доктор утверждал, что это свидетельствует об улучшении ее состояния. Дай-то Бог. Впрочем, мне и самому казалось, что в последнее время взгляд сестры стал куда более осмысленным, а в речи даже наметилась некоторая связность.

Говорят, дарить платки – к слезам. Наверное, Дуня никогда про это не слыхала.

Скрипнули ступени, и с крыльца спустился Мериме, с удовольствием попыхивающий трубкой.

– Кучер отправился за багажом, – сообщил он. – Скоро поедем.

– Как? Он уже позабыл о своих страхах?

– Нет, просто взял себя в руки.

– Мне казалось, что он на грани истерики.

– Он ее успешно перешагнул, – сказал Мериме и усмехнулся. – Теперь наш возница в полном порядке. Грубой натуре не требуется много времени, чтобы прийти в себя. Подобные субъекты в психическом отношении куда устойчивее нас с вами.

– Меня удивляет, что он так быстро отошел от морфия, – сказал я. – Я думал, что успокоительные лекарства клонят в сон.

Мериме взглянул на меня с лукавой улыбкой и спросил:

– Какого морфия?

– Того, что вы ему вкололи.

Доктор рассмеялся и проговорил:

– Мой дорогой Петр Дмитриевич, морфий я трачу только для того, чтобы облегчать боль. Понимаете? Чисто физическую, которая бывает подчас нестерпимой. Неужели я стал бы тратить его на пьянчужку, которому приснился кошмар?

– Что же вы ему дали?

Мериме махнул рукой и ответил:

– Ничего особенного. Питательный раствор.

– И это подействовало? – Я был поражен. – Так быстро?

– Как видите. Немалое значение имеет психологический эффект. Кучер, как и вы, решил, что я дал ему морфий. Он знает, что опиат должен успокаивать – вот ему и полегчало. – Мериме довольно улыбнулся.

В этот момент на крыльце появился кучер. Он тащил наш багаж.

– Ну что, как самочувствие? – весело поинтересовался Мериме.

– Гораздо лучше, доктор, – прокряхтел кучер, направляясь к нашей карете. – Спасибочки вам. Дай Бог здоровьица.

– Не за что, – отозвался Мериме, попыхивая трубкой.

– И после этого вы скажете, что медицина – не шарлатанство? – решил я его поддразнить.

Доктор приподнял брови и осведомился:

– Я разве не помог пациенту?

– Помогли, – был вынужден признать я. – Результат налицо.

– Тогда в чем дело? – Мериме пожал плечами. – Какие могут быть претензии ко мне?

– А как насчет его похмелья? – спросил я, наблюдая за тем, как кучер укладывает вещи.

Один чемодан он уронил, другой никак не мог поднять на нужную высоту.

– Я дал ему немного спирта. Разбавленного, конечно.

Из дверей станции вышел Никифор Бродков и направился к нам. Мы обменялись приветствиями.

– Я увидел из окна, что вы собираетесь в дорогу, – сказал лесничий извиняющимся тоном. – Я все еще могу воспользоваться вашей добротой?

– Конечно, – ответил я, хотя мне очень хотелось придумать какую-нибудь отговорку.